Глава 3: «Лёша и лжец»

Ладно, насчёт того, что этот Лёша станет относиться ко мне приветливее, я, похоже, ошибался. Ровно в тот момент, когда он закончил свою реплику, в воздухе повисла тягостная тишина, густая, как смола. Он резко замолчал, демонстративно изменив позу — развернулся ко мне вполоборота, плечом вперёд, словно выставляя между нами невидимую стену. Его движения были резкими, угловатыми, будто марионетка, которой дёргают за невидимые нити. Поворачиваться к людям спиной — верх невежества! Хотя… чего ожидать от этого неотёсанного деревенского парнишки? В его жилах течёт не кровь, а забродивший квас, а в голове вместо мыслей — солома. Я почувствовал, как внутри закипает раздражение — горячее, чем самовар на декабрьской ярмарке. Но внешне сохранял ледяное спокойствие, будто лицо мне высекли из мрамора те самые греческие мастера, чьи работы я когда-то видел в Эрмитаже. Гордость — последний бастион униженного — не позволяла мне показать, что его поведение задевает. Лишь едва заметно подкатив глаза и недовольно хмыкнув, я опустился на землю рядом с ним. Проклятый камень впился в бедро, напоминая, что дорогая шерсть моих брюк сейчас покрывается пылью и зацепками. Этот костюм стоил целое состояние — на эти деньги его семья могла бы год питаться! Но терпеть стоячее положение было ещё невыносимее. Пусть уж лучше сижу, как нищий на паперти, чем унижаюсь, ожидая, когда же он соизволит бросить мне кость внимания. Я устроился поудобнее, насколько позволяли обстоятельства, но Лёша продолжал молчать, уставившись куда-то вдаль, будто там, за линией леса, разворачивалось нечто куда более интересное, чем моя персона. Словно я для него — пустое место, случайный камешек в ботинке, который вот-вот вытряхнут. Даже после моей душераздирающей истории, которая, казалось бы, могла растрогать даже каменное сердце, он не проронил ни слова. Сколько времени прошло в этом гнетущем молчании? Пять минут? Полчаса? Время здесь текло иначе — медленно, как застывающий мёд, без привычных часов на телефоне. Я начал машинально разглядывать окрестности, лишь бы отвлечься: муравей, тащивший соломинку в три раза больше себя; бабочка с обтрепанными крыльями; тень от облака, ползущая по поляне, как живое существо. За это время те двое — Бодька и Булат, кажется? — тихо исчезли, растворились в воздухе, будто их и не было. Без единого слова, без прощального кивка, даже без характерного хруста веток под ногами. И что удивительнее всего — Лёша даже бровью не повёл, хотя это ж вроде его друзья? Странно… Если они действительно так близки, почему они ушли, даже не дождавшись его? Очень сомнительная дружба. Впрочем, мне ли рассуждать об этом? Я и сам не мастер выстраивать тёплые отношения — для меня люди чаще всего лишь шахматные фигуры на доске жизни, которые можно переставлять ради выгоды. Тишина между нами становилась всё гуще, как болотный туман, пропитанный невысказанными словами. Я украдкой наблюдал за Лёшей — он сидел, подперев подбородок ладонью, и смотрел в сторону, куда скрылись его друзья. Его пальцы нервно постукивали по колену, выдавая внутреннее напряжение, которое он так старательно скрывал. На скуле у него дергался мускул — крошечный, но красноречивый штрих к портрету. — Они часто так делают? — наконец не выдержал я, кивнув в сторону опустевшей поляны, где теперь резвились лишь стрекозы. Лёша медленно повернул голову, будто каждое движение давалось ему с трудом. Его глаза — холодные, как зимний ручей, — скользнули по мне, будто оценивая, стоит ли тратить на меня слова. В них читалось что-то среднее между презрением и любопытством. — У них свои дела, — пробормотал он, резко отломив травинку и начав её скручивать в колечко. — Не барское это дело — в наши порядки соваться. — Он произнёс это с особой интонацией, будто слово "барское" было ругательством. В его голосе явно звучал вызов. Я почувствовал, как в висках застучало — ритмично, как молотки