Глава 14: Та, что видела Бездну [Долорес]

Долорес, которой два года, сидит в манеже из ткани и мягкой сетки на пляже. Над ней под углом натянут зонтик, чтобы защитить её от солнца. Её родители лежат рядом и загорают, а семилетняя София устроилась между ними. Долорес скучно. Она уже давно теребит и дёргает за небольшую дырку в сетке, а плюшевая обезьянка Тото и все остальные её игрушки забыты позади неё. Её коротковатым пальчикам удаётся ухватиться за сетку, и она с силой дёргает за неё. Долорес хихикает и смотрит на родителей и сестру, которые не шевелятся, убаюканные жарой, шумом волн и криками чаек. Она пролезает в дыру в своём манеже и уходит маленькими, но быстрыми шажками, хихикая, когда песок щекочет кожу между пальцами ног. Её пухлые ножки несут её к океану, где так красиво сверкает вода. Деревянный причал уходит далеко в море, и Долорес идёт вдоль него, наслаждаясь шлепками своих босых ног по тёплому дереву. Она смутно осознаёт, что родители отругали бы её, если бы узнали, что она ушла одна, и напевает себе под нос «нет, нет, нет, нет» в такт шагам. Она останавливается в конце причала и приседает, булькая от смеха. Вода выглядит так красиво. Свет играет на нём и напоминает ей о подвесном мобиле над её кроватью, о сверкающих безделушках, подвешенных на тонких, едва заметных нитях. Она протягивает руки, как всегда, когда её укладывают спать, и в порыве чувств теряет равновесие, падает вперёд, в водоворот синего и зеленовато-бирюзового. Долорес падает в воду, размахивая руками и ногами и поражаясь тому, насколько там холодно. Под водой вода уже не кажется такой красивой и сверкающей. Там темно, она почти ничего не видит, у неё болят глаза, она не может дышать и ей страшно. Инстинктивно она двигает руками и ногами, но делает это неправильно, она не может удержаться на плаву, а её одежда намокла и тянет её вниз. Инстинктивный страх смерти переполняет её юную душу. Под ней что-то шевелится. Открывается глаз, который больше, чем Долорес, больше, чем её сестра София или родители, вместе взятые. Он окружён колючей чешуёй и принадлежит телу, которое, кажется, бесконечно извивается в темноте. Из темноты появляются щупальца, которые движутся к ней слишком быстро и слишком плавно, и их слишком много. Долорес слишком мала, чтобы понять, что она видит, у неё недостаточно опыта, чтобы справиться с этим. Она не знает, что это такое, и не понимает, и экзистенциальный ужас, который она испытывает, слишком силён для неё. Она кричит, и вода заполняет её лёгкие. Щупальца обвиваются вокруг неё, толстые и скользкие, мускулистые отростки прижимаются к её маленькому телу. Её выталкивают из солёной воды обратно на причал, что-то тёплое, зелёное и настойчивое вливается в неё, щупальце нежно сжимает её, пока она не выкашливает всю воду из лёгких. Затем придаток отпускает её и втягивается обратно в воду плавным движением. Долорес сидит на причале и смотрит на воду, пока пенящиеся волны не успокаиваются и вода не становится такой же сверкающей и красивой, как прежде. Она не двигается, не кричит, её разум всё ещё переполнен страхом, непониманием и ощущением близости смерти. Она сидит так несколько часов, пока солнце не высушит её одежду и она не обгорит. Пока родители не находят её, крича и плача от беспокойства, пока они не подхватывают её на руки и не благодарят бога и небеса за то, что она не упала в воду, что их малышка в безопасности, ругая себя за то, что не были более внимательными, что заснули, что не заметили дыру в манеже. Только тогда она начинает плакать. Она не разговаривает три недели и яростно вырывается, когда родители пытаются опустить её в ванну с пеной, и успокаивается только тогда, когда вода становится прозрачной и она видит дно. Она просыпается ночью в слезах от кошмаров, о которых пока не может рассказать родителям. Со временем это проходит, поскольку воспоминания о её ранних годах становятся всё более туманными, но что-то с того дня остаётся в её сознании, неузнанное и безымянное, — страх от того, что она слишком много увидела в столь юном возрасте.

