Глава 5: «Лезвие прошлого»

***

Комната была залита тем особым утренним светом, который бывает только в детстве – золотистым, теплым, словно наполненным медом. Каждая пылинка в воздухе сверкала в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь ситцевые занавески с мелким цветочным узором. Эти занавески я помнил до мельчайших деталей – как они шуршали, когда я прятался за ними в игре в прятки, как мама сердилась, когда я цеплялся за них, пытаясь подтянуться. Воздух был густым, насыщенным ароматами, от которых щемило сердце. Сладковатый запах вишневого пирога, только что вынутого из духовки, смешивался с резковатым ароматом лавандового порошка, которым мама стирала белье. И еще что-то неуловимое – запах старого паркета, воска, которым его натирали, легкий оттенок маминых духов, въевшийся в шторы за долгие годы. Я медленно провел пальцами по стене, ощущая подушечками знакомую шероховатость обоев. Здесь, на уровне моего роста в десять лет, сохранились следы моих детских экспериментов – волнистая линия, которую я нарисовал, пытаясь вывести первую букву своего имени, маленькое пятно от фломастера, который я забыл закрыть колпачком. Каждая царапина, каждый изгиб поверхности были частью меня, частью моей истории. В углу комнаты, как и много лет назад, стоял книжный шкаф – массивный, из темного дерева, с чуть покосившимися полками. Я знал каждую книгу на этих полках – толстые тома детских энциклопедий с потрепанными корешками, учебники с закладками, сделанными из фантиков, несколько потрепанных романов, которые мама читала мне перед сном. А между ними – мой тайник. Я осторожно провел пальцем по корешкам книг, пока не нашел тот самый промежуток. Там, за толстым томом детской энциклопедии, лежали сокровища состоявшие из десятка потрёпанных машинок которые я выменивал у одноклассников за наклейки с популярными мультфильмами, ракушки, которые я когда-то собрал на пляже, даже была огромная раковина которую если поднести к уху можно услышать море, она была моей самой любимой. А ещё тут были пару пингвинчиков из киндера, я никогда не знал откуда они у нас дома взялись, но они были прикольными. На кровати с пестрым лоскутным покрывалом лежал Тошка – мой плюшевый медведь, мой ночной защитник. Один его стеклянный глаз отсутствовал – жертва слишком крепких объятий во время ночных кошмаров. Его мех был потертым в тех местах, где я чаще всего его обнимал. Я потянулся к нему, уже ощущая под пальцами знакомую шершавость плюша, но... Свет погас мгновенно, будто кто-то захлопнул ставни. Темнота нахлынула, плотная, осязаемая. В комнате стало холодно – так холодно, что дыхание превращалось в белые клубы пара, а по коже побежали мурашки. Воздух стал густым, как сироп. Каждый вдох давался с трудом, будто легкие наполнялись не кислородом, а тяжелой, вязкой жидкостью. Стены начали терять форму, расплываясь, как акварель на мокрой бумаге. Книжный шкаф, кровать, окно – все превращалось в черные, бесформенные тени. Я инстинктивно отпрянул назад и наткнулся пяткой на что-то твердое – край дивана, которого здесь не должно было быть. Внезапно в кармане джинсов задрожал телефон. Вибрация была настолько сильной, что казалось – устройство вот-вот взорвется. Я судорожно полез в карман, пальцы цеплялись за ткань, будто она вдруг стала вязкой. Когда я наконец вытащил устройство, его холодный корпус обжег пальцы, будто был сделан из сухого льда. Экран светился неестественно ярко в окружающей тьме. На нем – контакт "Мамуля". Контакт, который я не менял с двенадцати лет. Рука дрожала, когда я подносил телефон к уху. Холодное стекло прижалось к щеке, вызывая мурашки. — Алло? – мой голос прозвучал слишком громко в этой внезапной, гнетущей тишине. Сначала – только шум. Помехи, треск, будто кто-то ловит далекую радиостанцию. Потом – голос. Знакомый. Любимый. И в то же время – чужой, искаженный, словно пропущенный через старый динамик. — Поч... почему ты не пришел? Сердце заколотилось так сильно, что боль отдалась в висках. Я действительно обещал. Обещал навестить ее три месяца назад. Но потом... Потом был этот чертов проект. Потом – усталость, вечные пробки, опоздания. "В выходные", – говорил я себе. "Обязательно в выходные". А потом... Потом что-то случилось. — Мам, я... – голос предательски сорвался. Но ее голос перебил меня, звуча теперь четче, но все так же неестественно. — Я ждала. Пирог испекла. Твой любимый... с вишней... В груди стало ледяно. Я хотел объясниться, сказать, что обязательно приеду, но... — ТЫ ОБЕЩАЛ ПРИЙТИ! Крик ударил по барабанным перепонкам, будто взрыв. В тот же миг что-то острое вонзилось мне между лопаток.

