Вернутся к фанфику

Злоключение №27 – Вещи в ночи приходящие

24 октября 2026, 19:58
Анагог является высшей формой чародейства, когда-либо открытой исследователями магии. Анагог представляет из себя любую вещь или субъект, которые имеет на себе знаки или смыслы энергии, выходящей за пределы физического мира. В отличии от аналогической или симпатической магии, что в своей основе изучает и применяет связи в природе, анагог имеет дело с абстрактным, через символы и знаки. Каждый символ и знак анагога имеет связь с частотой, которая находится вне Мира Объективной Морали, к которому мы принадлежим. Чародей или колдун, через непосредственную связь с этой частотой, утверждает эти энергии путём изменения реальности, используя эти частоты. Чародею может казаться, что он оседлал эти энергии и они подчиняются ему через набор символов анагога, но это опасная иллюзия. Те силы, что находятся вне мира, которые мы называем частотами или большими полосами эманаций, используют мага в своих целях, зачастую с одной конкретной — менять мир под свои нужды. Эти силы лишь показывают себя нам, как силы, но могут являться совсем иным, чем то, чем мы их воспринимаем. Они передают свои смыслы через образы нашего мира, чтобы мы смогли оформить в колдовство их значения и комбинации. Заклинание анагога обязательно произносится на древнем и мёртвом языке, по нескольким причинам. Во-первых, духи, знавшие эти мёртвые языки, слышат слова знакомого им смысла и создают мост между силой анагога и телом самого мага. Так духи получают энергию живого существа, чтобы продолжать переделывать наш мир в потусторонний. Во-вторых, необходимо разделение смысла, образа и слова, чтобы энергия анагога смогла бы проникнуть в действия чародея. Смысл слова, образ, удерживаемый в разуме мага и произнесённое слово на мёртвом языке создают диссонанс в восприятии и веру в силу сказанного. Вера достигается через то, как давит на мага неизвестность и непознаваемость колдуемого им — такова сила Тайны в этом мире. Через эти разность и неизвестность в мир начинает проникать потусторонняя энергия. Силы вроде Веры, Чуда, Безумия, Хаоса начинают творить через мага то, что желает он, но в необходимом им русле. Возможно даже, что эти силы и создают ситуации извне, а потому магу и становится необходимо обратиться к анагогическому пути. И потому любому магу, имеющему дело с анагогом, требуется быть внимательным и осторожным при обращении с данным видом волшбы. Ведь дело в том, что овладев в мастерстве каким либо кругом знаков анагога, маг становится «пророком» тех сил, которых не понимает, или же считает, что знает и умеет всё. Такое существо становится опасной марионеткой сил внешних, которые медленно начинают менять как самого чародея, так и мир вокруг него. Подобное существо становится суммой потусторонних голодов, которые начинают двигаться к тому, чтобы переработать как можно больше энергии и материи вокруг в себе подобное. Чем сильнее маг зависим от своего анагога — тем больше сил и осознания он вкладывает в артефакты, реликты и собственных созданий. И тем сильнее его голод и голод призванной силы. Подобный чародей уже начинает влиять на мир настолько сильно, что требуется уничтожение такой сущности, чтобы оно не смогло навредить природе Объективной Морали. Самым чудовищным проявлением анагогического злоупотребления является Ритуал Куклы Колдуна. Он меняет реальность в угоду безумного существа, манипулируемого кругом чародеев, навязывающих свою волю «кукле». Сами чародеи, не желающие стать кормом для голода Куклы, создают Перевёрнутый Хоровод из достаточно могучих, но обречённых созданий. Этот Ритуал меняет реальность так, как не могут предугадать ни колдуны, ни силы, ни сама Кукла, давая лишь иллюзию понимания и осознавания того, что происходит в ритуале. Реальность разделяется на множество других во время этого ритуала, создавая из них замкнутые слои Клипот. Адские миры, Кошмары, реальности, что не должны существовать, но существуют, ввиду чудовищности и безумия сил анагога. Мэджик Мюзикл. Дипломная работа Колледжа Ветровых Гнездовий «Опасные и малоизученные виды магии».

***

Была ночь, каких много пролетает над Дельтой. Мрак наполняла сиреневая с виридиановым дымка, опустившаяся на тёмно-синие здания. Здания светились нежно-желтоватым, золотя туман в свой свет. На какую-то ночь, но Дельта-сити был спокоен и спал, а река убаюкивала его в своих водах. Река ласкала город и неслась между его улицами, подобно извилистым лабиринтам, простираясь между Венецианским Кварталом и Тополиной Аллеей, под мостом Гордыни Крейна и уходя излучинами в Нижнюю Дельту, где воды реки скрывал болотный зелёно-салатовый туман. Облака ночи ползли над городом, как плывшие в реке рыбы, исчезая среди звёзд и появляясь из ночной пучины, скрывая собой то, что приходило со звёзд и спускалось в город. Под этим полотном спал тёмно-синий и нежно-фиолетовый город, погружённый в дрёму тёмных окон. Город спал среди деревьев и камышей, среди облаков комариного гнуса и туманной виридиановой дымки, приходившей с реки. Но обитатели и жители города никогда не спали, переговариваясь, неведомо сами для себя, светящимися окнами и неоновыми вывесками, выглядывавшими из окрашиваемого в оранжевый и фиолетовый тумана. Серые здания тянулись ввысь, подобно тополям и столпам дыма, иногда закрывая собой жёлтую луну в призрачно-зелёном облачении. Выходя из зелёных облаков крон и речной пучины, высотки уходили ввысь, растворяясь в нежно-васильковой дымке, переходящей в фиолетовый и берилловый цвета ядовитых испарений города. Одна Чара заслуженно спала дома, видя сны и миры, растворяющиеся вместе со сновидениями. Фрискерт лежал за стеной, также смотрел в потолок. Он следил за ходом созвездий, ощущая рокот громадных часов вселенной. Видел дома планет и движения невидимых лун, передвигавшихся на паучьих лапках аспектов друг к другу. Причинности проходили сквозь тело Фрискерта, как через