Глава 4: «Первый день каторги»

***

Это утро началось для меня ещё до рассвета — конечно, не по моему желанию. Лёша разбудил меня резкими криками и откровенными угрозами, которые прозвучали как последнее предупреждение. — Восстань, лежебока, а не то окачу, как пса, водою студёной! Я знал его плохо — точнее, совсем не знал, — но что-то сразу подсказало: он не шутит. Поднялся я с трудом, скрипя зубами и мысленно проклиная всё на свете, но успел до того, как у Лёши окончательно лопнуло терпение. Проснулся я с ощущением, будто меня переехало стадо разъярённых лошадей. Спина чесалась и ныла, будто я всю ночь проворочался на голых досках с торчащими сучками. Голова раскалывалась — казалось, в неё вбили тяжёлый свинцовый груз. А ещё этот проклятый сон... Вернее, его полное отсутствие. Всю ночь я ворочался, то проваливаясь в тяжёлую дремоту, то снова просыпаясь от каждого шороха, от скрипа половиц, от далёкого воя волков в лесу. В итоге сейчас чувствовал себя не человеком, а каким-то полуразложившимся овощем — вялым, раздражённым и совершенно бесполезным. Едва я перешёл из горизонтального положения в вертикальное, как в лицо мне шлёпнулась какая-то серая тряпка. Потом ещё одна. Оказалось, это была "одежда", которую Лёша великодушно предоставил мне на сегодня. Господи, да это же мешки из-под картошки! Грубая, колючая ткань, бесформенный крой и цвет, напоминающий болотную жижу после дождя. Прикасаться к этому "великолепию" не хотелось даже кончиками пальцев — казалось, сейчас заполучу занозу или чесотку. Но выбора у меня не было — Лёша уже не раз напоминал, что я здесь на птичьих правах и только благодаря его милости. Самое странное — зачем он вообще меня взял? Ведь он же прекрасно знал, что все мои слова тогда были наглой ложью. Ну не идиот ли? Сегодня попробую осторожно выяснить — если, конечно, к тому времени не сдохну от этой "заботы"... Я с отвращением разглядывал тряпьё, которое Лёша дал. Грубая мешковина, пропахшая землёй и чем-то затхлым, с торчащими нитками и дырами в самых подозрительных местах. Боже, неужели люди в этом веке действительно ходят в таком? Или это специально для "гостей из будущего"? Если бы мне месяц назад сказали, что я буду переодеваться в дерюгу где-то в глухом селе восемнадцатого века, я бы рассмеялся в лицо предсказателю. Но сейчас мне было не до смеха. Каждый шов этой рубахи, каждый зудящий укус грубой ткани напоминал мне, как далеко я от дома. От своего времени. От горячего душа, от кофе из автомата на углу, от хоть какого-то намёка на цивилизацию. — Шевелись, барчук! — Лёша хлопнул меня по плечу так, что я чуть не прикусил язык. — Солнце уже высоко, а мы даже косы не точили. Я стиснул зубы. Он ещё и торопится… Как будто у нас тут дедлайн по покосу. Если бы я мог просто нажать кнопку и вернуться обратно... Но никакой кнопки не было. Только этот проклятый покос, этот парень с вечно недовольной рожей и осознание, что я застрял здесь, возможно, навсегда.

***

Гляжу на него — и смех, и грех! Мешковину эту ворочает, словно гадюку оголтелую в руки подхватил. Ну да, не барский кафтан, но и не в рванье ж на покос тащиться! А ему, вишь, в ней хуже, чем голому в крапивище по пояс нырять. Странный больно. Буркует, будто из будущего явился — слова режет незнаемые, руками машет, как пономарь пьяный на ярмарке. А очи… Не наш в них страх. Не беглый, не вор — а будто нездешний, словно те черноглазые, что прошлой осенью через село брели, озирались, словно в лесу волчьем очутились. Ладно, бог с тобой. Лишь бы не ленился. Авось, обойдётся. Хуже-то уж точно не будет. — Косу хватай! — гаркнул я. — Да гляди в оба, а то чикнешь по ноге — лекаря не сыщем. Разве что баб Арина отваром плеснёт – коли до вечера не околеешь. Он на косу глянул, будто на дьявольский инструмент. Интересно, доживём ли до полдника? А то взгляд у него – либо меня зарубит, либо сам с души сойдёт.