Боль.

Острая. Жгучая.

Она разлилась по спине, как расплавленный металл, выжигая нервы, мышцы, кости. Воздух вырвался из легких хриплым, бессильным стоном. Я рухнул на колени, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха в грудь будто заливался жидкий свинец. — ОБЕЩАЛ! Еще удар – теперь в бок. Темнота сгущалась, превращаясь в черные пятна, пожирающие зрение. Последняя мысль на тот момент была:

Прости, мам...

Прости..

***

Тишина.

Пустота.

Я вскочил с резким, хриплым вдохом, будто вырвавшись из ледяных объятий глубины. Воздух ворвался в легкие с такой силой, что заставил закашляться — горло пересохло, будто я неделю не пил воды. Холодный пот стекал по вискам, спине, груди, смешиваясь с ночной росой и оставляя на коже липкие, солоноватые дорожки. Сердце колотилось с такой яростью, что казалось — вот-вот разорвет грудную клетку. Каждый удар отдавался в висках, в ушах, даже в кончиках пальцев, будто кто-то молоточком стучал по нервам. Я судорожно схватился за траву, впиваясь пальцами в сырую землю, словно пытаясь убедиться, что она реальна. Трава была мокрой, холодной. Стебли — жесткими, шершавыми, оставляющими мелкие царапины на подушечках пальцев. Земля под ними — плотной, слегка податливой, пропитанной ночной влагой. Я сжал горсть почвы, ощущая, как она просачивается сквозь пальцы, оставляя на коже темные разводы. Рядом, свернувшись калачиком мирно спал Лёша. Лунный свет падал на его лицо, смягчая грубые черты, делая их почти детскими. Его губы слегка шевелились — то ли бормотал что-то во сне, то ли пережевывал остатки ужина. Одна рука была подложена под голову, пальцы слегка шевелились, будто ловили невидимые нити сновидений. Другая — лежала на груди, поднимаясь и опускаясь в такт ровному дыханию. На его лице не было ни тени тревоги — только покой. Безмятежность. Контраст между его состоянием и моим был настолько разительным, что я на мгновение застыл, просто глядя на него, пытаясь уловить хоть каплю этого спокойствия. Я медленно поднял голову, осматриваясь. Ночь была тихой, почти беззвучной — только легкий шелест травы от ночного ветерка да редкие крики ночных птиц. Воздух был чистым, прозрачным, с легким запахом скошенной травы, сырой земли и чего-то цветущего вдали. Облака, похожие на разорванные клочья ваты, медленно плыли по небу, то открывая, то скрывая звезды. Луна — почти полная, огромная, казавшаяся неестественно близкой — заливала поле серебристым светом. Скошенная трава, еще не убранная в стога, превратилась в призрачное море. Каждый стебель отбрасывал длинную тень, создавая иллюзию движения — будто все поле колышется, дышит. Где-то вдалеке, на опушке леса, кричала сова — протяжно, тоскливо. Звук разносился в ночной тишине, будто эхо из другого мира.

Что это было?

Мысль пронеслась в голове, острая, как лезвие. Я провел рукой по спине, ожидая нащупать рану — ту самую, от удара в кошмаре. Но под пальцами была лишь целая кожа, покрытая свежими царапинами от работы в поле да старыми шрамами, оставшимися с "прошлой" жизни. Но боль. Боль все еще ощущалась — не физическая, а какая-то глубинная, будто кто-то вырвал кусок души. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Реально. Все это реально. Или... или я окончательно сошел с ума.

Ветер внезапно усилился, заставляя траву шуметь громче. Где-то в темноте что-то шуршало — может, мышь, а может, просто колосья трутся друг о друга. Я закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках.

Сколько еще таких ночей?