на фабрике. Вот же зазнайка! Но показывать раздражение было нельзя — не для того я прошёл курс актёрского мастерства в университете. Вместо этого я глубоко вздохнул и притворно рассмеялся, изобразив ту самую улыбку, что когда-то помогала мне выкручиваться перед деканом: — Да ладно тебе! Я ж не допытываюсь, просто странно как-то. Лёша хмыкнул, но напряжение в его плечах слегка спало — я заметил, как его лопатки под грубой рубахой стали менее напряжёнными. — Булат — он постарше, у него семья в селе. А Родька... — он запнулся, будто подбирал слова, — он не любит чужаков. Особенно тех, кто с барского двора. — Последние слова он выплюнул, как косточку от вишни. — Но я же сказал — меня выгнали, — нарочито горько усмехнулся я, изображая обиду, которую когда-то видел у героя в театральной постановке. — Ага, — Лёша прищурился, и в его взгляде появилось что-то хищное. — Только вот беда — ты врёшь, Джон. Или как тебя там. Кровь резко ударила в виски — горячая волна, от которой на мгновение потемнело в глазах. Откуда он знает?! Я заставил себя расслабить сжатые кулаки и изобразил наигранное недоумение, широко раскрыв глаза — именно так меня учили на курсах переговоров. — О чём ты? — Гортский край, говоришь? — Лёша встал с такой плавной силой, будто пружина разжималась внутри него. Он отряхнул портки (облако пыли повисло в воздухе) и подошёл вплотную. Его тень накрыла меня, как внезапная туча перед грозой. — Туда каждое лето отец на ярмарку ездит. И знаешь, что? Никакого "барского двора" там нет. Уже лет двадцать как. Чёрт. Я мысленно выругался всеми известными мне словами на трёх языках. Вот ведь незадача — попался на первой же лжи, как первокурсник на экзамене. Но отступать было некуда — путь назад потерян, как и путь вперёд. — Может, ты просто не в курсе? — попытался я блефовать, но голос предательски дрогнул на последнем слоге. Лёша лишь усмехнулся — губы искривились, но глаза остались холодными. — Ладно, хватит, — он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Врать — себе дороже. Ты тут чужой, это ясно. Но если думаешь, что мы тебе чем-то обязаны, ошибаешься. Он развернулся с такой решительностью, что ветер от движения обжёг мне лицо, и зашагал к деревьям — тяжёлой, уверенной походкой человека, знающего каждую кочку на своей земле. Сердце бешено колотилось — если он уйдёт, я останусь один в этом проклятом месте, без еды, без крова, без понимания, где нахожусь, как персонаж кошмара, от которого не можешь проснуться. — Подожди! — крикнул я, вскакивая так резко, что в глазах помутилось. — Я… я не знаю, как здесь оказался! Лёша остановился, но не обернулся — только слегка наклонил голову, будто прислушиваясь. — Правда, — голос мой дрогнул, на этот раз без притворства, как у ребёнка, признающегося в сломанной игрушке. — Я шёл по улице, потом… свет, удар — и я здесь. В вашем времени. В вашем мире. Тишина. Даже птицы будто затаились, притихли, замерли в воздухе. Казалось, сама природа задержала дыхание. — Нашем времени? — медленно повернулся он. Лицо его было нечитаемым, как маска сфинкса. — Да, — я глубоко вдохнул, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу. — Я из будущего. Из 2027 года. Лёша замер. Потом резко рассмеялся — грубо, беззвучно, лишь плечи затряслись, будто давно не практиковался в этом. — Ну и бред же ты несёшь! — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Ладно, пойдём со мной. — А если я откажусь? — спросил я, чувствуя, как поджилки предательски дрожат. — Тогда оставайся здесь, — Лёша пожал плечами, и в этом жесте была вся философия его мира. — Но ночью в лесу водятся не только звери. Он не стал объяснять, что имел в виду, просто развернулся и зашагал прочь — твёрдым шагом человека, принимающего решение. У меня не было выбора — или идти за ним, как пёс за новым хозяином, или остаться наедине с тайнами этого странного леса, где каждое дерево казалось мне теперь враждебным свидетелем.