***

Коса. Настоящая, тяжеленная, с деревянной рукоятью, покрытой зазубринами от многолетнего использования, и тупым лезвием, на котором виднелись следы ржавчины. Как этим вообще пользуются? Это же надо быть Гераклом! В моей жизни были турпоходы и даже курсы выживания, но косить траву вручную — это что-то из разряда "исторической реконструкции", на которую я бы ..никогда.. не записался добровольно. — Ну чё, барчук, покажешь, как в вашем времени траву косят? — Лёша усмехнулся, явно получая удовольствие от моего замешательства. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как под грубой тканью мешковины по спине пробежали мурашки. Господи, за что мне это? За какие грехи? Если это сон — то очень мерзкий и слишком реалистичный. Если реальность — то всё ещё хуже, чем в самом кошмарном сне. Но выбора не было. Придётся косить. Хотя бы для вида. Хотя бы чтобы этот сельский тиран не вылил на меня обещанной ледяной воды. Мешковина скребла кожу, как наждачная бумага самой крупной зернистости. Каждое движение вызывало нестерпимый зуд, будто меня обернули в колючую проволоку и подключили к источнику тока. Я попытался почесать спину, но грубая ткань лишь сильнее впивалась в тело, оставляя красные полосы. Как вообще можно носить эту дрянь? Это же пытка! Лёша, тем временем, невозмутимо точил косу каким-то загадочным камнем, изредка поглядывая на меня с ехидной усмешкой. — Ну что, барчук, удобно? — спросил он, явно наслаждаясь моими мучениями. — Видать, у вас в будущем одежда из облаков да пуха? — Просто восхитительно, — процедил я сквозь стиснутые зубы. — Особенно вот эти "очаровательные" дыры под мышками. Наверное, последний писк сельской моды? Или это специальная вентиляция для особо жарких дней? Он фыркнул, но ничего не ответил, продолжая методично водить камнем по лезвию с каким-то даже медитативным спокойствием. Я с тоской посмотрел на свои руки — уже красные от раздражения, с начинающими появляться волдырями. В моей жизни были неудобные вещи — тесные смокинги на выпускных, спортивная форма из дешёвого полиэстера, — но это... это уже перебор. Вспомнились мягкие хлопковые футболки, удобные джинсы, кроссовки с амортизацией... Боже, даже офисный костюм казался сейчас верхом комфорта по сравнению с этим тряпьём. — Эй, ты вообще собираешься работать или просто стоять будешь, как пугало огородное? — Лёша нетерпеливо ткнул косой в мою сторону, и лезвие блеснуло на солнце угрожающим бликом. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Вот бы сейчас оказаться дома… Дом. Тёплая квартира с кондиционером. Холодильник, полный еды. Душ с бесконечной горячей водой. Wi-Fi. Кофе из кофемашины. Мягкий диван перед большим телевизором. Чёрт, даже пробки в метро сейчас кажутся райским наслаждением по сравнению с этим адом. Но вместо этого — этот дырявый сарай, этот грубый мужик с вечно недовольным выражением лица, эта жуткая одежда из мешковины и предстоящий день каторжного труда под палящим солнцем. — Ладно, ладно, иду, — буркнул я, с ненавистью глядя на косу, которая казалась мне орудием пытки из средневековья.

***

Смотрю на него — ну прямо как барин на барщине. Морщится, пыхтит, будто его не в холщовую рубаху одели, а в раскалённые доспехи. Каждый шаг даётся с таким скрипом, будто он столетний старик, а не парень в самом расцвете лет. И ведь врёт, что из будущего. Ну какой дурак поверит, что люди там по воздуху летают и в коробках говорящих сидят? Бред собачий. Хотя... глаза у него горят как-то странно, когда он про это рассказывает. Не как у вруна. Но и правдой это быть не может — знаю я этих выдумщиков. Но работать он всё же будет — не забалуешь. Авось, отвлечётся, перестанет ныть. А там, глядишь, и вправду косить научится — вон как руки-то белые, барские. Видать, никогда за настоящую работу не брался. — Давай, давай, — подгоняю я его, стараясь говорить помягче. — Траву косить, а не на небо любоваться. До обеда ещё полполя пройти надо. Он вздыхает так, будто ему предложили вскопать огород голыми руками, берёт косу — держит, как палку гранату. Ну хоть не уронил, уже прогресс. Хотя видок у него — будто сейчас или коса его убьёт, или он её. Интересно, долго он ещё продержится? Выдержит ли до вечера? А то парень-то хлипкий, не нашинский.