русло, давая ему видеть варианты и рельсы судеб вокруг. Не так чётко, как видел Гастер, и не так резко, как видела Чара. Но он мог удерживать и усиливать близость того или иного варианта в Молчании. За этот день он сдвинул с рельс их пути летящие на полном ходу бронепоезда. Уберёг семью, никому не говоря об этом. Чара знала, и пусть даже Фрискерт хотел, чтобы она смотрела на него иначе — всё равно, он был для неё «братиком», не больше. Тьма скользнула по двору крылом ночной птицы, унося тревоги и сожаления, проклиная рутину дня. Выходили из тьмы и трещин земли духи чёрной луны, и приходила в мир тень чернее ночи, расползаясь клешнями, хвостами и крыльями. И ночная сила минула их двор, потому что тринадцать ангелов-Фрисков стояли вокруг дома Дримурров. Фриск не мог сомкнуть глаз и уйти в сон, дремал перерывами, просыпаясь, чтобы дом не окружало кольцо черноты. Кругу защиты Мэджика Фриск не доверял до конца. Круг был не больше чем передышкой и вызовом через спокойствие, чтобы проверить, насколько они расслабятся. И поэтому Фриск отправился в ночь, чтобы помочь Доктору унять мертвецов из его шкафа. Встал с постели, оделся, выпил воды, из стакана, где скапливался лунный свет, и вышел неслышно из дома. Среди окон и в тени домов ползали ящерно-паучьи тени и длинные палочники, искавшие себе добычу. Из реки то и дело поднимали головы жабокроки и мастодонзавры, изучавшие проезжавшие на речном мосту машины. Плывущий по реке сухогруз разогнал тварей обратно в тёмный ил. На сухогрузе капитан его, старый иссиня-чёрный лошадемонстр, танцевал против часовой стрелки, призывая охранных духов, собравшихся вокруг него, как туземные маски с щупальцами из тонкого воздуха. Сухогруз шёл по реке в сторону Резервации Темм-Сианисов, и в ночную пору там нужно было поберечься — та заводь укрывалась в нечистых лесах. В небе над мостом пролетели быстрые тени — летающие скаты преследовали сордеса, залетевшего в их отрезок ночного неба. Мелкий птеродактиль с двумя рогами-«вилкой» нёсся прочь к гнёздам сородичей. Среди облаков проползла чередой огней атмосферная каракатица и исчезла среди созвездий, устремившись ввысь между звёздных Домов Козерога и Главоглаза. Над крышами города пронеслись гаргойлы-киборги, похожие на железных драконов, показались в паутине электропроводов над Жестяным Келпо и умчались через речную излучину в сторону светящейся зелёным заревом Фабрики Лампрея. На стене одного из домов обезьяно-лошадиная тень засверкала лазерными лучами и сканерами — железный халикотерий взвыл в сторону гаргойлов, отправив депешу через инфразвук. Рядом с ним прополз громадный чёрный тарантул с бычьими рогами и множеством лишних ног, обернулся худым серокожим эльфом — и голышом заполз в одно из окон, где его приняла к себе лисомонстрочка. Кто-то присвистнул ему с земли — у пятиэтажного дома стояли около парковки неспящие детишки из местных банд. Обсуждали они смерть и воскрешение пятерых жутких байкеров, что светились зелёным огнём. Неоновые и обычные сигареты то и дело высвечивали лица двух человеческих подростков, синекожего темми-сианиса, слономонстрика и монстрочку-вегетойда. Мимо них прошагали мумия и мальчишка в синем с сиреневыми полосками свитере, и все пятеро едва ли не отдали им честь, закивали и передали Доктору оговоренное в чёрной коробочке. Фриск и Гастер шли по тёмной улице, источавшей темноту и пестовавшей в темноте существ, героев и теней древнего мира, что выползал на улицы по ночам из стоков и ливнёвок. Сегодня ночью должен был свершиться суд мёртвых над Гастером. Он не должен был стать индульгенцией для хранителя, но и не должен был стать его казнью. Но мёртвые жаждали крови, жаждали правосудия, потому что на Гастере была вина. А вина в этом мире была паразитом, который цеплялся легко и утаскивал глубоко. Гастер и его ученик шли на спуск с холма, по асфальтной дороге, уходя в темень под ивами. Рыбацкие пятиэтажки вокруг них смотрели на лес чёрными окнами, лишь в нескольких окнах горел свет свечей, но огонь там был похож на болотные огоньки. В некоторых домах болотная трясина продолжала свою топь, в некоторых домах жила тьма, пришедшая из леса. Некоторые дома лишь изображали жизнь включёнными лампами, но свет этих ламп был лишь одной из форм темноты. Часть деревьев в темноте отползала, как пауки-сенокосы, ощутив ангела и его учителя. Из реки показывались головы длинношеих ящеров, светившиеся бирюзовыми и жёлтыми огнями. Часть этих тварей была способна к телепатии и множеству отвратительных сил, что выворачивают мозг наизнанку. Ящеры искали на берегу пьяниц и беспризорников, чтобы поймать, проглотить, а дух пойманного сделать одним из них. Целью потустороннего мира всегда было сделать из вещей физического мира потусторонние, и все понимали, что это была банальная дань за дары реки и отсутствие наводнений. Потому хранитель и его ассистент шли молча, стараясь не смотреть на показывавшиеся детали механизма жизни. Жизнь, несостоятельная форма бытья, небрежная, хищная и расточительная, использовала костыли мира духов, чтобы всё вокруг работало. И тот, кто был ответственен за баланс этого механизма, сейчас должен был держать ответ за то, что вылезло на поверхность из его собственного кладбища пациентов. Здесь, среди болотных ив, мёртвые свидетели не просто давали показания. Они должны были задать Гастеру трёпку. В тумане носились сордесы, похожие на птеродактилей и летучих мышей, то и дело показывали свои морды из реки темноспондилы, похожие на крокожаб и тонкомордых кайманов. На асфальтовый берег из болота вылезали рукастые сомы-телеостеи, охотившиеся за стайками лягушек, выбегавших на просёлочную дорогу. В темноте среди камышей было видно сианисов, сииних темми, что охотились, ходя на бамбуковых ходулях, используя длинные тростниковые копья. Над рекой проносились крылатые лягушки, которых, однако, синанисы не трогали. Лламхигены были крайне ядовитыми и очень опасными, если попробовать охотиться на