Я выбрал первое.

***

Лёша шёл быстро, не оглядываясь, будто проверял, поспею ли я за ним — своеобразный тест на выживаемость. Пришлось ускорить шаг, хотя ныли колени, спасибо сидячему образу жизни, а в боку от непривычной нагрузки заныло, будто кто-то вонзил туда раскалённый гвоздь. — Эй, а можно хотя бы знать, куда мы идём? — крикнул я ему в спину, задыхаясь, как паровоз на подъёме. — В село, — бросил он через плечо, не замедляя шага. — Раз ты такой самоуверенный и гордый. В его голосе сквозила насмешка, но я решил не поддаваться на провокацию — сохранил остатки достоинства, как последнюю сигарету в пачке. — И что, все там такие же гостеприимные, как ты? — процедил я, чувствуя, как пот стекает по спине ручьём. Лёша вдруг резко остановился, и я едва не врезался в него — нос к носу, как в плохой комедии. — Слушай, — он повернулся, и в его глазах горел холодный огонь — не ярость, а скорее усталое презрение. — Ты здесь чужой. Никто не обязан тебе верить или помогать. Если хочешь выжить — научись держать язык за зубами. Я сглотнул — ком в горле был таким большим, что казалось, я подавился собственной гордыней. Он был прав — моё положение шаткое, как дом на курьих ножках, а мои «истории» звучали как бред горячечного больного. — Ладно, — кивнул я, опустив глаза — первый раз в жизни по-настоящему униженный. Лёша хмыкнул — звук, полный скепсиса, — и снова зашагал вперёд, теперь уже немного медленнее, будто давая мне шанс.

