Ч.3. Глава третья

Уже почти год я живу один. Я сам переехал в мамин домик в деревне. Не хочу, чтобы жена и сыновья видели меня таким. Дело об исчезновении Меланьи до сих пор не закрыто. Но нет никаких движений. Все остановилось. И это нельзя назвать ожиданием. Это нынешнее настоящее - не ожидание. Чего ждать? Но и жить так, как раньше, для меня невозможно. В один день, когда я понял, что злюсь на Марию за то, что она встает утром, собирает мальчиков в школу и везет их туда, возвращается, делает уборку, готовит, что-то отвечает по работе через интернет или телефон - она теперь работает из дома - созванивается с кем-то, потом едет забирать мальчиков из школы и отвозит их на их дополнительные занятия… Когда я понял, что она продолжает жить и меня это злит, злит, что она не легла пластом на кровать и не отказалась от жизни и деятельности, настолько сильно по ней ударила утрата, а этого нет. Когда я понял, что меня злит, раздражает в ней эта выдержка, эта витальность, эта стойкость, настолько бесит, что хочется сказать - да ты никогда ни меня, ни её, Меланью, нашу дочь не любила!.. Когда я понял, что могу это сказать своей жене, матери своих детей, любви всей моей жизни, сказать и порвать с ней из-за сказанного мной, а не сделанного что-то ей, я уехал из дома. И поселился в домике, который когда-то купил своей маме. Здесь много напоминает мне о моей девочке, о Меланьи. У неё с моей мамой были особенные отношения. Мама всё время говорила то, что не принято было озвучивать в нашей семье: о высшем предназначении и правильном поведении хорошо воспитанной омеги в обществе. А Меланьи эти разговоры были интересны. Наверное, она слушала бабушку и ей казалось, что это рассказ о том, как воспитывали раньше благородных девиц дворянского происхождения в благородных пансионах. Мы с Марией понимала, что все это по-большей части полная чушь, желаемое выдается за действительное, но ни разу не подвергли сомнению слова моей матери, не уронили ее авторитета в глазах внучки. Нам казалось, что эта безобидная сказка о предназначении омег, об их обязанности служить своему альфе и семье, созданной ими двумя, что эта ложь не будет иметь подпитки в реальной жизни и так и останется сказкой, как о благородных рыцарях и прекрасных дамах - все уже в курсе, какие там были рыцари и дамы, но никто же не выкидывает из библиотек “Тристана и Изольду”. В деревенском доме даже больше, чем в нашей квартире было еще аромата моей дочери. Особенно, в ее комнате, где до сих пор пылились ее альбомы, краски, книги, многоэтажные коробки с бусинками в ячейках. Ее одежда в шкафу и в комоде… Ее фотоаппарат, который я забрал из квартиры сам не знаю для чего. Кухня тоже хранила смешанные мамин и Меланьин ароматы - мама пыталась передать нашей дочери свои кулинарные и кондитерские тайны и привить навык готовить вкусную, не всегда полезную, скорее праздничную, чем повседневную еду. Я так и не понял, получилось ли это у нее, потому что приготовленное они объявляли как “наш шедевр” и было непонятно, сколько в этом или том пирожном или сложном закусочном салате сделано самой Меланьей. Моя собачка Дуня умерла в первый год приезда мамы, через несколько месяцев после исчезновения дочери, прожив счастливую жизнь длинною в двадцать четыре года. Похоронена она в саду за домом, на ее могилке я посадил березку - все-таки она была метис далматина, ну и это дерево символ нашей страны, покинутой мной когда-то родины, хотя и растет по всей северной и центральной Европе. Итак, Дуни нет и мне незачем выходить из дома. Некого выгуливать. Я могу по несколько дней перемещаться по комнатам и этажам, не выходя на воздух. По утрам я встаю. Поздно, но встаю. Умываюсь и бреюсь. Просматриваю новости через телефон. Так как нет главной для