Луна, почти полная, висела в небе как огромный бледный глаз, наблюдающий за моими терзаниями. Я сидел, поджав колени к груди, чувствуя, как холодная роса просачивается сквозь грубую ткань штанов. Каждая травинка вокруг блестела в лунном свете, будто усыпанная мелкими алмазами. — Нет, — прошептал я себе, сжимая виски пальцами. — Это не кома. Губы сами сложились в горькую усмешку. Слишком уж всё было... настоящим. Слишком. Я ущипнул себя за запястье — резко, до боли. Кожа покраснела, потом побелела, когда я отпустил. Через секунду проступила краснота. Слишком подробно. Слишком... физиологично. В коме так не бывает. — Подумал я, перебирая в пальцах пучок травы. Каждый стебель отчётливо ощущался — шершавый, с мелкими зазубринами, пахнущий зеленью и землёй. Я раздавил несколько травинок между пальцами, и липкий сок окрасил подушечки в тёмно-зелёный. Лёха рядом заворочался, что-то буркнул сквозь сон. Его рука в поисках тепла полезла под рубаху, обнажив шрам на боку — старый, белесый, с неровными краями. Настоящий. Очень настоящий. Я поднял голову к звёздам. Их было так много — больше, чем я когда-либо видел в городе. Млечный путь раскинулся по небу, как пролитое молоко. Слишком... математически точное. В выдуманном мире звёзды не двигались бы так правильно, не мерцали бы с такой сложной периодичностью.

Либо это всё правда — либо я мёртв.

Мысль не испугала. Наоборот — стала почти утешительной. Если это смерть... то почему бы и нет? Трава всё так же шуршит под ветром. Луна всё так же холодна. Лёха всё так же храпит, перевернувшись на спину. Я плюхнулся на спину, чувствуя, как влажная земля холодит плечи через тонкую ткань рубахи. Где-то в траве застрекотал кузнечик. Настоящий. Совершенно настоящий. Мёртвые не чувствуют, как у них чешутся укусы комаров, — пронеслось в голове, когда начал расчёсывать свежий укус на шее. Кровь выступила крошечной капелькой. Тёплая. Солёная. Настоящая. Значит... значит, это всё правда. Как бы безумно это ни звучало. Я зажмурился так сильно, что в глазах потемнело. Но мамин образ не исчезал - он будто впитался в саму ткань моего сознания. Её глаза, обычно такие тёплые и добрые, сейчас смотрели на меня с немым укором. "Ты обещал прийти." - Этот шёпот звучал у меня в голове, как набат, отдаваясь эхом в самой глубине черепа.