***

— Чёртова средневековая рубище! — выругался я себе под нос, пытаясь хоть как-то расправить складки на плечах, которые впивались в тело как кандалы. Но мешковина тут же снова сбивалась в неудобные жгуты, будто живая. Коса в моих руках казалась неподъёмной гирей. После каждого неуклюжего взмаха в плечах и спине возникала ноющая боль, отдающая в поясницу. Ладони покрывались кровавыми волдырями, несмотря на мозоли, начавшие образовываться ещё в первые часы этой каторги. — Эй, будущий, не засыпай! — донёсся насмешливый голос Лёши с соседнего ряда. — А то так до зимы прокосимся! Я злобно взмахнул инструментом, срезав жалкий пучок травы, в то время как Лёша одним плавным движением укладывал целые валки. В моём мире за такую работу платили бы двадцать долларов в час плюс бонусы за переработку. Здесь же — только насмешки, презрительные взгляды и этот невыносимый зуд по всему телу. Солнце пекло нещадно, будто специально решило сжечь меня заживо. Пот стекал по спине, смешиваясь с пылью и превращаясь в липкую грязь, которая забивалась в каждую складочку мешковины. Я мечтал о душе. О холодной воде из крана. О чистой хлопковой футболке, которую можно просто взять и надеть, не боясь подхватить чесотку... — Давай, давай, ещё рядок! — подбадривал Лёша, будто не замечая моего отчаяния. — Видишь вон тот дубок? Дойдём до него — передохнём. Я стиснул зубы до хруста и снова занёс косу. Казалось, этот день никогда не закончится. Каждый час здесь был пыткой. Каждая минута — мучительным напоминанием, как далеко я от цивилизации, от комфорта, от всего, что делало жизнь хоть сколько-то сносной. Когда-нибудь я вернусь домой. — Повторял я про себя, как мантру, чувствуя, как слёзы злости подступают к глазам. Но пока оставалось только терпеть. Терпеть и косить, стирая ладони в кровь. Но через примерно полчаса я не выдержал. Моё терпение лопнуло, как пересушенная на солнце верёвка. Я швырнул косу на землю с такой силой, что лезвие глухо звякнуло о камень, отскочило и замерло в густой траве, будто тоже радуясь освобождению. — Всё. Хватит. Я больше не могу. Лёша перестал косить и обернулся медленно, как медведь, потревоженный зимней спячке. Его загорелое, покрытое потом лицо выражало то ли недоумение, то ли раздражение, то ли смесь обоих чувств. — Чего это ты? — спросил он, и в голосе прозвучала опасная нотка. — Я сказал – хватит! — мой голос сорвался на визгливую ноту, отчего я сам себя возненавидел. — Я не буду больше этим заниматься. Это бессмысленно! Руки дрожали. Не только от усталости — от бессильной злости. На себя. На Лёшу. На эту дурацкую ситуацию, в которую я попал. На весь этот проклятый восемнадцатый век с его убожеством и жестокостью. В приступе ярости я рванул ворот рубахи — грубая ткань с треском разошлась по шву, обнажив плечо. — Эй, да ты совсем охренел! — Лёша сделал шаг ко мне, и теперь я видел, как у него налились кровью глаза. — Это ж одежда! — Одежда?! — я захохотал, и смех звучал неестественно даже в моих ушах. — Это тряпки для вытирания полов! В моё время бомжи лучшее носят! Даже дворовые псы не стали бы на это гадить! Лёша нахмурился, и в его глазах мелькнуло что-то опасное, первобытное. Я рефлекторно отступил на шаг. — А по-моему, ты просто ленивая сволочь, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово впивалось в кожу, как игла. — Дармоед. Барчук. Ни на что не годный... Я резко наклонился, схватил горсть скошенной травы и швырнул ему в лицо, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы бессилия. — Вот тебе твоя работа! Наслаждайся! Коси сам, если тебе это так нравится! Наступила тишина. Даже птицы в лесу замолчали, будто затаив дыхание. Лёша медленно стряхнул травинки с лица, не сводя с меня глаз. Потом, без всякого предупреждения, размахнулся и ударил меня по щеке с такой силой, что у меня в глазах помутнело. Боль вспыхнула ярко и чётко, разливаясь по лицу горячей волной. Я пошатнулся, но не упал, успев схватиться за пень. — Теперь успокоился? — прошипел Лёша. — Или ещё хочешь? Я провёл языком по внутренней стороне щеки — вкус крови, металлический и противный. Губа распухла почти мгновенно. — Иди ты... — начал я, но Лёша перебил меня. Он вздохнул, поднял мою косу и сунул её мне в руки с таким видом, будто вручал ребёнку отобранную игрушку. — Работай. А то вечером останешься без ужина. И без крыши над головой. Понял, барчук? Я сжал рукоять, чувствуя, как дерево впивается в свежие мозоли. В глазах стояли тёмные пятна, а в ушах звенело от удара.