меня новости, то все остальное происходящее в мире мне неинтересно. Иногда прибираюсь в доме. Иногда просто лежу. Чаще хожу по дому и саду. Редко выхожу на улицу, исключительно за продуктами и алкоголем. Здесь, в этом доме я встретил пугающую меня дату - двадцать четвертое февраля. День пропажи моей дочери. Годовщина. Самое страшное время суток для меня это вечер. Когда спускается на землю сумрак, я начинаю завывать. Я не сразу это понял. Но потом услышал себя как будто со стороны. И мне стало страшно. Единственное, что меня спасает от этого страха - алкоголь. Я уже давно перешел какую-то черту в этом, мне теперь, чтобы не слышать того, как я вою по потерянной дочери, по потерянной моей жизни, по потерянному всему, что было у меня до этого, теперь мне надо выпить почти литр крепкого, неразбавленного ничем алкоголя. Водка, бренди, виски - вот, что я закупаю, когда хожу в магазин. Заказать это, как еду с курьером, нельзя. Даже на кассе самообслуживания с таким набором всегда надо пригласить кассира или другого служащего супермаркета, чтобы он снял ограничения и я оплатил покупку. Деньги до сих пор у нас с женой есть. Были большие сбережения. К тому же время от времени переиздаются труды моего дедушки по мировой мифологии. И мои книги тоже. Агентство по журналистским расследованиям, хозяином и руководителем которого я до сих пор являюсь, работает под начальством моего помощника и тоже приносит доход. В какой-то момент я понял, что могу так прожить всю свою оставшуюся мне жизнь, тихо и незаметно для этого мира спиваясь от горя. Итак, каждый вечер я пью. Основная задача - напиться до беспамятства. Утром я не помню, как лег в кровать, но просыпаюсь всегда в кровати, даже не на диване в гостиной. Чтобы не очнуться случайно от собственного воя и не привлечь внимание немногочисленных соседей в деревне, я включаю громко телевизор с какой-нибудь музыкой или фильмом. Даже не пытаюсь чем-то наполнить свой мозг, чем-то занять, получить какую-то информацию. Просто шум в комнате. Просто фон. Я выхожу на улицу. День. Осень. На днях была годовщина маминой смерти. Мы встретились с Марией и мальчиками на кладбище. Пойти и куда-то посидеть, пообщаться, я отказался. Мне нечего сказать им. Когда будет что-то, я сообщу. Так и сказал. Мария меня обняла и отпустила. Сажусь за руль своего "Ауди". Уже немолодая машинка. Когда я проходил техосмотр? Не просрочен ли еще? Еду в супермаркет. Я не скупердяй, но лучше закупаться алкоголем в таком проверенном магазине, чем ночью покупать не пойми что в маленьком магазинчике, почти ларьке, где все почти в два раза дороже. Паркуюсь. Захожу в зал с тележкой. Помимо алкоголя мне нужны еще продукты. Поддерживать себя в нормальном состоянии, кормить и ухаживать за собой даже в том минимальном формате, как сейчас, это очень утомительно. Мне хочется выпить прямо здесь, спрятаться, забыться, но приходится выбирать спагетти и сыр. Я давно уже не покупаю мясо, рыбу, птицу, овощи. Нет желания возиться с едой и готовкой. Когда-то я на протяжении двадцати пяти лет следил за своим, потом Марии, а потом и всей нашей семьи питанием. Готовил вкусную и обязательно полезную еду. Бегал, слегка качался и тянулся, занимался единоборствами. Все это, так же как и насыщение себя эмоциями, впечатлениями, знаниями оказалось бессмысленным. Я никогда не думал, что меня может сломать. Оказалось - исчезновение моего ребенка. Моей дочери. Меланьи. Окутанный такими мыслями, спрятанный в них, как в кокон, я подхожу к кассе. – Herr Larsky? - слышу я голос. Поднимаю голову. Уже за кассами, явно расплатившись, стоит парень лет двадцати-двадцати трех. – Guten Abend, Herr Larsky. - радостно говорит он мне и протягивает руку. - Schön, dich zu sehen. Ich wusste nicht, dass du in ... wohnst. Meine Eltern wohnen auch hier. Я силюсь вспомнить этого парня омегу, а он омега, но тщетно. Скорее всего, это один из моих бывших студентов. Для студентов преподаватели что-то значат, с ними у них связано много эмоций и переживаний. Преподаватели же мало различают и запоминают своих студентов. Особенно по именам. Как-то я сказал в аудитории, что могу вспомнить своего бывшего студента только если весь мир кричит его имя, если его имя на первых полосах всех газет и на всех билбордах. То есть, если он стал успешным, влиятельным и знаменитым писателем, журналистом или общественным деятелем. Видимо, этот парень пока еще не достиг такого уровня. – Guten Abend. Entschuldigung, - я решил просто признаться, что не помню его - ich kann mich nicht an Ihren Namen erinnern. – Es ist ok, - он не расстроился и продолжал все также лучезарно, во весь рот улыбаться. - Ebi. Ich bin Eberhard. Sie haben uns über die Besonderheiten des investigativen Journalismus belehrt. Vor vier Jahren. An der Universität. – Ach ja. Mein Lieblingsthema, - когда это было, подумал я, как в прошлой жизни. - Und wie geht es dir? Haben Sie Ihr Studium schon abgeschlossen? Arbeiten Sie als Journalist? – Es hat sich alles ein wenig verändert, - он улыбался и улыбался, как будто то, что он меня встретил была большая удача для него. - Ja, ich habe einen Universitätsabschluss. Aber ich beschloss, dass ich weiter studieren wollte. Und woanders leben. In einem Monat gehe ich für ein zweijähriges Praktikum bei einer kleinen Zeitung in New York in die USA. – Wunderbar! - я уже расплатился картой на кассе, сложил, немного смущаясь обилием водки, все в пакет и был готов на хорошей ноте закончить эту нечаянную встречу. - Was gibt es Schöneres für einen jungen Absolventen, als in seinem Fachgebiet zu arbeiten und zu reisen. – Sicherlich. Ich freue mich, dass Sie meine Leistungen schätzen. “Ничего я не оценил. Сказал общую фразу, как принято говорить взрослым людям маленьким деткам, закончившим учебный год с хорошими отметками.” Я злился и знаю почему - надвигались пугающие меня ранние сизые сумерки. Осенью они всегда не самое приятное время суток, жутковато, но теперь для меня сумерки и вечера кошмарны. И не только осенью. В любое время года. Парень шел рядом со мной. Я повернулся и в упор разглядел его. Время любезностей закончилось. Длинный, моего роста, но уже, тоньше чем я и мягче. На голове копна крупных темно русых кудряшек, но волосы по шее не спускаются. Широкий рот с большими губами. Нос, ну, так себе, скорее смешной, чем красивый, длинный, но не широкий и не такой узкий, как мой. Неопределенного цвета большие светлые глаза. Он напоминал какого-то мультяшку. А в целом был милый, даже немного кукольный. “Наверное, тусовщик.” - почему-то грустно подумал я. Мне никогда не было жаль уходящей молодости. Мы жили с Марией настолько насыщенной жизнью, что даже не замечали, что взрослеем, становимся важными семейными людьми с карьерами и перспективами. Старость накрыла меня с бедой. Я остановился попрощаться. Дальше надо было отыскать свою машину на парковке. ...... Утром я проснулся после очередной ночи с бутылкой водки. Я уже давно привык к таким дозам, поэтому у меня даже не бывает того похмелья, с которым я познакомился в первые дни своего запоя. К тому же я уже знаю, что не надо бодяжить никакими соками или лимонадами отличную водку, пить ее надо чистой, запивая водой уже после рюмки, ну, или закусывая, если не хочется быстрого опьянения, но он как раз и есть уже давно моя цель. Я помылся в ванной, почистил зубы и спустился вниз, пора было чем-то себя покормить. На диване в нашей маленькой гостиной в домике сидел мой вчерашний собеседник, бывший студент мой. Как там его? Эби, да. Эберхард. Он