***

Деревня оказалась меньше, чем я ожидал. Десяток изб, крытых соломой напоминало декорации к плохой исторической драме, несколько загонов для скота и колодец на площади — жерло в преисподнюю, обложенное камнями. Людей почти не было видно — только старуха, сидевшая на лавке у крайней избы, да пара ребятишек, игравших у речки — их крики казались неестественно громкими в этой тишине. — Это Мерец, — сказал Лёша, заметив мой осуждающий взгляд. В его голосе прозвучал вызов — защита своей земли, своего мира. — Не нравится — обратно иди. — Нет-нет, — поспешно ответил я, чувствуя, как краснею. — Всё нормально. Он провёл меня к небольшой избе на окраине — последний дом перед лесом, страж на границе двух миров. В отличие от других, она выглядела крепче, будто её строили с расчётом на долгие годы — не просто жильё, а крепость. — Это моя, — коротко пояснил Лёша, отворяя дверь с таким скрипом, будто она протестовала против моего вторжения. Внутри было тесно, но чисто — как в казарме или монашеской келье. Печь, громадная, занимающая пол-избы, лавка дерево которой потёрто до блеска поколениями тел, стол с выщербинами от ножей да пара полок с глиняной посудой. На стене висела старая коса лезвие блестело, как зеркало и несколько связок сушёных трав их аромат смешивался с запахом дыма и хлеба. — Садись, — кивнул он на лавку, будто предлагал место на эшафоте. Я опустился на лавку, и дерево скрипнуло подо мной, будто жалуясь на незваного гостя. В первые секунды я просто сидел, чувствуя, как усталость наконец-то настигает меня — волной, смывающей последние остатки сил. Но постепенно начал разглядывать это жилище — невольно, с каким-то странным любопытством, будто попал в музейную реконструкцию, где можно трогать экспонаты. Так вот как они живут Мысль звучала в голове как голос документального фильма. Комната была крошечной, даже по меркам моей студенческой общаги — но здесь не было следов временного жилья. Это был дом, пропитанный жизнью многих лет. Печь занимала добрую треть пространства — массивная, почерневшая от дыма, с приоткрытой заслонкой, сквозь которую виднелись тлеющие угли, как глаза спящего дракона. Над ней на крюке висел чугунок — пустой, но с остатками какой-то похлёбки по краям, будто кто-то уже поел на скорую руку. Запах стоял специфический — дым, трава, что-то кисловато-молочное. Не противный, но... чужой. Мой взгляд скользнул по стенам — брёвна, тёмные от времени, с глубокими трещинами, как морщины на лице старика. Ни обоев, ни краски — только кое-где пучки сушёных трав, приколоченные гвоздями, словно обереги. На одной из стен висела коса — лезвие блестело, явно недавно наточенное, готовое к работе. Он что, сам косит? Мысль поразила меня, как удар. Я представил этого угрюмого парня, согнувшегося в поле под солнцем, — его спину, покрытую потом, руки в мозолях. В моём мире никто из сверстников даже близко не подходил к таким занятиям — максимум, газонокосилка на даче. И почему-то стало неловко, будто я подсматривал за чем-то интимным. Стол передо мной был грубо сколочен, но чистый — выскобленный до блеска. На нём — деревянная миска, ложка, глиняный кувшин с налётом от молока. Никаких лишних вещей. Никакого беспорядка. Всё говорило о жизни, где каждая вещь имеет строгое назначение, а роскошь — это лишняя горсть муки в квашне. Я потрогал край стола — шершавый, с зазубринами, хранящий память о тысячах прикосновений. Сколько раз он чинил его? Сколько поколений за ним ело? На полке у печки стояло несколько горшков и берестяной туесок — искусно сплетённый, с орнаментом. Рядом — веретено с намотанной шерстью, будто кто-то только что отложил его. Значит, здесь живёт ещё кто-то. Я задумался. Мать? Сестра? Жена? Лёша выглядел слишком молодым для семьи, но в этом мире, наверное, всё иначе — люди взрослеют раньше, как фрукты в жарком климате. Окно — крошечное, затянутое скорее всего бычьим пузырём — пропускало так мало света, что даже днём в избе царил полумрак, как в подземелье. Я представил, каково здесь зимой, когда метель воет за стенами, а единственный источник тепла — эта печь... И как они просыпаются ночью, чтобы подбросить дров, как живут в этом вечном танце с холодом. И это не квест в историческом парке. Это их реальность. Мои пальцы непроизвольно потянулись к карману — привычный жест, проверка телефона, связь с миром. Но карман был пуст, и это ощущение было похоже на потерю конечности. Боже, как же они тут без.. Я оборвал себя. Они не "без". Они просто живут иначе — не лучше, не хуже, просто по-другому. Как рыбы в воде, которых мы жалеем за то, что они не летают. Лёша тем временем возился у печи, раздувая огонь — его движения были точными, привычными, доведёнными до автоматизма. Он явно делал это тысячу раз — с детства, с того момента, как смог держать в руках лучинку. Я наблюдал за его спиной — широкие плечи не от тренажёров, а от настоящей работы, сильные руки видневшиеся из закатаных рукавов с выступающими венами, как рельеф на карте. Руки человека, который с детства знает труд — не абстрактное слово, а конкретное действие: рубить, носить, пахать. Мои университетские знания меркли перед его умением просто... выживать. Как книжная мудрость перед мудростью инстинкта. Вдруг он обернулся и поймал мой взгляд — его глаза блестели в полумраке, как у кошки. — Что уставился? — буркнул он, но без прежней злости — скорее устало. Я потупился, чувствуя себя школьником, пойманным на списывании: — Просто... не похоже на барские хоромы. Лёша фыркнул — звук, полный иронии: — А ты, вижу, большой знаток. Тишина повисла снова. Но теперь она была другой — не враждебной, а... усталой. Будто мы оба слишком измотаны для ссор, как боксёры после десяти раундов. Я вздохнул и откинулся на стену — дерево было тёплым, живым, хранящим тепло печи. Оно пахло дымом, потом и чем-то ещё — может, годами накопленными историями. Сколько историй слышали эти стены? И вдруг осознал — возможно, именно в таких избах и рождались те сказки, которые я читал в детстве. В этом полумраке, под шорох соломы на крыше, под вой ветра в трубе. Не в книгах, а здесь, на этих лавках, у этих печей. Лёша поставил передо мной кружку с чем-то дымящимся — пар поднимался спиралью, как дух из бутылки. — Пей. Я взял её двумя руками — глина была шершавой, необработанной, но приятно тёплой, как живая. И это не сувенир. Это их повседневность. Сделал глоток — жидкость обожгла губы, но было приятно. Тёплый, травяной вкус, с горьковатым послевкусием, как сама эта жизнь. — Спасибо, — сказал я искренне, может, впервые за долгое время. Он кивнул — коротко, по-деловому — и сел напротив, на другом конце стола, будто мы играли в шахматы. В его глазах читалось какое-то новое выражение — уже не злость, а... любопытство? Не доверие, но хотя бы интерес. Тишина снова сомкнулась вокруг нас. Но теперь она была не такой невыносимой — скорее, как пауза между нотами в хорошей музыке. Я смотрел на пар, поднимающийся из кружки, и думал, что, возможно, именно так — медленно, через быт — и начинается настоящее понимание другого времени. Не через драмы и приключения (как в книгах), а через тёплую глину кружки в руках. Через скрип старой лавки. Через взгляд человека, который пока ещё не доверяет мне... но уже не прогоняет.