Какого чёрта я здесь делаю? За что мне это? Почему именно я?

Но коса в руках была реальной. Боль в щеке — реальной. И единственный способ выжить в этом проклятом времени — подчиниться. Хотя бы на время. Хотя бы до тех пор, пока не найдётся способ вернуться домой. Я замахнулся и ударил по траве. Криво, неловко, с ненавистью — но ударил. Лёша удовлетворённо хмыкнул, плюнул себе под ноги и вернулся к своей работе, будто ничего не произошло. А я косил. Через "не хочу". Через "ненавижу". Через тоску по дому, который, возможно, никогда больше не увижу. С каждым взмахом злость уходила, оставляя после себя только пустоту и странное понимание: Пока я здесь — я в его власти. И сопротивляться бесполезно. Кровь во рту была теплой и солоноватой. Я сплюнул на землю, глядя, как алая капля впитывается в сухую почву, становясь частью этого проклятого поля. — Ты доволен? — прошипел я, сжимая рукоять косы так, что пальцы немели от напряжения. — Доволен, как сломал меня? — Конечно я утрировал последний вопрос, меня так просто не сломать, но было жутко обидно с такого отношения. Лёша даже не повернулся, продолжая методично срезать траву, будто не услышал или сделал вид, что не услышал. — Работай, барчук. Солнце к зениту идёт, а у нас ещё пол-поля не скошено. Хочешь есть — работай. Я швырнул косу под его ноги с такой силой, что лезвие воткнулось в землю всего в паре дюймов от его стоптанных сапог. — Нашёл дурака! Я не раб твой, чтобы ты мог мной помыкать! На этот раз он обернулся, но не сразу. Сначала закончил взмах, уложил очередной ряд травы, потом уже повернулся ко мне. Его глаза сузились, в них появилось что-то опасное — не злость, а холодное, расчётливое презрение. — Ну и вали. — Он махнул рукой в сторону леса. — Только учти — в лесу волки голодные, в селе тебя сразу сдадут как беглого. А без еды и крова далеко не уйдёшь. Думаешь, ты первый, кто решил сбежать от работы? Я замер. Он был прав, чёрт возьми. Куда я денусь в этом времени, без денег, без знаний местности, без связей? — Ты... — я сглотнул ком в горле, внезапно осознав всю глубину своего бессилия. — Ты же знаешь, что я не беглый. Что я не отсюда. Лёша наклонился и я невольно отпрянул, ожидая нового удара, поднял косу и протянул мне, держа за лезвие, как бы предлагая мир. — Знаю. Ты просто дурак, который не понимает, где оказался. Работай. Это единственный способ выжить здесь. Трава вокруг вдруг поплыла перед глазами. Я резко вытер лицо — ладонь стала мокрой. Слёзы? Серьёзно? После всего, что я пережил, я реву как ребёнок? — Я не просил... — голос сломался, став тонким и жалким. — Я не просил оказаться здесь! Я не хотел этого!

НЕ ПРОСИЛ!

НЕ ПРОСИЛ

не просил

не просил..

Лёша вздохнул, потер переносицу, будто у него разболелась голова от моего нытья. — И меня не просили тебя подбирать. Но вот — стоим как дураки, траву кошем. Жизнь, барчук. Не нравится — помирай. А пока живёшь — работай. Он вдруг резко шагнул ко мне, схватил за плечо и повернул к нескошенному участку, заставив смотреть на поле. — Смотри. Его коса взметнулась в воздух с какой-то почти поэтичной грацией — и трава легла ровным рядом, как по линейке. — Плавно. Без злости. Злость — она в голове. А коса — в руках. Понял? Я кивнул, слишком уставший, чтобы спорить. — Теперь ты. Я замахнулся. Раз. Два. Трава падала неровно, рвано, косо... но падала. — Лучше, — хмыкнул Лёша, и в голосе впервые прозвучало что-то похожее на одобрение. — К вечеру, глядишь, и до крестьянина дорастёшь. А там, глядишь, и человеком станешь. Солнце жгло спину через дырявую мешковину. Руки ныли, ладони кровоточили. Но я косил.

Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

Но коса взлетала снова и снова. И когда Лёша отвернулся, я вдруг поймал себя на мысли — в этот раз удар получился почти таким же ровным, как у него. Почти.

***

Солнце коснулось верхушек леса, окрасив их в золото и багрянец, Лёша наконец опустил косу и вытер пот со лба грязным рукавом. — Ладно, хватит. Дальше завтра. Я рухнул на скошенную траву, чувствуя, как каждая мышца в теле кричит от боли, а спина превратилась в один сплошной очаг мучений. Руки дрожали, а мозоли на ладонях пульсировали, будто живые. — Умрёшь? — Лёша пнул меня сапогом, но без особой злости, скорее по привычке. — Не уверен, — простонал я, перекатываясь на спину и глядя в постепенно темнеющее небо. — Если умру, передай моей маме, что я её люблю. Он фыркнул, достал из-за пазухи деревянную фляжку, потрёпанную временем, и протянул мне. — На, опрокинь. Оживёшь. Жидкость обожгла горло — терпкая, с дымным привкусом и странным травяным послевкусием. — Что это?! — я скривился, чувствуя, как по пищеводу разливается огонь. — Бражка. С тмином. Баб Арина настаивает — говорит, от всех болезней. Я кашлянул, но сделал ещё глоток, чувствуя, как тепло разливается по животу, притупляя боль в мышцах. Неожиданно... даже приятно. Лёша покопался в мешке, висевшем на пне, и достал черствый хлеб и кусок сала с прожилками. — Жуй. — Он отломил половину хлеба и отдал мне вместе с большей частью сала. — Заслужил. Я впился зубами в сало, не обращая внимания на грязь под ногтями и странный привкус. В этот момент оно казалось вкуснее любого стейка в самом дорогом ресторане моего времени. — Ты... — я проглотил комок и снова отхлебнул из фляжки. — Ты веришь мне? Что я из будущего? Лёша пережёвывал хлеб, глядя на закат, который разлился по небу алыми и золотыми красками. Казалось, он не собирался отвечать, но потом вдруг заговорил, не поворачивая головы: — Видел я однажды молнию в чистом поле. Бьёт из ниоткуда, дуб столетний пополам — и всё, нет больше. — Он сплюнул в сторону и отпил из фляжки. — Так и с тобой. Появился из ниоткуда, говоришь непонятно что... А потом возьмёшь и исчезнешь. Как сон. Тишина. Где-то вдали кричала цапля, да ветер шуршал в скошенной траве. Я вдруг осознал, что это первый почти мирный разговор между нами. — Завтра будешь косить лучше, — вдруг сказал Лёша, и в голосе его не было обычной издёвки. Я засмеялся – хрипло, без сил, но искренне. — Ты невыносимый ублюдок, знаешь ли. Он ухмыльнулся, показывая зубы, но глаза почему-то блестели почти дружелюбно: — А ты, барчук, не такой хлюпик, как казалось. Если бы знал, как ты выглядел, когда я тебя увидел. Бледный как смерть, дрожишь весь, глаза по пять копеек. Думал, до вечера не доживёшь.