сидел, повернувшись ко мне спиной, но явно слышал, что я или кто-то другой спустился по лестнице и остановился за ним. Неспеша Эби оторвался от чтения журнала, который явно нашел у нас в гостиной же и повернулся ко мне. – Доброе утро, Герр Ларский. – Доброе. Как ты здесь оказался. – О, извините, Герр Ларский, - начал лопотать он, уже вставая с дивана и полностью повернувшись ко мне. - Мне вчера показалось, что с вами что-то не так. Я приходил вечером, но в доме уже не горел свет. И я позволил себе проверить вас утром. Рад вас видеть в полном здравии. – Нет никакой необходимости меня проверять, - начал раздражаться я. - Совершенно никакой! – Да, конечно, - начал оправдываться Эби. - Просто мне вчера показалось… – Тебе показалось! - холодно, даже грубо, отрезал я. Было очевидно, что вчера от молодого омеги не скрылось ни количество бутылок водки в моей тележке, ни общий мой вид, хотя в супермаркет я поехал трезвым. Я прошел на кухню, налил себе из бутылки с минералкой и выпил стакан воды. Настроение и без того каждый день отвратительное, стало еще хуже. Прошел в гостиную, сел на диван, на котором до этого сидел Эби, а теперь он стоял посреди первого этажа, между гостиной, столовой и кухней и только поворачивался за мной, как подсолнух за солнцем. Не было желания быть любезным хозяином, все мое поведение и внешний вид говорили лишь об одном - уходи. Поэтому для меня самого стало неожиданностью то, что произошло дальше. – Ты не в курсе, наверное, но без малого почти два года назад у меня бесследно исчезла дочь. Наша Меланья. Пятнадцать лет. Девочка, омежка. Села на автобус в Гамбурге до этой деревни и больше ее никто не видел. Возникла пауза. Я, сам от себя не ожидавший таких откровенностей, сейчас понадеялся, что молодой человек скажет что-то утешительно-извинительное и уйдет. Но он продолжал стоять на том же месте. – А еще через полгода после этого умерла моя мать, - решил добавить трагизма я, люди не выносят чужой беды и он вот-вот сбежит. - Я привез ее из России, чтобы она, еще не старая омега, последние десять-двадцать лет своей жизни провела с нами, а тут такое горе. Ее сердце не выдержало. Эби вздохнул, но снова не подал голоса. – После этого,- решил добить я, - я начал пить, да-да, пить и ушел из семьи. Все, как я сказал и что я сказал имело лишь один подтекст: уходи, ты сейчас здесь лишний, мне не нужен никто. И Эби понял это, подошел к дивану, я подумал, что сейчас он скажет слова утешения и уйдет. Но он присел на пол, на колени передо мной, сидящем на диване. Смотрел мне прямо в глаза немного бегающим, пульсирующим взглядом. – Я понимаю. Это тяжело. Но надо найти силы жить. И после этих фраз, на которые я уже был готов серьезно разозлиться, попрощаться с ним, и выставить его за дверь, он потянулся ко мне и легко поцеловал меня в губы открытым ртом. Я обалдел. Эби отстранился, нахмурившись. Посмотрел на меня. И, наверняка думая, что совершил глупость, хотел встать и наконец уйти. Но во мне что-то перещёлкнуло. Я обхватил его затылок, притянул к себе и жадно начал его целовать, углубляя поцелуй, раздвигая его зубы языком и проникая в него им. Начал языком обследовать его рот, нашел его язык и стал накручивать вместе с ним какой-то танец. Мы оба тяжело задышали, не скрывая возбуждения. Эби встал, разорвав поцелуй, но только для того, чтобы быстро сняв свой свитшот, сесть мне на колени и теперь наброситься на меня с поцелуями. Он целовался так, как будто хотел высосать из меня всю печаль и раздражительность, наполнить меня чем-то своим, воздушным и нежным. Посасывал мне губы, залезал в рот языком, чтобы там щекотать кончиком его мне десны и небо. А когда отрывался от меня, переводил дыхание, глядя мне в глаза, смаргивая своими, то оглаживал мне кончиками пальцев