***

Долорес семь лет, она слишком серьёзная и тихая для своего возраста. Она стоит на лестнице, ведущей в подвал, за ней — её сестра София, а маленький Сантьяго прижался к её ногам. В свои пять лет он цепляется за старших сестёр и повсюду следует за ними. — Спорим, ты слишком труслива, чтобы спуститься, — говорит София с усмешкой. В свои двенадцать лет она считает себя взрослой и слишком зрелой, чтобы тусоваться с малышами вроде сестры и брата, но это не мешает ей дразнить их при любой возможности. — Спорим, ты не сможешь спуститься и продержаться там пять минут. Долорес смотрит на тёмную зияющую пасть неосвещённой лестницы. Она чувствует, как по спине пробегает холодок от страха из-за того, что она ничего не видит, но она не хочет доставлять сестре такое удовольствие. Она делает шаг вперёд и замирает, пока внутри неё борются два противоречивых желания. — Там внизу пауки, представляешь, — радостно говорит София. — Большие такие. Долорес пожимает плечами. Она не так уж сильно боится пауков, в том, как они двигаются, есть что-то странно знакомое: у них больше конечностей, чем может уместиться в голове, и они двигаются слишком быстро для человеческого глаза. Это пробуждает в ней какие-то чувства, что-то вроде запаха солёной воды, и в каком-то смысле это почти успокаивает, несмотря на то, что их волосатые, твёрдые тела действительно немного отвратительны. Но Долорес всего семь лет, и она не может выразить свои чувства словами, поэтому она просто говорит: «Мне нравятся пауки», хотя это не совсем так. — Тогда давай! Докажи это! Долорес знает, что, если она этого не сделает, сестра будет упрекать её до конца жизни. Что ещё важнее, она сама не сможет с этим смириться. Ей страшно, а значит, она должна это сделать. Она быстро, нервно и скованно поднимается по лестнице. Она спускается в темноту, её сердце бешено колотится, и ей холодно, так холодно, что она не уверена, может ли дышать. Она добирается донизу и стоит там, тихо пыхтя. Что-то касается её босой ноги, и она вскрикивает, спотыкается и падает на спину. Ей больно. София наверху смеётся. — Я так и знала! Трусишка! — Свет мигает, и две сестры смотрят друг на друга: одна — со злобным ликованием, другая — с гневом. Долорес замечает паука, который переполз через её ногу, — чёрную тварь с толстыми лапками, длиной с её большой палец. Она быстро наклоняется и успевает схватить его, пока его многочисленные лапки в панике мечутся туда-сюда. — Фу! — София в ужасе, а Долорес улыбается. Она кладёт паука на руку и замирает, пока маленькое существо быстро ползёт по её коже, оставляя за собой щекочущие следы, перебирается на плечо, шею и грудь, спускается по телу, по ногам, пока не достигает пола и не шмыгает в тёмный угол. София кричит, содрогаясь от отвращения. Сантьяго смотрит на неё с благоговением, а Долорес впервые в жизни чувствует себя сильной.