***

Сидя на этой грубой лавке (дерево оставляло следы на моих непривычных к такому брюках), я ощущал странное чувство отстранённости, будто наблюдал за происходящим со стороны, через толстое стекло. Мои пальцы (ухоженные, с идеально подстриженными ногтями) медленно водили по краю стола, чувствуя каждую неровность, каждую зазубрину — историю, записанную на языке дерева. Это не было похоже на искусственно состаренные предметы из антикварных магазинов — здесь каждая царапина была свидетельством реальной жизни, настоящей истории, а не стилизацией.

Сколько лет этому столу? Сколько поколений сидело за ним — ело, спорило, смеялось?

Я разглядывал свою руку на фоне потемневшего дерева — контраст был разительным. Ухоженные ногти, тонкие пальцы без мозолей — рука человека, который никогда по-настоящему не трудился, не знал, что значит держать топор или косу. Совсем не такая, как у Лёши — с огрубевшей кожей, следами от работы, ногтями, обкусанными, а не подстриженными ножницами. Эта мысль заставила меня неловко сжать кулак — будто пряча доказательства своей неприспособленности. Взгляд скользнул по избе — теперь уже с попыткой понять, а не просто констатировать. Теснота не угнетала, а скорее удивляла своей продуманностью — каждый сантиметр использован с максимальной эффективностью. Каждый предмет занимал строго отведённое место: ухват у печи, кочерга в углу, деревянные ложки на специальной полке. Ничего лишнего, но и ничего не хватало — полная противоположность моей перегруженной ненужными вещами квартире. Совсем иное отношение к пространству, к вещам... к самой жизни.

Они не живут — выживают. Каждый день. И даже не задумываются об этом как о подвиге.

Я вспомнил свои жалобы на маленькую комнату в общежитии, на неудобную библиотеку которая слишком далеко от метро, на очередь в столовой. Как же это все теперь казалось смешным и незначительным — капризами избалованного ребёнка. Лёша тем временем молча готовил что-то у печи — его движения были точными, экономными, без единого лишнего жеста. Он не суетился, не торопился, но каждое его действие было наполнено смыслом, как движение опытного хирурга. Совсем не так, как мы — вечно куда-то бегущие, вечно опаздывающие, вечно отвлекающиеся на сообщения, уведомления, звонки.