скулы, брови, веки, подбородок, даже по моему носу прошелся пальцами. В какой-то из этих длившихся и длившихся моментов, я понял, что хочу большего, но не знаю, как начать и не знаю, захочу ли продолжить и как далеко готов зайти. – Подожди, дай я сниму рубашку. - прошептал я прямо в губы мальчику. Откинулся на спинку дивана и не отводя взгляда от лица Эби, расстегнул манжеты и снял рубашку через голову. Я видел, с какой жадностью и желанием он стал глядеть на мой торс. За последние пару лет накаченные ранее кубики и рельеф мышц немного сдулись, но все равно мое тело было нормальным, сильным и подтянутым. Он стал трогать мой торс в разных местах кончиками пальцев, не отрывая их от моего тела, рисуя какие-то узоры на мне, время от времени поглядывая мне в лицо, проверяя - нравится ли мне. – Нравлюсь? - прямо спросил я. – Очень, - это было сказано откровенно, он склонился к моему соску, явно желая взять его в рот, но на миг остановился, чтобы сообщить мне: - на втором курсе я был влюблен в вас, Герр Ларский. И дальше он начал мучить меня, рассасывая мне сосок, водя своим языком то по кругу, то широкой и мягкой чашечкой вылизывая мой сосок, то засасывая его губами. Второй сосок он в этот момент мял мне пальцами, то щипая, то придавливая указательным и делал такое движение, будто вдавливал кнопку звонка, но при этом еще и совершая круговые движения. Я подумать не мог, что у меня настолько чувствительные соски. Мне захотелось ласкать его. Я заставил его встать, поставив между своих ног, и начал лизать, рисуя тоже какие-то узоры своим языком на его мягком, лишенном кубиков и накаченной твёрдости животе, а рукой дотронулся до его уже вставшего члена. Эби застонал и согнулся, упершись в мое плечо рукой. Я выпрямил его и, глядя на него снизу, стал расстегивать ремень на его джинсах. Он стоял, положив мне руку на плечо, а другую опустив, немного улыбался и смотрел так, будто говорил - раздень меня, давай! И я раздел его, стянул с него джинсы сразу с трусами, спустился еще ниже и помог ему снять кроссовки и джинсы окончательно. Он переступил через них и оказался полностью голым передо мной. Я снова сел на краешек дивана. Он стоял голый, тонкий и нежный, полностью везде гладкий, со стоящим среднего размера членом прямо у меня перед лицом. ”А мальчик знает толк в гейском сексе. В отличии от меня.” - пронеслось в моей голове. Я взял в рот его член и сам застонал от удовольствия. Никогда не думал, что головка члена так приятно касается своей гладкостью внутри рта. Немного пососал и, сделав вакуумный поцелуй головке, отпустил его с неприличным чмоканьем, едва переводя дыхание от возбуждения. – Хочешь меня? - улыбнувшись шире, спросил он. – Да, - я решил, что так будет правильно. - Но я не знаю, как это делать. Он уже было решил вскинуть в удивлении брови, но вовремя спохватился, сохранил веселое и лукавое мальчишечье выражение лица. Потом он потянулся к краю дивана, где лежал его рюкзак. Недолго рылся в нем - один внутренний карман у него явно был под особые нужды. Вытащил флакон смазки с ягодным вкусом и упаковку презервативов. Кинул рюкзак на пол и в сторону. – Со мной можно как с женщиной, - мягко, без какого-либо выражения, сказал он. - Только надо растянуть и смазать. Он отложил презервативы на диван, открыл флакон смазки, взял мою ладонь и выдавил немало на нее. Все это поглядывая мне время от времени в глаза. Мне было легко от его бесстыжести и какой-то детской игривости во всех действиях. Он снова сел мне на колени. Растер смазку мне по пальцам. Завел мою руку себе за спину. Я сам, освободившись из его хвата, спустился ладонью по его позвоночнику к копчику, помял одну, а потом другу половинки его попы, подвел пальцы к анусу. Посмотрел ему в глаза. – Да? – Да. Я осторожно