них. Единственными, кто атаковал крылатых лягушек, были стриктеры, длинные и громадные лесные хорьки. Они появлялись с деревьев резко, выпрыгивая и показываясь длинными телами. Один такой хорёк показался в ветвях, в зеленоватом тумане, прополз, как питон, сжимая в зубах болотную сову-неясыть. Фриск подпрыгнул, швырнув в челюсть стриктеру металлический шар — и сова вырвалась, с яростным и свободным криком устремившись к своему гнезду. Стриктер зашипел на Фрискерта, но получил в пасть второй металлический шар, который проглотил — хорьку пришлось ретироваться. Под ветвями прошли мастер и его ученик. Гастер нёс с собой мешок костей, а Фрискерт — лопату, и они шли, минуя светившиеся в зеленоватом тумане серо-белые фонари. Спуск в Квартал Рыбаков был крутым и извиолистым, уходил по серпантину холма в глухие болотные чащобы. Здесь рыбацкие домики обдавал собой лунный свет, являвший на черепичных крышах защитные символы звёзд Дальнего Предела. Между домов проходили высокие тени палочников и слендеров-жердяев, собиравших звёздную росу с листьев. Ожившие деревья-тренты искали корнями в воде упавших с неба крылатых и многоглазых рыбин, обращавших заводь в русалочий водоём. Цапли на реке гоняли четвероногих собратьев, охотившихся в камышах за своими же родичами. На берег выполз из тростника крассигирин, похожий на змею, щуку и лягушку одновременно. Испугавшись двух фигур во мраке, он отполз назад, зашипел, показав жабры и раздвинув перепончатые уши. Фрискерт бросил ему дохлую крысу, которую ящер поймал в прыжке на лету. Гастер с учеником проследовали дальше, на каменную брусчатку меж камышей. Над их головами роем пронеслись гигантские мотыли, светившиеся зелёным фосфором. Фрискерт вместе с его учителем уходили всё дальше и дальше в зелёную тьму синевато-бирюзового камыша. Они шли к голгофе, месту костей, где рассчитывали оживить кости. И Гастер знал, что кости ждут, когда он и его ученик закопают их в месте некромантии. Фриск и Гастер вышли под ивовый мрак, среди заброшенных рыбацких хижин, поросших кустами волчьей ягоды и уснеей. Каменистая тропа заканчивалась чем-то нехорошим. Речной камень был утоптан, а в нём была выложена мозаика из черепов. Здесь начиналась тропа в иные миры. Зотетик. Место, меняющееся от перспективы и изменения сознания. Там, где круглый мир становится плоским или же вогнутым, или вовсе уходит в лабиринт из летающих островов. Гастер немедля вышел с мешком в центр круга, где лунный свет концентрировался, как в луже с чумной палочкой. Фрискерт проследовал за учителем. В темноте послышался перестук истлевших костей — Фриск высыпал с Доктором из мешка всех, кто не успел истлеть за семьдесят лет. Тот оказался куда больше изнутри, чем снаружи — в каменный круг насыпалась гора истлевшего детрита. Кости тех, кто умер во время Мета-Волны, а не стал мета-существом. Монстры, люди, вудхузы, даже костяные гаргойлы. Хранитель и его ученик смотрели на гору костей и черепов, возвышавшуюся среди ветвей. Гастер знал, что кости бы могли уже сами порвать мешок, чтобы вырваться из него армией рохэдов и могильных гештальтов. Но они ждали, когда тот, кто ответственнен за их гибель, попросит сам. Кости лежали грудой, почти светились фосфором во мраке. Гастер и его ученик стояли в молчании, дав мраку вокруг поглотить даже тишину. Молчание не рождало причинностей, и Фриск ощущал это, всем своим нутром, но он знал, что в один момент Молчание может ударить сотней навалившихся вероятностей. Вероятностей того, как мертвецы попытаются убить Гастера. И нахлынет оно так, что может разорвать, и удержать всё не выйдет, даже с Гастером, потому что он Обвиняемый. Но нельзя было допустить, чтобы колдун нашёл ещё кости, которые были бы кармическим возмездием для хранителя. Нужно было убрать вину, чтобы подобная встреча не стала смертельной. Фриск знал то, чего не знала Чара. То, как умрёт Гастер от мстящего ему кадавра. И сейчас Фриск и его учитель прорабатывали это пророчество смерти, лишая его строгой предопределённости. Монета должна была продолжать вращаться, прежде, чем встать на ребро. И Гастер сейчас не дал ей упасть на одну из двух сторон. Он вышел вперёд к голгофе, которую собрал для себя, направил руки к земле в жестах Льва-Паука — мизинец и указательный палец согнуты кверху, безымянный перекрещивается со средним и находится над ним, а большой палец под ними соединяется со средним и безымянным в нечестивое троеперстие. Затем, указательный и мизинец опускаются медленно, и на троеперстии образуется воля некроманта. Этот жест способен как уничтожить неуничтожимую нежить, призванную чужим некромантом, так и поднять умертвий. Но возвращённые этим Жестом ревенанты не могут быть им уничтожены. Потому всё было честно, перед тем, как оно станет абсолютно нечестным и несправедливым в Судебном Поединке. Гастер начал читать заклинания на удумгур, чертя троеперстием невидимые знаки над лежащими костями, будто на них самих. Это было важно — перспектива Зотетика смещалась и направлялась к Жесту, пространство вокруг сузилось. Ночь повисла над самыми низкими ветками деревьев. И вот тогда Гастер расставил руки в зловещих жестах, созвав к себе имена всех тех, кого он оставил там, в пустыне Омега, и кого принёс Майрон и Чёрный Круг, как бренные останки. Жесты Кольцевого Нуллианака и Троеперстие Бездорожья. Безмолвие, заключённое в жестах, призвало из пустоты вне слов могущество, которое вошло в иссохший костный мозг и губчатые ткани. Гастер соединил пальцы, сложенные в подобие вывернутого колодца вместе с перекрещивающими друг друга пальцами Троеперстия. Зотетик, услышал, выдав искры и скрежет, задрожала гора костей, лежавшая перед чародеем и его учеником. Судебный Поединок должен был начаться. Нечто, что обитало внутри самого языка, между метафорами, смыслом, узнаванием и пониманием ощутило Жесты, что осветили подношение в центре зотетика. И оно вырвалось из внешней темноты, чтобы стать обвинителем поединка, и