Часть 4. Васятка

– Ой, больно! Ой, не надо! Ой, хватит! Простите! Я больше не буду! Хватит же! Не могу больше! – верещал тоненький детский голосок. – Не хватит. Я сам знаю, когда хватит. – Тятенька, родной, миленький! Пожалей! Больно! – Ну и правильно, что больно. А зачем я тебя секу, если б не больно? Истошные крики и гулкий бас встретили Васятку в сенях, и он запнулся, не решаясь идти дальше. Но дядька Фрол пнул его в спину, втолкнув в избу. Глаза подростка невольно уперлись в ужаснувшую картину. На скамье, отодвинутой от стола, было растянуто маленькое тело. Во взгляде девчушки, повернувшей голову и заметившей вошедших, вспыхнула отчаянная надежда. Погасшая со словами мужика, держащего в лапе пучок розог: – Погодите, пока я работу закончу. Визг раздался снова. С торцов скамьи стояли на коленях парни, держа малышку один за руки, а второй за щиколотки голых ножек, и тянули каждый к себе. Платье, задранное выше пояса, обнажало исхлестанную попку, на которую продолжали мерно падать свистящие розги. – Тятенька, прости! Тятенька, не надо! – Надо. Чем крепче высеку, тем крепче запомнишь. – Я нечаянно! – За нечаянно бьют отчаянно! – Тятенька, я больше не буду! – Конечно, не будешь. Сколько раз говорил "не бегай"?! Сколько раз говорил "ходи чинно"?! А ежели снова все яйца раскокаешь, так сегодняшняя порка тебе лаской покажется! – Ууууу! Еще несколько свистящих ударов, и мужик бросил розги на пол. Рыдающая девчушка сползла со скамьи и, не переставая рыдать, поцеловала мужику руку: – Спасибо за науку, тятя. – Ну, то-то же. Иди читай благодарственную молитву. Девочка обошла стол и шлепнулась на колени перед образами, затянув: "Благодарим Тебя, Господи Боже наш, за все благодеяния Твои..." Парни меж тем поднялись, подвинули скамью к столу, собрали с пола прутья и обломки, бросив их в печь, и вынесли в сени бочку с розгами. Мужик сел на лавку и посмотрел на Васятку: – Ну, иди сюда. Испугался? Зря. Ибо сказано: "Розга и обличение дают мудрость; но отрок, оставленный в небрежении, делает стыд своей матери". Вечером еще одной поркой полюбуешься. Ежели раньше никто не сподобится, – погрозил пальцем в сторону детей, на которых Васятка только теперь обратил внимание. – Дай-ка посмотрю на знак, – мужик потянулся рукою и отвел рубаху с плеча Васятки, развернув его к себе спиной. – Добре. Нельзя нашей кровью разбрасываться. *** Сколько Васятка себя помнил, он жил в приюте при сельской церкви. В небольшом относительно селе отец Евлампий руководил и церковью, и приютом, и церковно-приходской школой. В последнее время в приюте было восемь детей: шесть мальчиков и две девочки. И хотя сельчанам пороть своих отпрысков отец Евлампий запретить не мог, ведь и прямь слова про розги имеются в священном писании, но сам детей никогда не сек. Говоря, что тело человеческое есть сосуд для души и дано человеку во временное пользование. А стало быть, негоже его портить неаккуратным обхождением. Как если бы хозяин дал тебе напиться чистой и свежей воды из праздничной посуды, а ты эту посуду стал намеренно царапать и пачкать. Наказания отец Евлампий придумывал душеспасительные: бить земные поклоны перед иконами, читать "Отче наш" по многу-многу раз, молиться Господу час напролет, прося наставить на путь истинный. Так что росли приютские чадами благочестивыми и добронравными. Все службы, хоть заутреню, хоть вечерню, стояли в храме, как положено. Пели в церковном хоре. Учились в школе: чтению, письму, счету и закону божьему. Ходили одетые скромно, но чисто и аккуратно. Регулярно мылись в бане. И о пище телесной отроков, отданных ему на попечение, отец Евлампий не забывал. Если не пост, то на завтрак было яйцо, каша и кисель, на обед хлеб, суп и овощное пюре со стаканом простокваши, ужина не было, но на вечер стакан молока и хлебец. И два раза в неделю – мясное. То есть куриный суп или щи с мясом, а после к пюре кусок вареного мяса или курицы. В пост, конечно, ни мяса, ни яиц, ни молочного не положено. Можно только рыбу. Зато по праздникам и жареная курица, и блины со сметаной и медом, и пасха, и куличи, и сбитень... Вясятку привели к отцу Евлампию года в три. Нашли его в кустах при дороге. Мальчик знал только, что зовут его Вася. И что у бати его было много детей и большой дом. *** Дом и