стал вводить палец в него. Эби застонал и очень скоро попросил быть смелее и добавить еще палец. Я растягивал Эби, время от времени нежно целуя и умирая от желания видеть то, что делаю. Но не хотелось разрывать контакта, не хотелось отрывать свое тело от его. – Я уже готов, достаточно, - сообщил он мне на ухо прерывистым голосом. - Можно я тебя раздену? Эби снова встал с моих колен, присел на корточки, подняв одно свое колено вверх, а на другую ногу сел, положив голень на холодный пол. Расстегнул мне джинсы, я привстал, повиснув на вытянутых сзади руках, уперев их в диван, он стянул с меня джинсы, как и я с него, сразу с трусами, дотянул их до щиколоток, освободил мои ноги от обуви и полностью снял с меня все. Я думал, что он тут же поможет мне надеть презерватив и вернется ко мне на колени, но он решил сначала хорошенько мне отсосать. Он делала это то глубоко насаживаясь на мой член, то почти полностью вытаскивал его у себя изо рта и начинал играть языком и губами с головкой, иногда он поглядывал на меня прямо с моим членом у себя во рту и это было чистое блядство. Я заходился в острых ощущениях. Меня то стягивало в узел удовольствия, то начинало штормить, то я готов был расплыться горячей лужицей на диване. В какой-то момент я понял, что скоро кончу. А мне хотелось еще почувствовать его у себя на члене не только ртом, очень хотелось проникнуть в него. – Иди ко мне, - позвал я, пытаясь поднять Эби с пола. - Сядь на меня. Но Эби взял коробочку с презервативами, вытащил один, уже отделённый от общей ленты, надорвал зубами фольгу, вытащил резинку и, снова смотря мне в глаза, стал медленно и спокойно раскатывать презерватив по моему члену. Потом он встал, сдвинул мои колени вместе и перекинул одну свою ногу через них. – Приставьте свой член к моему входу и… замрите, Герр Ларский. - прошептал он мне на ухо. Я так и сделал. Он стал медленно, по миллиметру насаживаться на мой член, вдыхая носом и выдыхая через приоткрытые губы, глядя мне в глаза и положив одну свою руку мне на плечо. Мне было интересно все - и то, как он выглядит, и то, как он двигается, немного постанывая при этом, и то, какие ощущения это все мне доставляло. А еще я почувствовал, что он потек, смазки стало гораздо больше, она потекла по моим яйцам, а потом по моим ногам. А когда Эби полностью, на всю длину моего члена насел, я почувствовал, что потек сам. Он стал двигаться на мне, довольно быстро, сменяя амплитуду движений и угол вхождений через семь-восемь фрикций, извивался и стонал. Поднимаясь, он сжимался вокруг моего члена, не давая головке выскочить из него. Я просто сидел, а он трахал себя мной. “Как с Марией в первый раз.” - промелькнуло у меня в голове. Это разозлило меня. Я подхватил его под бедра, вышел из него, завалил Эби на диван, раздвинул ему ноги, навис над ним и вошел в него - резко, одним махом. Он вскрикнул, но не протестовал. Повернул голову набок, закусил свой указательный согнутый палец и стал нереально томно стонать от моих резких, широких и быстрых движений. А я не стонал уже. Я рычал. Глядя на его лицо, я не мог определить, нравиться ли мне эта его узость или больше раздражает, злит. Он распахнул глаза, замер, а потом содрогнулся всем телом, как будто он кончал не членом, а всем собой. Я громко застонал. Вышел из него. Сел на диване у Эби позади приподнятых, согнутых в коленях ног. Он привстал на локтях, стал размазывать свою сперму у себя по животу и наблюдать за мной. Я снял презерватив, встал на колени между ног его, наклонился немного над развалившимся подо мной парнем и начал дрочить. Эби согнулся, потянулся к моему члену и открыл рот с мягко выложенным на нижнюю губу языком чашечкой. От увиденного у меня закружилась голова. Я кончил ему на этот его блядский язык.