наполнило собой костяную кучу, чтобы обрести остов самому. Фриск и хранитель напряглись. Фрискерт собирал все причинности, готовясь принять удар, когда оно вырвется из исключений вероятностей. Гастер читал заклинания на удумгур, глядя на то, как костяная куча темнеет, превращаясь в тёмную пирамиду посреди виридианового тумана. Ветки вокруг покрылись эктоплазмой, что походила на уснею и паутину. Задрожали и зашипели тени, готовясь пировать проигравшими в поединке. Пирамида разрослась перед Гастером, внимая его заклинаниям… А затем исчезла, словно бы её и не было. Но Фриск ощутил заранее то, что надвигалось из окружившей их темноты. Утроба ночного неба спустилась к ним, раззчвив пасть ископаемой рыбы на своём же брюхе, но Фриск и Гастер не смотрели туда. Гастер призывал чёрную, красную, жёлтую и белые руки, и оно шебуршалось в сухом кустарнике вокруг, скреблось и ползло, а мизинец и указательный палец ощущали струну паутины, троеперстие же чувствовало обратные молнии. Ветви деревьев покрылись паутиной эктоплазмы, потянулась она щупальцами и паучьими лапками, как лесная уснея. Сверху громыхало, но не громом, а как в пустой тыкве, в которую заперли пауков и сороконожек, чтобы они пожирали друг друга, оставив только то, что могло бы греметь и выть, выбивая тыкве прорези носа и рта. Фриск ощущал, как оно накатывало. Двигало деревьями без ветра и шелестело в траве, ползая вокруг гигантской сороконожкой из костей. Поднял руки и прикрыл глаза, готовясь принимать удар вероятностей. Гастер уже выкрикивал анагог по второму кругу, взывая песней поношения праха, но кости не вставали, не складывались в мертвецов и не шли ордой. Просто лежали кучей, потемневшей и поглощавшей мрак вокруг, как пирамидальная прореха в сверх-тьму над их головами. Наконец, хранитель произнёс то, что анагог не вовлекал в слова, а только в гул. Произнёс то, что заставило смысл преодолеть понимание и облечь контуры непознаваемого. То, что что жило внутри языка удумгур и ползало среди слов, образов и их понимания, между языком смертных и языком демонов, открыло третий путь и вползло. Монета упала на ребро, синхронизировавшись с вероятностями, став их неизбежным исключением. «А всё-таки вдруг они оживут?» вползло в исключающие вероятности, пожрав их. Фриск ощутил мощный удар в живот, но сжал мышцы пресса и резко подался назад, одновременно оттягивая последствия удара накатывающей силы. Гастер посмотрел в темноту. Нагромождение костей исчезло, точно бы их и не приносили. Ночь над их головами вернулась в небо. Но не было звёзд. Не было слышно ни единого звука. Эктоплазма на ветвях испарилась в дымку и поползла туманом. Туман начал заволакивать всё вокруг бледно-зелёным, почти жёлтым. А следом показались из леса горящие угли глаз. Утроба ночи родила свои звёзды. Светящиеся глаза приближались со всех сторон — абсолютно чёрные силуэты выли, пылая изо ртом красным, сверкали глазищами, тащили с собой адово пламя, из которого сделали себе мечи и ножи, чтобы уничтожить ими Гастера. Ученик и учитель встали спина к спине. Деревья были полны дублей Фрискерта, готовивших металлические шары. Гастер призвал вокруг них дюжину Бластеров. Рогатые драконьи черепа загудели и зажужжали бушующей в них энергией. Кадавров встретили металлические шары сотен Фрисков. Стальные сферы пробивали головы ревенантов, свистя и гудя, как стальные пчёлы. Ревенанты надвигались на них, но не похожие на мертвецов, а на рогатых демонов-óни. Жители Омега-Сити, что ныне был безжизненной пустыней. Чернее темноты над головами хранителя и его ученика, источающие красное сияние адовых углей. Они шли толпой, готовя клинки, дубинки и ножи. Стальные шары сносили передних мертвяков, разбивая ноги, кости и головы. Лучи Гастер-бластеров сносили и выкашивали ряды исчадий. Но за всем этим потоком видел хранитель фигурку с розовыми волосами и в фиолетовом свитере. Его Беттани. Фриск тоже видел её, швырял ещё яростнее, метя в неё и в её каплевидного демона Кýму. Казалось, она его либо бесила, либо паренёк в неё втюрился. Гастер вращал молотом, как винтом, отбрасывая от себя надвигающихся мертвяков, еле уворачиваясь от летящих в него огненных орудий. Ножи и топоры резали его бинты и иссохшие жилы, кровь брызгала и капала по бинтам хранителя. Гастер вскрикнул, когда ему резануло по ноге и руке — и выронил молот, отлетевший в сторону. Фрискерт оказался перед доктором, раскрутил на верёвке брусочек свинца. Свинец ударял кадавров в сотне мест одновременно, оставляя за собой иссохшие тела источающих радиацию Фрисков. Одного за другим из кадавров поглощал в себя изотопный свинец терафима, высасывая их огонь и обменивая на обилие излучения. Фрискерт вращал миниатюрным ядерным реактором на верёвочке. Гастер встал, поднимая свой молот, состоящий из сросшихся затылками Гастер-бластеров. Молот загудел и зашипел пастями, выдав сиренево-лавандовое пламя из своих клыков. Хранитель ударил оземь, создав залп энергии Баланса, отбросивший орду мстящих духов к ивам. Под Гастером от удара возник кратер, разбивший голгофу. Старик-мумия снова начал раскручивать свой молот, выставил перед собой руку, призвав бластеры сверху. Сквозь толпу чёрных силуэтов, пылающих красной аурой, показывалась Хастерманну его дочь. Готовившая для отца разрез от бедра до уха своей косой. Гастер чувствовал Око Страха и Косу Ужаса поодаль, отдаляя от себя все вероятности, где Беттани превратит его в нарезку. Все эти мертвяки, выползшие из голгофы, были лишь прикрытием. Беттани использовала их как живой щит. На Фрискерта набросился кадавр-военный, полоснув мальчишку боевыми ножами — но Дитя-терафим возник за ним, обвив верёвкой с изотопным грузилом шею и отбросив в толпу ревенантов. Излучение вырвалось из кадавра-вояки, как светомузыка, а Гастер ещё и усилил радиацию, ударив во все стороны гамма-излучением. А затем бросился к ученику, накрыв его под своим пальто. Треть из мертвяков обратились в угольную пыль от мощного