***

Сон, когда он наконец пришёл, был похож на разбитую мозаику. Обрывки воспоминаний всплывали и тут же исчезали: резкий визг тормозов. Ослепляющий свет фар, заполняющий всё поле зрения. Чей-то крик - мой? Чужой? А потом - абсолютная пустота. Чёрная, беззвучная, бесконечная. Как будто меня просто... выключили. Я дёрнулся и открыл глаза. Опять. Опять это проклятое поле, восходящее солнце. Я автоматически провёл рукой по лицу, ощущая следы от складок мешковины на щеке. Всё было слишком реальным - запах влажной земли, покалывание в онемевшей руке, холодок росы на коже. — Вставай, барчук! Солнце уже выше леса! — голос Лёши прозвучал неожиданно близко. Я почувствовал лёгкий пинок в бок, но на этот раз без привычной злости - скорее как напоминание. Поднялся сразу, без обычных стонов. Тело ныло знакомой болью - плечи горели от вчерашней работы с косой, ладони саднило под затянувшимися мозолями, спина гудела монотонной болью. Но сегодня это ощущалось почти... привычно. Молча потянулся, чувствуя, как позвонки хрустят один за другим, будто перебираемые чётки. Утренний воздух был свеж и прозрачен, пахнул травой. Лёша уже сидел на корточках у ручья, точа косы. Утреннее солнце золотило его рыжеватую шевелюру, превращая её в подобие медного шлема. Он работал методично, без лишних движений - каждый взмах точильного камня точный и выверенный. — Сегодня закончим, если не будешь опять ныть, как баба на сносях, — бросил он через плечо, даже не глядя в мою сторону. Я лишь кивнул в ответ, подходя к нему. Моя коса лежала отдельно - Лёша уже наточил её? Лезвие блестело в утреннем свете, острое и смертоносное. Я провёл пальцем по краю, ощущая идеальную заточку. Без лишних слов взял инструмент, ощущая знакомую тяжесть в руках. Деревянная рукоять, отполированная поколениями рук, идеально ложилась в ладонь. Сегодня мы заканчивали покос. Сегодня я уже не был тем беспомощным горожанином, который пару дней назад не мог отличить косу от серпа. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются утренней свежестью, и пошёл к месту вчерашней работы. Трава, ещё влажная от росы, мягко пружинила под ногами. Сегодня будет тяжёлый день. Но сегодня я был готов. К шести часам мы наконец закончили. Я выпрямился, чувствуя, как позвоночник хрустит, а мышцы спины горят от напряжения. Поле, ещё вчера заросшее высокой, колышущейся травой, теперь лежало ровными, аккуратными рядами. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая скошенные стебли в золотистые тона. Они медленно подсыхали, издавая едва уловимый травяной запах — сладковатый, с горьковатой ноткой. Лёша вытер пот со лба тыльной стороной руки, оставив грязную полосу на загорелой коже, и плюхнулся под раскидистым дубом на краю поля. Тень от дерева легла на него пятнами, скрывая усталость в глазах, но не в осанке — его плечи слегка опустились, а руки лежали на коленях расслабленно, пальцы слегка подрагивали от напряжения. — Ладно, передохнём, — пробурчал он, доставая из холщового мешка чёрствый хлеб, завёрнутый в тряпицу, и кусок сала, завернутый в бересту. Потом потянулся глубже и вытащил фляжку с бражкой — деревянную, потёртую, с выцарапанными на боку непонятными символами. Я опустился рядом, с наслаждением разминая затекшие плечи. Каждый мускул ныл, но это была хорошая боль — честная, заработанная. — Ну что, барчук, — Лёша отломил кусок хлеба, слегка поскреб ножом по краю, смахнув плесень, и протянул мне. — Как тебе наша жизнь? Я хмыкнул, но взял еду. Хлеб был действительно чёрствый, жевался с трудом, но после целого дня работы даже он казался вкусным. — Пока держусь, — ответил я, чувствуя, как крошки прилипают к пересохшим губам. — То-то же. — Лёша отпил из фляжки, сморщился и протянул её мне. — Ты крепче, чем кажешься. Может, и приживёшься тут. Я сделал глоток. Бражка обожгла горло, оставив после себя тепло в груди и горьковато-древесное послевкусие. Задумался, глядя на горизонт, где солнце уже касалось верхушек дальнего леса. — А что, если... — я сделал паузу, подбирая слова, — если я не хочу только косить траву? Лёша поднял рыжую, выгоревшую на солнце бровь. — Ну и что ты умеешь? Я медленно выдохнул, собираясь с мыслями. — Ты говорил, что докторов у вас тут не найти... Лёша замер, потом медленно, как дикий зверь, почуявший что-то необычное, повернулся ко мне. — Ты что, лекарь? — Не совсем. Но кое-что знаю. Лёша пристально посмотрел на меня, потом вдруг рассмеялся — громко, раскатисто, так, что эхо разнеслось по полю. — Ну да, конечно! Будущий человек, да ещё и лекарь! — Он ткнул в меня пальцем. — А ну-ка, скажи, чем лихоманку лечить? Я сжал зубы, но ответил спокойно, вспоминая бабушкины рассказы и случайные статьи. — Зависит от того, какая лихоманка. Если с жаром — ивовой корой. Если с кашлем — мать-и-мачехой. Лёша перестал смеяться. Его лицо стало вдруг серьёзным, даже настороженным. — ...Ты серьёзно. Я пожал плечами, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовал. — В моё время это называлось "медицина". Лёша задумался, почесал щетинистый подбородок, потом вдруг хлопнул себя по колену. — Ладно. Завтра пойдём в село. Проверим, не врешь ли. Я почувствовал, как в груди что-то ёкнуло — то ли страх, то ли предвкушение. — А если не совру? Лёша ухмыльнулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Тогда, барчук, у тебя появится шанс стать нужным. А не просто дармоедом с чудными речами. Я ничего не ответил. Но впервые за эти дни в груди затеплилось что-то похожее на надежду. Тихий вечер медленно опускался на поле, окрашивая скошенную траву в сизые, почти серебристые тона. Я сидел, поджав колени, и наблюдал, как последние лучи солнца цепляются за верхушки дальнего леса, будто не желая отпускать этот день. Воздух был наполнен запахами свежескошенной травы, нагретой за день земли и чего-то цветущего — сладковатого, едва уловимого. Впервые за эти дни в голове стояла непривычная тишина. Ни навязчивых мыслей о матери, ни страха из-за возможной смерти, ни постоянного анализа — реальность это или бред. Только усталость — приятная, тяжёлая, разлитая по всему телу, от кончиков пальцев до век. Неподалёку копошился Лёша. Он ворчал себе под нос, пытаясь достать что-то из своих рыжих, спутанных за день волос. Его пальцы неуклюже копались в шевелюре, временами он морщился и скривив рот, вытягивал шею, будто пытаясь увидеть собственный затылок. — Чёртова мошкара... — бормотал он, наконец выдернув из волос какую-то травинку и с удовлетворением отбросив её в сторону. Завтра нам предстояло идти в село — показывать мои "знания". Я разжал ладони, разглядывая свежие мозоли — желтоватые уплотнения на розовой коже, окружённые покрасневшими участками. Они уже не болели так, как вчера — просто слегка саднило при прикосновении.