впрямь большой. Не только одна изба большая, в которой, оказывается, никто не спит, кроме маленьких детей на печи, а еще комнаты есть, и наверху горница, и чердак еще, а внизу подпол и там запасы хранятся. А во дворе конюшня, и хлев, и птичник, и огороды, и сад, и сарай для всякого инвентаря, и дровница, и своя баня. А за деревней луга, и пашня, и лес, и речка. А сама деревня прям огромная! И в ихней же деревне у отцовых братьев дома. И четыре из его сестер тут же замужем. Но это Васятка всё потом узнал – братья показали и рассказали. Братьев, кстати, семеро, самый младший еще в люльке, и шесть сестер. И матушка снова ребеночка ждет. А отец кто-то важный у них. Не то чтобы типа старосты, а род какой-то важный. Васятка толком не понял. Хотя ему еще дядька Фрол рассказал. А нашел его дядька случайно. Был в том селе, где Васятка в приюте жил, по торговым делам. И как раз банный день случился. А Васятка уже взрослый, так что с мужчинами в бане мылся. И дядька Фрол увидел у него на плече знак. И сразу интересоваться стал, что, мол, за пацанчик? Ну, ему и рассказали. А знак на плече их родовой, всем детям делают сразу после года. Дядька у себя на плече тоже показывал такой знак. А у других семей в ихних местах тоже знаки – только другие. И он с отцом Евлампием потолковал, взнос щедрый в церковь сделал в благодарность, и увез Васятку, сказав, что это его племянник. Они на ярмарку ездили в тот год и потеряли ребенка. Искали-искали – не нашли. Решили, что украли. *** Сразу баню истопили, Васятку в баню отправили, с братьями старшими, чтобы попарили хорошенько. Место показали, где он будет спать. Одежду на первое время у братьев взяли, у него-то с собой была только одна смена кроме того, что на нем. Да и одежда другая. У него простая, из холстины некрашеной, а у братьев рубашки и с вышивкой, и красные, и штаны широкие, синие, суконные, и ноговицы, и пояса атласные... Выкупали, расчесали, принарядили... Пошли ужинать. Васятка удивился очень: праздник не праздник? На столе и пироги, и калачи, и соленые грибочки, и простокваша, и квас, и сбитень, и ягоды просто так в больших мисках – ешь и пей, что хочешь. Наелся... аж осоловел. Никто из-за стола не встает, сидят, разговаривают. Кто-то квас попивает, кто-то ягодой лакомится. И тут из сеней входит парень, взрослый совсем. И вид у него такой... Помятый и виноватый. Вошел и остановился. А отец спрашивает, насмешливо так: – Неужто выспался?! – Угу. – Протрезвел? – сердито теперь. – Протрезвел. – Ты хоть помнишь, что творил, ирод? – Смутно. – Ах, смутно! Ну так я тебе напомню. Скидывай портки, ложись на лавку. Васятка аж задохнулся от удивления. Парень-то совсем взрослый, мужик, можно сказать. Даже бородка слегка курчавится – коротенькая совсем, правда, но всё же. И такого пороть? Да при всех? Парень же подошел к лавке, что вдоль стены прилажена, штаны спустил, рубаху задрал и лег. А отец вылез из-за стола, достал из-за голенища нагайку и пошел к парню. Обернулся на Васятку: – Обещал я тебе вечером показать еще одну порку? Ну вот. Иди сюда. Васятка осторожно приблизился. Остальная семья сидела за столом как ни в чем не бывало. Нагайка – это не розги. След не только сразу вспухает толстым воспаленным валиком, но и покрывается россыпью мелких кровяных капелек. С другой стороны, молодой мужчина – не маленькая девочка. Лежит смирно, молча. А отец приговаривает: – Не умеешь пить, не знаешь нормы – не пей! Это же надо, к соседям во двор залез, из свинарника свинью выволок. Она визжит, выдергивается, а он ее в пятачок целует, Настенькой называет. Я научу тебя со свиньями целоваться! Шкуру спущу! Бьет и бьет, бьет и бьет, ни кусочка нетронутой кожи не оставил. Парень с лавки не сразу подняться смог, пошатывает его. – Спасибо, батя, за науку, – руку целует. – На здоровье. Иди, читай благодарственную молитву, после ко мне подойдешь. Васятка так и смотрит ошалело, как парень к образам вокруг стола топает, бухается на колени, басит потихоньку: "Благодарим Тебя, Господи Боже наш, за все благодеяния Твои..." Потом возвращается к отцу. А тот наставляет: – Возьмешь окорок и бутыль самогона, и два платка цветастых, из тех, что я с последней ярмарки привез. Пойдешь к соседям, скажешь: "Батя велел кланяться". Потом падай в ноги и кайся, что