электромагнитного импульса. Беттани отбросило на ветви одного из деревьев, где она и повисла, зацепившись свитером за гибкие веточки ивы. Она свистнула своей Косе, которая полетела к Бетт, вращаясь и срубая нижние ветки. Гастер успел перекатиться в сторону и парировать молотом, когда ударила коса. Коса со свистом полетела к хозяйке, но из-за сбитой траектории воткнулась над её головой. Бетт посмотрела на отца с ненавистью, попыталась схватиться за косу — но ветки не выпускали её. Тогда она завопила страшным воем — и Кýма вырвался из полос фиолетового свитера на помощь к Хозяйке Кошмаров. Дух телекинезом сломал ветки и вырвал косу, дал своей хозяйке упасть на землю. Чтобы в следующее мгновение в Беттани полетел с громким свистом пули металлический шар. Бетт резко ударила в спину одного из кадавров, чтобы подставить его под металлический шар, но Фриск предугадал этот вариант. Шар пролетел насквозь мертвяка, отрикошетил от ветки дерева и влетел в ягодицу Беттани. Та подпрыгнула с верещанием, вырвав косу из кадавра — и метнула в Фрискерта голову его брата Азриэля. Голова козлёнка кричала громко — Бетт мучила в кошмарах бедное дитя. Терафим не обратил на это внимания, не став делать страх реальностью — и побежал через поле кадавров к Бетт. Несколько Фрисков позади метали металлические шары, а Гастер-бластеры своими лучами защищали Фрискерта на бегу от радиации. Возможно, на это Бетт и рассчитывала — Гастер остался без защиты. Голова Азриэля выпустила паучьи лапки и щупальца и поползла к хранителю. Кума должен был соединиться с Гастером, чтобы хотя бы постараться отравить его, если не подчинить разум. Хранитель вскрикнул вслед Фриску, но тот слишком сильно хотел поймать Беттани и заставить ответить за всё. Гастер молотил по паучищу с козлиными рогами, но оно перекатывалось и уходило в стороны. А с другой стороны надвигались на доктора его мытари, мертвяки Омеги, жаждавшие гастеровых мук. Вина нависла молотом над Гастером, а Страх подпитывал её, высасывая силы из хранителя. В этот же момент, когда силы оставили доктора, кадавры набросились на него оравой, придавив к земле. И попали в ловушку старой мумии, вместе с Бетт. Гастер дал паучьей голове надеться на своё лицо — но под бинтами не оказалось никого. Бинты связали ораву мертвецов в своих щупальцах, пальто накрыло остальных, а Гастер-бластер с молотом в пасти принялся лупить по всем прочим. Доктор подменил себя за несколько секунд, засунув себя в мешок, когда Фрискерт побежал к Беттани. И та успела эта понять, когда увидела бездонный мешок в руках Фрискерта. Хозяйка Кошмаров вскрикнула от неожиданности и шока, когда терафим, нёсшийся среди лучей и пуль, брошенным им самим за собой, набросил на Бетт мешок. Завращалась коса — и Бетт встретила мета-кандалы ровным разрезом косы посередине. Гастер полетел вперёд и едва успел поймать Косу Ужаса между своих иссохших ладоней. Жёлтое, безносое, в чёрных венах лицо мумии смотрело на разъярённое личико Бетт, шипевшее от перенапряжения. Девушка сжала зубы, пытаясь вонзить косу в один из глаз Гастера, оранжевый. Фрискерт ударил её сбоку, отпихнув и заставив упасть. Беттани выронила косу, перекатилась в сторону, Фриск бросился на неё с мета-кандалами, но Бетт свистнула ещё разок, схватившись на ладонях с пареньком. Кýма полетел на лицо Фрискерта лламхигеном, готовясь отравить своим ядом. Терафим выплюнул в его сторону металлическим шаром, подбил, а второй шар полетел в лицо Бетт. Та увернулась в сторону, а шар отлетел в в сторону — в него попал сюрикен. Беттани звала не Кýму. Фигура в серебряном самурайском доспехе, с красной демонской маской и с длинным мечом синто, выскочила из леса, рубя кусты и отбрасывая радиоактивных ревенантов. Гастер направил бластеры на Синто, когда тот перекатился и схватил Косу Ужаса, ударив в оголённого хранителя снизу вверх. Гастер точным ударом полевого хирурга перенаправил взмах косы, её рукоятью по своему локтевому сгибу, а второй удар костлявой руки полетел в глаза маски. Но вспыхнул бесцветный пламень Забытья — и Гастер вскрикнул от ожога глаз. Фриск закричал, ощутив, как пламя ожгло его кожу, появившись из глаз Бетт. Словно бы кто-то вырезал целую минуту из их восприятия. И за эту минуту (не) случилось многое. Гастеру пробивает живот клинком, а голову косой. Беттани падает с пробитой стальным шаром головой, а Фриску сворачивает шею серебряный самурай. Беттани падает с наручниками, парализованная их позитронным электрошоком, пока Гастера и Фриска нанизывает меч синто. И вот в одном из миллионов вариантов вместо Фрискерта оказывается Чара. Огонь Забытья начинает отступать, потому что кто-то очень сильно подглядывал вечером за своей сводной сестрой. Желание вырвалось из Фриска, оплодотворив варианты образом суккубочки. Чара пронеслась на громадной скорости через поле боя в миллионы павших тел Бетт, Гастера, Синто и своего брата. И каждый отдавал ей свою реальность и силу — Анагог Куриного Бога перерабатывал Забытье через Решимость во Вдохновение. Каменное кольцо на пальце Чары светилось, призванное тяжёлой тайной жаждой её сводного брата. А тот пялился на её булочки в чёрных трусиках. И Бесёнок знала об этом. И ухмылялась. И готовилась дать леща мелкому извращенцу чуть позже. Беттани вскрикнула, когда её коса промахнулась мимо головы Гастера. Застывший доктор смотрел мимо Чары, но знал об её присутствии. И был счастлив тому, что не согласился убирать ей вещие сны. Бесёнок ударом в промежность отбросила Бетт, выхватив у неё косу, а следующим ударом отшвырнула взмахом косы Синто. И не успела заметить, как Кýма полетел на Чару в облике кричащего Криса. Фрискерт набросился на призрачного мальчишку, словно бы ревнуя его позывы к Бесёнку, но тот исчез вместе с Бетт и Синто. Оба — и самурай, и его пассия — исчезли, оставив за собой взрыв бесцветного пламени. Но Гастер знал, что они оба ещё в лесу, и вышел к ограде проклятого места. Осталась одна обвинительница, имевшая