А может, они правы в своем неторопливом ритме? Может, мы в будущем что-то важное утратили — эту связь между действием и его необходимостью?

Я вздохнул, откинулся на грубую деревянную спинку скамьи и потянулся за глиняной кружкой, стоявшей на столе, вытертом до блеска множеством рук. Её шершавая поверхность, покрытая мелкими трещинками, казалась теплой и живой под пальцами. Напиток внутри уже остыл, потеряв тот пар, что когда-то вился над ним клубами, но всё ещё хранил тонкий травяной аромат — терпкий, с едва уловимой горчинкой, напоминающий о летних лугах и росистых рассветах. В моём времени я бы, наверное, подхватил кружку аккуратнее, повертел в руках, подыскивая удачный ракурс, затем сфотографировал для сетиграма— так, чтобы в кадр попали блики на глине и дымка над напитком. Потом долго копался в фильтрах, выбирая тот, что придаст снимку «уютную старину», и подписывал что-нибудь вроде: “Когда цивилизация закончилась, но травяной чай всё ещё божественен“ — смайлик, хэштеги. Здесь же кружка была просто кружкой — немой, безыскусной, созданной не для эстетики, а для того, чтобы из неё пили. За окном, затянутым мутноватым пузырём стекла, медленно темнело. Без электричества, без мерцающих экранов, без привычного щелчка выключателя вечер наступал иначе — не как резкая смена декораций, а как естественное, неумолимое погружение. Сначала краски за окном густели, насыщаясь синевой, потом тени начинали ползти по стенам, сливаясь в единую бархатную пелену. Я вдруг осознал, что впервые за долгие годы чувствую время — не отсчитываю его по часам, не реагирую на уведомления, а ощущаю кожей, как сгущается воздух, как меняется свет, как тишина становится глубже. Как они здесь ориентируются? — подумал я, наблюдая, как последние лучи солнца скользят по половицам. По солнцу? По крику петухов за околицей? По тому, как тени удлиняются, ложась точно так же, как вчера и позавчера? Или у них внутри ещё живёт тот самый природный хронометр, который у нас давно сбился от вечного цейтнота, бесконечных дедлайнов и ночного синего света экранов? Лёша, не говоря ни слова, поставил передо мной миску с дымящейся похлёбкой — густой, наваристой, с плавающими кусочками кореньев и душистыми травами. Никаких церемоний, никаких «приятного аппетита» — просто еда, простая и честная, как всё в этом мире. Я кивнул в знак благодарности, и мы принялись есть, и тишина между нами уже не казалась неловкой. Она была тёплой, наполненной потрескиванием дров в печи, лёгким шорохом соломы под ногами и далёким гулом вечернего ветра в трубе. Я ловил себя на мысли, что постепенно начинаю улавливать ритм этой жизни. Здесь не было бешеной гонки, но не было и праздной лени. Не было излишеств — но и не было той гнетущей нужды, что заставляет сжиматься сердце. Всё подчинялось каким-то своим, давно устоявшимся законам, которые я пока лишь смутно ощущал, как слепой щупает контуры незнакомого предмета.

Смогу ли я когда-нибудь принять эти правила? Или так и останусь здесь вечным чужаком — человеком, который наблюдает, анализирует, но никогда не станет своим?