***

Когда последние лучи солнца скрылись за лесом, мы устроились на ночлег прямо в поле, подстелив под себя охапки свежескошенной травы. Лёша развалился на спине, закинув руки за голову, а я сел рядом, прислонившись к стогу будущего сена. Тишину нарушали только треск кузнечиков и далёкий волчий вой где-то в лесу. После долгого молчания я набрался смелости и задал вопросы, которые вертелись у меня на языке с самого утра. — Эй, — начал я неуверенно, — а сколько тебе лет? Лёша повернул голову, прищурившись, будто пытался разглядеть, зачем мне это знать. — А тебе зачем? — Просто... любопытно. Ты вроде как и пацан, и не пацан. Голос грубый, а щетины нет. В моё время по таким признакам... — Ишь ты, сразу бы и ляпнул, что я сопляк.— зевнул он, брюзгливо. — Семнадцать мне, не щенок. — Младше, чем я думал, — признался я. — Лет двадцать бы дал. Или даже больше. Видать, жизнь тут такая... взрослее делает. — Честно, я был в шоке узнав, что он младше меня на два года. — Бывает. Жизнь у нас тут такая. Старит. — Он плюнул в сторону, попадая точно в тень от валявшегося поблизости камня. — У меня вон пацан в четырнадцать уже семью кормил, когда отец помер. А ты вон какой — и года не скажешь. Наступила пауза. Где-то в кустах зашуршала мышь, испуганная нашим разговором. Я подбрасывал вверх несколько травинок, наблюдая, как они кружатся в вечернем воздухе. — А... почему "Лололошка"? — спросил я наконец, решаясь на более личный вопрос. Он усмехнулся, но не повернулся, продолжая смотреть на появляющиеся на небе звёзды. — А ты не угомонишься, да? Всё тебе знать надо, будущий? Я пожал плечами, хотя знал, что он этого не видит. — Ну... с виду ты не похож на человека, который всерьёз бы выбрал себе такое прозвище. Это ж почти как... — Вот ты и не похож на того, кто без понятия, куда попал, — ответил он неожиданно спокойно. — А ведь, смотри, ходишь, спрашиваешь, косишь... Живой. Хоть и ноешь как баба на сносях. Я усмехнулся, неожиданно обнаружив, что его грубость уже не раздражает, а кажется чем-то привычным, почти родным. Хотя утром я был готов его прикончить. — Имя как имя. Для своих я Лололошка. Для старших — Лёша. Своё настоящее — берегу. Не всякому его скажешь. — Он перевернулся на бок, подперев голову рукой. — Именины у меня на Лолушкей-реке были, вот и приклеилось. — Но ведь ты мне сказал сразу, — заметил я. — Своё настоящее имя. Лёша замер на мгновение, потом сел, скрестив ноги по-турецки, и в лунном свете я увидел, как его обычно насмешливые глаза стали серьёзными. — Ты ведь странный, Джон. Вроде бы и беспомощный, и не наш — а смотри-ка, выжил. Косить стал, не сдох от жары, жрать сало не воротишь нос. Я таких раньше не встречал. — Он бросил в меня стеблем травы. — Да и глаза у тебя... не врут. Страшно, а не врёшь. Я почувствовал неожиданный ком в горле и отвернулся, делая вид, что поправляю свою разорванную рубаху. — Но ты ведь... не должен был меня сразу забирать. Мог бросить. Или хотя бы на испытание взять, как делают с чужаками. — А я и взял, — он неожиданно ухмыльнулся, и в этом выражении было что-то почти отеческое. — Просто испытание не в словах. А в том, как ты дышишь, когда от жары в глазах темнеет. В том, как берёшься за косу. В том, как не нюнишь, когда кровь на ладонях. — Лёша ткнул пальцем мне в грудь, и его ноготь, покрытый засохшей землёй, оставил маленькую метку на моей и так грязной мешковине. — Вот оно, испытание. Каждый день. Каждый взмах. Лёша замолчал, откинулся назад и уставился в небо, где одна за другой зажигались звёзды — яркие, незнакомые, будто видимые впервые. В моём мире таких не было — там свет городов глушил их, превращая в блёклые точки. А здесь они горели, как раскалённые угли, будто кто-то щедрой рукой рассыпал их по чёрному бархату ночи. — Красиво, — пробормотал я невольно. — Чего? — Лёша нахмурился. — Звёзды. Таких я никогда не видел. Он фыркнул, но тоже поднял глаза к небу, будто впервые замечая то, что видел каждый вечер. — Ну и что в них особенного? Те же звёзды, что и вчера. — В моё время их почти не видно, — сказал я. — Слишком много огней. Фонари, окна, реклама. Лёша повернул голову, изучая моё лицо с неожиданным интересом. — И что, вам, будущим, эти ваши огни дороже звёзд? — Не знаю. Просто... мы к ним привыкли. — Привыкли, — повторил он с лёгкой насмешкой. — Ну ладно, барчук, спи. Завтра рано вставать. Он перевернулся на бок и через пару минут его дыхание стало ровным. А я остался смотреть вверх, на эти бесчисленные огоньки, которые, казалось, подмигивали мне, словно знали что-то, чего не знал я.

Может, и правда... что-то важное мы потеряли?

Но ответа не было. Только тихий шелест травы и далёкий крик ночной птицы. Завтра будет новый день. И, возможно, я научусь понимать не только косы и мешковину, но и эти звёзды. Даже если я сегодня всё проклинал. А пока — сон. Последнее, что я запомнил перед тем, как провалиться в тёмные воды забытья, — это тёплый запах скошенной травы и слабый, едва уловимый аромат полыни.