силу смерти Гастера. — Беттани, заканчивай этот глупый цирк с играми в злодейку! Вернись — и мы вернём маму вместе, слышишь?! Вернись — и я постараюсь помочь тебе! Из леса послышался издевательский, ядовитый, холодящий вены смех. Полный боли, одиночества, злобы и обиды. — Помоги себе сам, Хастерманн. Ты ничего никогда не сможешь вернуть, и меня в том числе. Твоё будущее предопределенно, и ты станешь существом хуже, чем Кукла Колдуна. И вот тогда Я верну то, что ты не смог бы никогда. Иной мир, справедливый и благодарный мир, мир, где тебя никогда и ни за что не было, где были только я, мама и мой новый папочка. Чара вышла к Гастеру, рукой отстранила его назад, крикнула в лес. — Так чего ты не завершишь начатого, трусливая мелкая сука?! На самых верхах зашелестело. Не то ветер, призванный битвой и тёмным заклинанием, не то сама Бетт носилась невидимкой по кронам, появляясь и исчезая тенью. — Потому что ты пока ломаешь его уязвимость, Куколка. И потому что я не хочу убивать Гастера, не сделав себе удовольствие от того, чтобы посмотреть, как погибаешь ты. Чара фыркнула, сплюнув на валяющихся вокруг неё радиоактивных кадавров. — Так бы и сказала, что наложила лучший шлюшкин макияж для своего самурая — и боишься получить по морде, а то ему тошно членом по ней водить будет. Чара услышала ещё более злорадный, возмущённый и удивлённый наглости смех. На самом деле, они с Фрискертом вычисляли, где смех сконцентрируется сильнее, чтобы ударить по астральному телу Бетт. — Хорошая попытка спровоцировать меня, суккуба. Но знаешь, я выжду момента, когда ты сама впадёшь в отчаяние. Когда ты сама пойдёшь против Гастера и своей семьи. Когда ты по своей воле придёшь к нам, осознав, для чего Гастер готовит тебя, как индюшку на День Благодарения. Чара оглянулась на доктора, подняв бровку, чуть приопустила веки, мол, опять ты какую-то хрень замыслил, упёрла руки в бочочки под пижамной майкой с носорожками. А потом снова посмотрела на ветви. И на несколько лишних звёзд в небе. — Гастер — мой лучший друг, чтоб ты знала. — Чара старалась не заржать. — И никогда не оставит меня, и не предаст. Всё ты врёшь. — Бесёнок давила в себе приступ лютого кринжа от своих слов. И готовила пращу — два металлических шара Фриска в её самых эластичных розовых трусиках. Фрискерт заметил это, едва не прыснул, улыбнулся про себя, наклонив голову. — О, он многое что с тобой сделает, глупенькая, — послышался голос с самых высоких веток. — Ты его ещё сама прикончить за это захо… Свист металлических шаров, ускоренных красными молниями, прозвучал у виска и темени Бетт. Единственным, что позволило ей увернуться, был загадочный порыв ветра, принёсший запах клубники. Беттани вскрикнула и просто грохнулась с ветки, а Синто поймал её и утащил с собой, уносясь по ветвям, как обезьяна. Его догнал бросок Фриска — шар попал под доспех через шлем — и лопнул в жалящую шрапнель. Темми под доспехом вскрикнул, рухнув вместе с Бетт в полную хищных тварей реку. В тёмной толще её показались всполохи серо-белёсого пламени. Хозяйка Кошмаров и самурай исчезли в своё логово через путь, открытый учеником Колдуна. Гастер опёрся на свой молот, с дрожью выдохнув. Больше всего его мучала тревога, что Чара начнёт задавать вопросы. Но та лишь повернулась с ехидной улыбкой к Фрискерту. И улыбка сменилась на недовльную и сердитую моську. — Щас ты от меня очень сильно по жопе получишь, и отправишься в рогастенькую тюрьму, мелочь. Фрискерт закивал своим ^v^, заулыбался, потряс головой, где будто бы зазвенели монетки вперемешку со стальными шарами. — Знаешь что, извращуга мелкий? Не стану я тебя лупить, а то тебе ещё понравится, и по привычке просить начнёшь. Их с Фрискертом обдала пенная струя из денуклеизирующего раствора Гастера, который поливал обоих детишек пеной, смеясь вместе с ними в один голос. Финал Судебного Поединка был растянут на очень далёкое потом. Возможно на то время, когда Терминус встретится ударами с Молотом Гастера. Тропа, выжженная огнём Желания и Забытья, пока молчала об этом.

***

Крис лежал и пылал во сне — Сьюзи пришла к нему, крепкая, голая, округлая, жаркая, как лихорадка, вжалась в парня, начав ласкать его рептильным языком и своей грудью, и тот не мог перестать стонать. Это был сонный паралич, но, чёрт побери, как же Крис не хотел, чтобы этот сон проходил, а только паралич, чтобы ответить ласками… Парень и не думал, что у Ящерки такое тело, и образ Чары медленно перекрывался в его сне, и плоть Криса нестерпимо и тяжело отдавалась новому образу. Крис стонал, откинувшись на подушку, вжался в неё, стараясь не завопить, чтобы не разбудить весь дом. Сьюзи объезжала его бёдрами, беспощадно вминая и растирая об постель, и парню только и оставалось, что схватиться за две увесистых фиолетовых груди во мраке. Мой бог, думал Крис, мне плевать, Чара это или реально Сьюзи, но пусть это закончится как можно позже. Сьюзи давала ему ласкать себя, сама пылала изнутри в горячке, задыхаясь от норова парня и твёрдости под собой — Крис пытался не дать ей продыху, лаская со столькой ловкостью, сколько мог себе позволить в таком пылу. Ночь заковала их жар, как в кузнечные формы, усиляя их пыл полумраком и страхом быть раскрытыми. Крис не мог остановиться, и не мог перестать наслаждаться криками Сьюзи на себе, но проблема была в том, что мальчишка снова испытывал то, когда ломал дверь к Чаре. Он не просто хотел стать частью Сьюзи, его часть, особенно распалённая стараниями Динозаврочки, хотела поглотить её. Сьюзи кричала сильнее и сильнее, испытав множественный оргазм, но парень вцепиося в её бедро и грудь, не выпуская. Сьюзи лежала на постели, очнувшись с громким и протяжным криком, выгнулась кверху мостиком, затряслась и вырубилась, зажав лоно под трусиками крепкой лапкой. Чара впитала в себя эйфос Криса и Сьюзи, высосав их опыт, повернулась на бочок, мирно заснув, улыбаясь от того, что несмотря ни на что, Крис не сможет насытиться Динозаврочкой.