Вопросы роились в голове, но, к удивлению, не вызывали привычной паники. Скорее, это было любопытство — такое, какое испытываешь, попав в огромный, полузабытый музей, где каждый предмет можно не только рассмотреть, но и потрогать, вдохнуть его запах, ощутить вес в ладони. Я снова поднёс кружку к губам, сделал глоток и задумался. А что, если это путешествие во времени — не наказание, не ошибка, а… дар? Шанс увидеть то, что в моём мире уже давно кануло в Лету. Шанс понять, откуда мы пришли — и что безвозвратно потеряли по дороге. Лёша вдруг хмыкнул – этот короткий, хрипловатый звук явно означал, что он уловил ход моих мыслей. Грязная деревянная ложка в его мозолистой руке сделала резкое движение в мою сторону, и я невольно отклонился, чувствуя, как по спине пробежала холодная иголочка раздражения. — Коли жить охота — жрать да спать где-то, работать будешь, — проговорил он, растягивая слова, будто пережёвывая каждое из них. — Дармоедов у нас... на вилах носят. Последнюю фразу он произнёс с особой интонацией — не угрожающе, а скорее с каким-то даже усталым спокойствием, словно сообщал прогноз погоды. Это была констатация факта, простая и бесхитростная, как зарубка на стволе сосны за окном. Я криво усмехнулся, но где-то глубоко внутри уже понимал: он не шутит. В этом странном мире всё оказалось до примитивности честно: потратил силы — получил хлеб, не потрудился — сгинешь с голодухи. Никаких кредитов, социальных пособий или привычной "удалёнки". Боже правый, да это же чистый первобытный бартерный ад — пронеслось у меня в голове. Я непроизвольно поморщился, глядя на свои пока ещё мягкие ладони с едва заметными следами от ручки. Как скоро они покроются мозолями от этой чёртовой косы? Как быстро ногти почернеют от земли, а спина согнётся под тяжестью вёдер с водой? — А если... не справлюсь? — вырвалось у меня. Вопрос прозвучал скорее из любопытства, но в последнем слове невольно дрогнул голос, выдав клубок сомнений, копившихся внутри. Лёша, не отрываясь от своей миски, пожал плечами. Его пальцы методично выскребали последние крохи каши, оставляя на глиняных стенках тонкие царапины. — Справишься, — буркнул он, будто обсуждал что-то само собой разумеющееся. — Руки-то на месте, голова, поди, тоже. А там... глядишь, и дело найдётся по душе. Дело по душе? Да какое тут может быть дело по душе? — я едва сдержал саркастический смешок. Всё это напоминало какой-то дурной сон, абсурдный и нелепый. Господи, неужели всё настолько серьёзно? Может, это просто чья-то постановка? Жестокий розыгрыш? — в голове лихорадочно крутились мысли, ища хоть какую-то лазейку, хоть малейший намёк на нереальность происходящего. Но Лёша встал из-за стола с той естественной плавностью, которая бывает только у людей, всю жизнь выполняющих одни и те же действия. Он отнёс посуду к кадке, и каждое его движение было отточено годами — ни лишнего шага, ни секунды промедления. Это была не игра. Так не играют. — Завтра со мной на покос, — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь. — Покажешь, на что годишься. Я машинально кивнул, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Покос. Серьёзно? Я же даже газон на своей фазенде не стриг — всегда вызывал садовника. Где-то под слоем брезгливости и отторжения копошилось другое чувство — слабое, но назойливое, как первый луч солнца в тёмной комнате. А вдруг... вдруг это всё временно? Вдруг завтра проснусь в своей кровати, с кондиционером и кофемашиной под рукой? Но когда я лёг на жестковатую постель из сена, а где-то за тёмным лесом раздался протяжный, леденящий душу вой волка, стало ясно — это не сон. Мысли, ещё утром цеплявшиеся за воспоминания о мягких креслах, ароматном кофе и свежевыглаженных рубашках, теперь медленно, будто против воли, начали уступать. А что, если... нет, быть этого не может. Но если придётся? Я натянул грубое одеяло до подбородка, стараясь не обращать внимания на то, как колется сено под спиной, как въедливо пахнет дымом. Чёрт возьми, неужели правда придётся вот так... существовать? Но где-то в самой глубине, под всеми страхами, сомнениями и брезгливостью, теплилось что-то ещё. Что-то, что не хотело признаваться вслух, но уже начинало принимать эти новые, пугающие своей простотой правила.

Завтра будет трудный день. Возможно, самый трудный в моей жизни.

И, как ни парадоксально, от этой мысли по телу разлилось странное, почти забытое чувство — не паника, а какое-то обречённое спокойствие.