Ч. 5. Глава четырнадцатая

Мои чувства включились только когда частный самолёт, на котором вывозили нас с детьми, с мамой и с довольно таки большой группой серьёзных мужчин и женщин, все беты, выглядящих как агенты ФБР в фильмах, приземлился в Гамбурге. Не то, чтобы я была в шоке или без сознания. Наоборот, я запоминала каждую деталь того, как с детьми и мамой покидала дом, в котором без малого провела пять лет. Как мы спустились по лестнице, стали одевать детей в комбинезончики, шапки, шарфики, сапожки. Как я поверх красивого домашнего платья, в котором можно было и "в люди выходить", как говорила моя бабушка, надела свою оранжевую куртку и сапоги-дутики, в чём ходила гулять с детьми, а не длинное кашемировые пальто и узкие сапожки, во что выряжалась по выходным на прогулки при альфе. Отлично помню, как альфа стал возражать против нашего отъезда, против того, чтобы увозили его детей, несколько раз обратился ко мне по имени, а я сняла кольцо и положила на комод в прихожей. Я это всё запомнила в деталях. Но даже в этот момент я отмечала, что не испытываю никаких эмоций. Спокойное, собранное, деловое состояние. Я вышла из этого дома и даже не оглянулась, вообще ни разу не взглянула ни на альфу, ни на всё, что оставляла в доме, ни на сам дом. Дверь чёрного минивена закрылась и мы уехали, помчались сразу в Москву, как мне сказала мама, и в аэропорт. Через несколько часов поездки в молчании, - мама только, держа на руках сонного Бена, спрашивала, как я себя чувствую, не надо ли мне воды, - мы заехали на взлетно-посадочную полосу. Видимо, у этих людей были какие-то особые полномочия. И они как-то странно почти подчинялись маме или во всяком случае относились к ней с повышенным вниманием и уважением. Мы поднялись по трапу и расселись в салоне небольшого, явно частного самолёта. Кроме нашей группы, стюардов и пилотов тут никого не было. Самолёт долго стоял. – Не дают разрешения на взлёт, - тихо объяснила маме на её вопрос о происходящем женщина-бета, "агент-старлинг" мысленно назвала я её. "Он не даёт"- подумала я. Но вот стюард, мальчик-омега подошёл к нам, попросил пристегнуться, показал как и кому взять на руки уже раздетых, но спящих крепчайшим сном горячих моих малышей. Все так и сделали, сели и замерли. Турбины самолёта заработали, он развернулся, проехал, сделал поворот, ненадолго приостановился и понёсся, набирая скорость, а потом оторвался от земли и мы взлетели. И только когда тот же самый стюард прошёлся по салону этого небольшого, но роскошного, необычного самолёта и разрешил всем отстегнуться, спросил, можно ли включить в салоне тихую музыку и не хотим ли мы что-то съесть или выпить, только тогда я поняла: мы сбежали. Получилось. Но даже эта мысль не вызвала у меня эмоций, а только облегчение. Как будто можно стало дышать. – С рождеством, мам, - тихо сказала я сидящей рядом со мной в широком кресле маме, держащей на руках Бена. И я взяла маму за руку, в ладонь ей вложила флешку, которую так и продолжала держать все эти несколько часов мизинцем и безымянным пальцем левой руки. Мама приняла её, спрятала в карман своего жакета, улыбнулась мне и погладила меня по руке, по волосам, по лицу. Но и тогда у меня ничего не дрогнуло. То ли эмоциональный перегруз, то ли шок, то ли сильное напряжение. Я всё отлично слышала, видела, даже анализировала, но на чувства и эмоции сил не тратила. Когда самолёт через два часа приземлился в аэропорту Гамбурга, мы спустились, пересели в другие минивены, они отвезли нас в здание аэропорта и там мы зашли в какую-то отдельную дверь и пошли по коридору, - мама объяснила, что нам надо пройти недолгую процедуру запроса международной защиты, потому что власти Евро Альянса до сих пор не понимают, кого вывезли, - вот тогда в конце этого коридора я увидела высокую и худую, знакомую мне фигуру папы, а рядом с ним таких же высоких, но очень разных братьев, Матвея и Алексашку. И я сорвалась. Дети уже проснулись и их вела мама и ещё одна женщина-бета, кто-то шёл впереди и сбоку от нас в центре, кто-то сзади, но от меня они не заслоняли папу и братьев. И вот тогда я, переложив ручку Бронах в мамину ладонь, побежала вперёд всех к папе. Я бежала, рыдала и уже готова была броситься ему на шею, но в паре метров от него остановилась. Я была точной женской копией отца, так все говорили, и помнила его очень моложавым, чёрно и длинноволосым красавцем омегой-мужчиной. Сейчас же передо мной стоял сильно постаревший лицом и абсолютно белый седыми волосами папа. Братья за пять лет выросли. А я стала настолько взрослой женщиной, что в свои двадцать лет стюарда, явно старшего меня на семь-восемь лет мысленно называла "мальчик-омега". Мама совсем не изменилась, только стала ещё худее. А вот папа был высоким, тонким, изящным, но стариком. Я сначала закрыла свой рот руками, сильно прижав ладони к губам, чтобы не закричать, всхлипнула оглядев папу и, всё-таки пошла к нему в распростёртые его объятия. Он тихо, нежно, аккуратно принял меня, а я плакала, всхлипывала и совсем некрасиво хлюпала носом. Нас никто не тревожил из подошедших. Потом, пообнимав и братьев, - Матвей как был с другой планеты, так и остался, а тринадцатилетний Алексашка кажется смутился, когда я его крепко прижала к себе, - я всё-таки оторвалась от своих и успокоилась. Нас отвели в какую-то комнату, меня сфотографировали, заполнили бумаги с моих слов, стали вести допрос, состоящий из простых вопросов. И только в конце меня спросили, нуждаюсь ли я в медицинской помощи прямо сейчас. – Я беременна. От того альфы. Савельева. Наверное, это надо зафиксировать врачу, - ответила я. Стоявший за моей спиной папа, подошёл, нагнулся ко мне и обнял меня крепко ещё раз, поцеловал в голову. И тут я поняла, что он безмолвно плачет.