***

Азриэль не спал. Смотрел в потолок, держал на груди блокнот. Потолок являл фосфены зрения и игры парейдолий, показывал в темноте над люстрой то щупальца, то силуэты, которых, на самом деле не было. Прожитый день был жутким и тяжёлым — и Азри до сих пор не мог поверить, что он мог когда-либо стать дьяволом. И тем более — не давали покоя воспоминания о снах и видениях, которые набросились на них после ритуала против Короля-Колдуна. Азри не мог связаться с Сорри, сколь бы не рисовал его, или бы не пытался привлечь нарисованными беседками и лавочками. Судя по всему, его учитель прятался, боясь даже высунуть нос. И Азри смотрел в окно, на ночные звёзды, стараясь осмыслить произошедшее, либо вовсе принять это за больное сновидение. Но он видел, как мир был разрушен, видел, как всадил топор в живот Чаре и как его собственная сестра, другая, рождённая от мамы и Азгора — сливается с Азри воедино, чтобы они стали сатаной. И лучше бы это стало ночным кошмаром, потому что Азри не мог проснуться в свои сны из этой клятой яви и сомкнуть глазок. И сон не приходил, потому что в голову лезла всякая дрянь. Иной раз приходила на ума расцветшая Мяука, которой Азри начал восхищаться всё больше и больше. Азри встал, и, поскольку делать было всё равно нечего, начал рисовать. Через несколько минут, в темноте, на освещённом оуной мольберте уже стоял сжимавший боевой молот Соу Сорри. Стоял он посреди руин заброшенного дома, рядом с убитыми чудовищами, которых послал Король-Колдун. Азриэль смотрел на свой набросок, и ждал, что Сорри заговорит с ним. Но на сей раз рисунок не ожил. И Азри не знал, виной ли тому то, что Козлёнок не верил, что Соу может так повезти, или же то, что между ними было слишком большое расстояние «настоящести». И вот только тогда, когда Азри лёг спать, рисунок ожил, и Соу Сорри отправился прочь от места засады, счастливый, что смог вырвать из физического мира то оружие, которое Эбботуар страшится не меньше Трезуба Азгора. Балагур, молот фоморской королевы Кризабельд.

***

…За два часа до этого…

Ночь простёрлась над тёмным лесом, легла на чёрные кроны, и лишь столб дыма от костра уходил вверх, а огонь освещал опушку, где стояло уродливое чучело фобетора. Гигантский птеродактиль-гаргоиль, со сломанной ногой, как мерзкий индейский тотем, охранял двоих, что жарили кролика на вертеле. Звёзды сверкалиив небе, как глаза сотен и сотен зверей, наблюдавших за готовкой пойманного кролика. Столб дыма уходил вверх до неба, но чучело фобетора делало его невоспринимаемым для рейнджеров, Егерей и полицейских. Потому двое беглецов, двое из самых могущественных колдунов Дельты сидели у костра, овеянные светом пламени. Один был толстым жёлтым окапи с каштановыми волосами, а может и кенгуру, а может и вовсе ша, зверь бога Сэта, похожий одновременно на осла, ящера и пса. Монстр был явно из иной эпохи, возможно ещё более древней, чем эра Короля-Колдуна. Одет он был в кожаную безрукавку, зелёные штанцы, тирольскую шляпку и кроссовки на размер больше. Озирис был толстоват и имел хвост. Но самое главное отличие от Соу Сорри, у которого Озирис украл тело, было то, что глаза его были выжженными, злыми и надменными. Выжженный до пепла уголь отпечатался в его зрачках. Уголь жертвоприношений и треножников, призывавших потусторонние голоды. Беттани, сидевшая чуть поодаль, была всё такой же — беспризорницей с видом дикой кошки, в фиолетовом с сиреневыми полосами свитере, вращала вертел над огнём, смотря на румянющуюся в собственном соку тушку. Озирис поглядывал на Беттани похотливо и с намёком, а Кошмарочка изображала, как краснела, отводя взгляд. На самом деле, она очень хорошо умела маскировать свою тошноту перед некромантом. Он был ей нужен — Чёрный Круг может убить его, опасаясь конкурента, но Бетт считала это пустой тратой. В надёжных руках этот псих может быть надёжной защитой Бетт от Чёрного Круга, Сиама и Джима. Но вместе с этим — он может быть и хорошим лидером, как и Синто. А лучше, если мальчики будут оба хорошими лидерами, и будут пытаться соревноваться друг с другом, как за внимание Бетт, так и за то, чтобы убить друг друга. Всё-таки идеальная система — это шторм. Беттани понимала это, видела фигурки на своей доске и двигала каждым. Ну а если кто-то из круга станет серьёзно опасен — всегда в игру можно вернуть Короля-Колдуна. Озирис смотрел на свою возлюбленную ласково, но под лаской скрывалось и понимание игры Бетт, и некое извращённое сочувствие, и снисхождение, и тяжёлая похоть. Зверь Сэта прекрасно видел, что из себя представляла паутина Беттани, и знал, кого та планирует вывести из игры, кого сделать Куклой и каким образом она уберёт его. У некроманта на этот счёт иллюзий не было — он знал, что как только проявят себя хранители реликтов и придут на Зов Чёрного Круга к Ритуалу — все, кроме Бетт и Колдуна, что замыслили Ритуал, станут лишними. Но, чёрт побери, как же Бетт была хороша, и как же ему нравилась, как Хозяйка Кошмаров стенала, как пойманная и голодная до мужской плоти баньши. Правда приходилось каждый раз отпихивать Кýму ногами от их соитий — летающее розовое желе с зубами страшно ревновало хозяйку. Кролик был готов — его покрыл пепел и карамельная корочка. Существо, скорее всего, было разумным, но недостаточно, чтобы не попасться в щупальца травяного осьминога, вылезшего из Мольберта. Озирис налил красного вина. Бетт терпеть вино не могла, но спокойно перерабатывала его внутри ротика в сок. Девушка понимала, что её спутник намеренно её спаивал, чтобы она отдавалась ему охотнее, не обращая внимания на его жировые складки, как у гаремного евнуха. Это было отвратительно, но необходимо. Кошмарочка пригубила вино, затем выпила, не отводя взгляда от Озириса, отрезала ножом и вилкой лапку от кролика и принялась есть, стараясь не смотреть на пялившегося на неё Озириса. Если он ещё посоветует ей, с чем есть кролика, она воткнёт в него нож, подумала про себя Бетт. Кума сидел поодаль от костра, приняв форму не то собаки, не то крысы, не то паука, ждал подачки в виде косточек. Смотрел на хозяйку множеством глазок, стараясь своей отвратной моськой вызвать умиление. Беттани погладила своего питомца и дала ему кусочек мясца, улыбаясь про себя, мол, если