А что, если не получится?

Мысль скользнула неожиданно, холодная и трезвая. Я не был врачом. Всё, что я знал — обрывки из школьного курса биологии, случайные статьи, прочитанные когда-то, бабушкины рассказы о народной медицине. Комок земли шлёпнулся мне на колено, рассыпаясь на мелкие кусочки. — Чего задумался, барчук? Уже страшно? — Лёха ухмылялся, вытирая грязные руки о штаны. Я даже не вздрогнул, лишь стряхнул землю. — Нет. — То-то же. — Он плюхнулся рядом, доставая из-за пазухи знакомую деревянную фляжку, потертую временем. — Выпей. Завтра тебе понадобятся нервы. Жидкость обожгла горло, заставив скривиться, но я лишь поморщился — странно, ещё вчера я бы закашлялся от этого пойла. Тело привыкало. Ко всему — к грубой пище, к тяжёлой работе, к этой странной жиже с травяным привкусом. Я откинулся назад, уставившись в темнеющее небо, где уже зажигались первые звёзды. — Лёш. — М? — он отвлёкся от рассматривания своих потрёпанных сапог. — А если я ничего не вылечу? Тишина растянулась на несколько секунд. Где-то в траве застрекотал кузнечик. Потом Лёха хрипло рассмеялся. — Значит, будешь дальше траву косить, а коли соврёшь специально... — его голос стал на полтона ниже, — выпорю как сидорову козу. По-настоящему. Я неожиданно рассмеялся. Искренне, от души. Это звучало так абсурдно, что напряжение мгновенно ушло. — Честно? — Ухмыльнулся я. Лёха зевнул во весь рот и потянулся, хрустя позвонками. — Спи, лекарь. Завтра посмотрим, на что ты годен. Я закрыл глаза, чувствуя, как тяжесть наконец тянет меня в сон. Тело ныло приятной усталостью — плечи, спина, руки. Даже мозоли на ладонях будто пульсировали в такт замедляющемуся сердцебиению. Завтра я войду в это село не как чужак, не как беглый сумасшедший из будущего, а как лекарь. Пусть самозваный. Пусть с кучей сомнений. Но они будут смотреть на меня с надеждой.

А если не получится?

Мысль обжигает, как уголёк из костра. Я резко открываю глаза, хватаю горсть земли, перекатываю комья между пальцами. Грубая, холодная, настоящая.

Нет, получится. Должно получиться.

Я же что-то знаю. Пусть не как настоящий врач, но основы-то помню. Оглянулся на Лёшу. Спит, свернувшись, как большой рыжий пёс, сопит носом. Если бы не он... Да я бы уже сдох в этих полях от голода или страха.

Что он обо мне думает? Верит ли, что у меня получится?

В груди теплеет. Наверное, верит. Иначе бы не тащил в село. Я запрокидываю голову, смотрю на небо. Звёзды здесь такие яркие, будто кто-то рассыпал горсть алмазов по чёрному бархату. Красота, от которой перехватывает дыхание.

А вдруг я окажусь бесполезным?

Мысль щемит сердце, но я тут же гоню её прочь. Нет, не сегодня. Сегодня — только решимость. Лёха во сне кряхтит, переворачивается на другой бок. Его мозолистая рука судорожно сжимается – наверное, во сне снова косит траву, даже отдыхая не может перестать работать. В уголке рта появляется улыбка. Завтра. Всего одно слово, а в нём – целый новый мир. Возможность доказать, что я не просто случайная песчинка в этом времени. Что мои знания могут быть полезны. Я закрываю глаза, вдыхаю полной грудью. Ночной воздух пахнет свободой и чем-то неуловимо знакомым — может, детством, может, теми редкими моментами, когда понимаешь: жизнь поворачивает на новый путь. Завтра будет трудно. Неловко. Может, даже унизительно. Но это мой шанс. Лёха вдруг громко захрапел, заставив меня вздрогнуть. — Чёртов медведь... — бормочу я, но без злости. Наоборот. Как-то спокойнее стало.

Я готов.

Ну или сделаю вид, что готов.

Главное — не ударить в грязь лицом. И не дать Лёхе повода выпороть меня "как сидорову козу". Хотя... Я снова смотрю на его спящую фигуру и тихо смеюсь.

Я постараюсь изо всех сил ради себя и ради него.

Где-то вдали прокричала сова — протяжно, тоскливо. Ночь начиналась. Смогу ли я сегодня уснуть без кошмаров? — промелькнула последняя мысль перед тем, как сознание начало тонуть в тёплой темноте.