виноват, и готов, мол, хоть любую кару принять, хоть отработать чем захотят. Пока сосед не позовет меня мировую выпить, на глаза мне не попадайся. Кыш! *** – Соседушко! – раздалось вскорости, и из сеней заглянул, вероятно, тот самый сосед. – Пойдешь смотреть, как я твово Ваньку драть буду? – Вестимо. И отец всех погнал вслед за соседом. У Васятки сердце так и зашлось. Куда еще Ваньку драть, если отец с него и так шкуру спустил? Но пошел вместе со всеми. До плетня между соседями. А со стороны улицы у соседского двора уже народ собираться стал, не так чтобы много, но и не мало. Ребятня на деревья залезла. Несколько мужиков, пара стариков, четыре солидные матроны, три смущающихся парня рядом с десятком пересмеивающихся девок... Во дворе мнется весь красный Ванька, рядом поигрывает нагайкой ехидный сосед, переглядывается кучка детей и молодежи, на крыльце баба на сносях и сердитая девица... Из сарая два парня выволокли скамью и поставили на свободном месте. Сосед речь толкнул, что будучи пьяным Ванька оскорбил Настасью, и многие в деревне то видели. Что поначалу Настя и слышать про Ванькины извинения не хотела, потом требовала его судить деревенским сходом, на что Ванька, собственно, не возражал, но сошлись, что вопрос не заслуживает всеобщего внимания и достаточно будет выпороть Ваньку на глазах у тех односельчан, кому оно интересно. Так что смотрите, люди добрые. Ванька поклонился на четыре стороны, сказал, что вину свою осознает полностью и готов искупить, и просит прощения у всех, кто видел его непотребное поведение, и особливо у соседей – у Настасьи и у родителей ее. Штаны приспустил, рубаху задрал, и на лавку лег покорно. Настасья – Васятка так понял, что это та девица на крылечке – как увидела поротую задницу Ваньки, губу закусила. А сосед сдернул с Ваньки штаны пониже колен, а рубаху закатал аж до подмышек. И ну его нагайкой охаживать! Сначала всю спину расписал, после бедра. Васятка подумал, что сосед Ваньку пожалел, решил по уже поротому не бить, но не тут-то было. Покончив со спиной и бедрами, впился в задницу так, что Ванька на каждый удар дергался. И ничего удивительного, вспухшая кожа лопалась под ударами и кровь аж брызгала из-под нагайки. И в какой-то момент Ванька просто сомлел. Васятка так перепугался – думал, что убили брата. А вокруг все вроде спокойные стоят. Правда, у отца желваки ходят, а матушка к губам платок прижимает. Васятка дернулся, сам не зная чего: то ли к Ваньке, то ли сбежать со двора вовсе. А кто-то из братьев, Васятка их еще не запомнил, сжал его плечо, пробормотал: "Дядя Степан в своем праве". А те, что за забором на улице стоят, те и вовсе – кто болтает, кто смеется, кто семечки лузгает. Васятке от всего этого плохо. А во дворе соседском тамошние парни ведра притащили. Два ведра воды на голову Ваньке вылили, он и очухался. Васятка подумал, что, всё, Слава Богу. Ан, нет. Ванька лежит как лежал, а сосед, дядя Степан, стало быть, опять давай нагайкой махать. Наконец Настасья крикнула: – Отче! Хватит уж! Я его простила. – А ты, мать, как? – повернулся изверг к крыльцу. – Ладно. Всыпь еще десяток, да покрепче, что ты его ласкаешь, ну и хватит с него, – нахмурилась баба, что рядом с Настей. Влепил сосед еще десяток и говорит: – Митрий, забирайте свово оболтуса. Мы его простили. Васяткины братья кусок плетня отодвинули и к соседу во двор ломанулись. Рядом со скамьей раскатали кошму, на нее Ваньку переложили и потащили к себе. Мать и сестры за ними в дом помчались. А отец шею гнет: – Спаси тебя Бог, Степан! Когда Ванька оклемается, сам придет земно поклониться и за науку поблагодарить. – Пошло бы только на пользу, дурной он у тебя. А мы что? Мы ничего. Кто старое помянет... – А сыновья твои зла на Ваньку не держат? – посмотрел отец в сторону молодых. – Нет. Пусть его. Он за свою глупость сполна ответил, – пробурчал один из парней. А дядя Степан говорит: – Заходи, сосед. Выпьем мировую. Отец и пошел к ним. Все в том дворе в дом потянулись. Меж тем на улице сельчане расходиться стали. Да и сумерки подкрались. Свои плетень поправили и тоже повернули к дому. И Васятку за собою потащили. *** Страшно Васятке. Что за жизнь такая?! Лучше бы дядька Фрол не находил его. Хоть и богатый дом у Васяткиного отца, а всё лучше в приюте было.