что, бросишься на жирного сучару, если полезет меня лапать без разрешения. Озирис пил вино и ел с ножа заячьи бедро и ногу, чавкая и сопя, чем только раздражал Беттани, но его гордыня не давала ему это заметить. Неподалёку от бедра некроманта лежал клинок Долгого Поцелуя На Ночь, в котором то и дело показывалось недовольное лицо Соу Сорри. Озирис не отдавал клинок даже Беттани, храня его при себе, как её подарок и как-то, что будет держать её на расстоянии, если Бетт попытается прикончить некроманта. Такие вот были у них отношения. Они сидели и ели молча, пока Озирис не нарушит трели сверчков и потрескивание костра. — Так всё-таки, мёртв ли Колдун? Мы добили его? И что с Бердли? Бетт пожала плечами, прожевала заячье мясо, оглянулась на чучело фобетора позади неё. — Либо мы нарушили разум Колдуна, либо Бердли отчасти поглотил его личность. Он не звучит, как Эббот. — Беттани улыбнулась, и в отблесках пламени костра её улыбка стала ещё более знойной, и ещё более зловещей. — Похоже, что воскрешение Сиамом и баловня с новой силой на пользу ему не пошли. Она с силой оторвала зубками розовое мясо от кости. — Но я не думаю, что он окончательно стал идиотом. В нём ещё есть то, что осталось от старого Колдуна. Но этот Бердли легко управляем. Конечно, он придерживается советов Азгора, Сиама и Джима, нооо… Беттани чуть наклонилась к костру, прожёвывая мясо с улыбкой. — Он очень хочет себе друзей из Круга сделать. — Беттани посмеялась про себя, злорадно ухмыляясь. — Он Забыл, кем являлся, но он всё также силён. Единственные, кто могут помешать нам вытребушить его, как куропатку — это Сиам и Джим. Беттани наклонилась чуть назад, вдохнув и выдохнув, размышляя о чём-то. Озирис улыбнулся с удовольствием, впился зубами в заячье бедро и отгрыз кусок, залил в себя вина могучими глотками. — Значит, когда он соберёт к себе всех обладателей реликтов — мы избавимся от него. Он может вспомнить только то, что мы захотим, чтобы он вспомнил. Беттани бросила кости заждавшемуся Кýме, улыбнувшись хитренько. — Сиам ничему серьёзному его не научит. Азгор не станет. Десмостилий не знает, как обучать. А Кабаллакс, похоже, всё. — Неужто коня отправили на тушёнку? — удивился Озирис, бросив косточку в огонь. Беттани пожала плечами. — Вестей от него не было, но Сиам говорил, что те, кто были дефметалами, изрезали коня и прикончили. Но тела так и не нашли. Озирис всерьёз задумался, отвёл глаза от Беттани, нахмурил брови, начав перестукивать пальцами по бёдрам. Беттани подняла бровку. — Что такое? Озирис почесал нижнюю челюсть. — Конь может быть тёмной лошадкой. Либо же играет свою игру. Либо кто-то украл его тело. Некромант повернулся мордой к Бетт, не моргая посмотрел на неё. — Ты это понимаешь? Он стал куклой кого-то ещё. Гастера. Настоящего Эббота. Да хоть Чары Дримурр. Нам нужно найти его. Хотя бы чтобы держать под нашим контролем. Озирис склонился к костру и одним быстрым взмахом отсёк грудку зажареному кролику, начал есть с ножа. Всё это не отводя взгляда от глаз Беттани. — Конь не в нашей колоде, любимая, — Бетт немного передёрнуло от «любимой», но виду она не подала, а Озирис продолжал. — Когда придёт время, наши с тобой планы должны быть полностью ненарушаемы, понимаешь? Бетт кивнула, стараясь не заржать про себя. «Наши планы», ага. Первым под лошадь полетишь ты, пухлик, думала про себя Хозяйка Кошмаров. — Я поищу Коня завтра, полетаю над городом в чучеле, сладенький. — Она улыбнулась нежно и страстно своему спутнику, немного прикрыв глазки ресничками. И если она его найдёт, то засунет в его кадавр Кýму. Если, конечно, Кабаллакса не контролирует Гастер. Конь и правда нарушал все ходы своим широким ходом буквы «Г», думала Беттани. Тут она услышала шум из кустов и звуки шагов, приподнялась, сначала, было, оглянулась на Кỳму, думая, не он ли делает эти звуки. Но нет — к их костру направлялся серебряный самурай в доспехе и с мечом наперевес. Поняв это, Беттани подала знак Озирису ретироваться — и тот исчез в кустах, где лежал разукрашенный его красками плоский камень. Синто подошёл к Беттани, не успев заметить, как Кýма поглотил в себя чучело фобетора. — Костры тут жжёшь, или приманиваешь кого? — спросила маска краснолицого демона. — Кролика поймала, крольчатины захотелось. Кролики, знаешь ли, пугливые, в них много Страха. — Беттани оторвала ножом и вилкой одну из лап зайца, начав есть, как варварша. Синто поморщился под маской от её манеры приёма пищи, оглядел кусты по кругу. Он мог бы поклясться, что тут был кто-то ещё. — Бердли… точнее, Колдун вызывает нас к себе. Он хочет идти на ночную охоту за Соу Сорри. И просил оставить своего дубля в доме у Бердли. Сам он не умеет. Временно разучился. Боб под маской ухмыльнулся, ощерив острые зубки. Беттани устало и раздражённо выдохнула, встала, отряхнулась и взяла с собой кроличью тушку на вертеле. — Ты ведь не только из-за это безрассудицы сюда пришёл, Бобби? Синто покачал серебряной головой. — Нет. Я тоже тебя хочу. Отдельно. Бетт вспыхнула щёчками, перевозбудившись от слов Боба, понимая, на что способны его пальцы, язык и член, но знала, что знойный смысл идёт как награда к основному делу. — И зачем же? — девушка слышно взглотнула слюнку, стараясь подавить видимость возбуждения. Боб улыбнулся под маской самым гадким образом. — Сегодня ночью я хочу навестить Гастера и Догсвилля. И если не прикончить, то вывести их из игры. И ты мне в этом поможешь, моя гейша. Беттани улыбнулась Бобу, протянув кролика к красной зубастой маске. Темми приподнял маску, откусив оставшуюся ножку от кролика, посмеявшись в неё коварно и с намёком на похоть. Беттани знала, что Озирис наблюдает за ними, ревнует, но сделать ничего не может. И её это возбуждало только сильнее. Пусть думает, что с Бобом у Бетт ничего нет и не будет, но злится от ревности. — С удовольствием помогу тебе, мой серебряный мечник. Они не знали, что в поле, вдалеке от них, следила за ними чёрно-белая девушка-сороконожка, скользившая меж оригами, что облепили собой тело местного браконьера. Как хорошо, что тот был открытой дверью для бестелесных голодов. И как хорошо, что Сороконожка услышала про вакантное тело Коня.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!