***

Долорес тринадцать, и она себя ненавидит. В её возрасте сестра была воплощением юной красоты: уже тогда у неё были изящные изгибы в области груди и бёдер, ноги становились длиннее, а фигура — стройной и подтянутой, как в журналах, благодаря интенсивным тренировкам. Долорес — полная её противоположность: коренастая, квадратная и плоская, как доска. Она пыталась заниматься спортом, чтобы похудеть, но вместо этого набрала вес и обзавелась толстыми мышцами. Она пытается носить платья, чтобы компенсировать это, но они выглядят на ней неуклюже и громоздко. Она пытается носить джинсы и блузки с рюшами, но в них она чувствует себя толстой. Она не знает, что с собой делать. Её подруги влюблены в одноклассников и восторженно говорят о них, обсуждая каждый взгляд, который они ловят на себе со стороны объекта своей симпатии, до смерти. Долорес питает нежные чувства к мальчику, который на год старше её, но он флиртует с миниатюрной блондинкой из своего класса, которая полная противоположность Долорес: маленькая, стройная, фигуристая, белокурая и симпатичная. Она слоняется по маленькому местному футбольному полю, где он играет, и наблюдает за ним, за тем, как работают его мышцы, как он забивает голы, как его друзья хлопают его по спине, как он целует свою симпатичную блондинку и уходит. Ей кажется, что жара и, возможно, что-то ещё душат её. Она не знает, зачем вообще пришла сюда в своей дурацкой блузке с рюшами, не знает, чего она ожидала. Футбольное поле опустело. Она последняя, кто остался на трибунах — нет, постойте, это не так. На краю поля, там, где трава переходит в деревянную трибуну, сидит на корточках девочка и смотрит на что-то под трибуной. Долорес становится любопытно, и она подходит ближе, а когда оказывается рядом с девочкой, то узнаёт её. Эми. Она учится с Долорес в одном классе и слывёт чудачкой. Долорес не знает, происходит ли это потому, что она на самом деле странная, или просто потому, что она японка, а их одноклассники — придурки. — Привет. — Привет. — На что смотришь? Эми указывает на тень под деревянной подставкой. Там, в траве, что-то шевелится, извивается и сворачивается в полумраке, проникающем сквозь щели в деревянных досках. Света почти не видно, но Долорес щурится и наконец различает очертания. Это змеиное гнездо. Долорес приседает рядом с Эми, не сводя глаз с извивающейся массы перед ней. Она не может отвести взгляд и не знает почему. — Молочные змеи, — говорит Эми. — Они не ядовиты. — А выглядят так, будто ядовиты. — Они похожи на коралловых змей, чтобы отпугивать хищников. Коралловые змеи ядовиты, а молочные — нет. — Откуда ты знаешь, какие это? — Я могу определить по рисунку. Долорес все еще смотрит на змей. — Круто. Эми поворачивает голову и смотрит на Долорес, ее прищуренные глаза загораются интересом. — Тебе нравятся змеи? Долорес считает их жуткими, но не может отвести от них взгляд. Она чего-то хочет, чего-то жаждет, но не знает чего. Может быть, что-то внутри неё жаждет прикоснуться к животным, почувствовать под кожей толстую мышечную ткань. Она не совсем уверена. — Да. Я хочу потрогать одну из них. — У моего брата дома есть домашняя змея, королевский питон. Он не ядовитый и ручной. Если хочешь, можешь прийти и подержать его. — Серьёзно? — Да. Эми живёт в небольшом загородном доме, похожем на тот, в котором живёт Долорес. Она просит Долорес снять обувь у двери и молча ведёт её в заднюю часть дома. Больше никого нет дома. Комната брата Эми маленькая и чистая, в ней слегка пахнет мускусом. На чёрном столе стоит аквариум со змеёй, окружённый проводами, ведущими к лампам и обогревателям. Эми открывает террариум и осторожно достаёт змею обеими руками, на мгновение задерживая её, чтобы она могла привыкнуть к новой обстановке. Она оказалась больше, чем думала Долорес, толщиной с её руку, с коричневой чешуёй, покрытой кремовыми продолговатыми овалами. Она заворожённо наблюдает, как розовый язык змеи высовывается и прячется в крошечном отверстии на кончике её пасти, как раскачивается её голова, как двигается её тело. Эми протягивает ей змею. Долорес на мгновение замирает, а затем протягивает руку и проводит пальцами по чешуе на боку змеи. Чешуя гладкая, сухая и тёплая, а не скользкая и холодная, как она ожидала. Змея поворачивает голову к руке Долорес, высовывая и убирая язык. Змея обвивается вокруг её запястья, и Долорес чувствует, как у неё встают дыбом волосы на теле. Она по-прежнему не может отвести взгляд и не двигается, застыв в этом мгновении, пока мозг твердит ей, что это просто потрясающе, а что-то более глубокое, что-то, чему она не может дать название, говорит ей, что это ужас и смерть. Чем-то пахнет солью, и Долорес думает об океане, тёмном, бескрайнем и глубоком. Она не знает почему. Тоска, которую она испытывала раньше, не утихла даже сейчас, когда она держит змею. Через некоторое время Эми аккуратно разворачивает змею и укладывает её обратно в террариум, убедившись, что он закрыт и надёжно закреплён. Змея медленно скрывается под большим куском дерева, чтобы отдохнуть. — Большинство моих знакомых девочек ненавидят змей, — говорит Эми. — Они бы ни за что не стали к ним прикасаться. Долорес пожимает плечами. Большинство девочек тоже ненавидят пауков, но она их не ненавидит. Большинство девочек маленькие, фигуристые, хорошенькие и мягкие, но она не такая. Она хочет быть как большинство девочек, но она не такая и знает это. — Было приятно, — говорит она вместо этого. — Тепло и сухо. Она не упоминает о том первобытном страхе, который испытала и который не может объяснить. Змея не могла причинить ей вреда, и она считала её красивой. Она не знает, почему ей так нравится змея и в то же время она испытывает отвращение и страх. Она больше никогда не захочет к ней прикасаться; ей грустно, что ей вообще пришлось перестать к ней прикасаться. Эми выводит Долорес из комнаты брата в свою собственную, предварительно налив им по стакану колы. Они разговаривают о школе, змеях и своих увлечениях. В конце концов Долорес уходит делать уроки. Она всё думает о змее. А ещё она всё думает об Эми.

***

Долорес пятнадцать, Эми уже давно в прошлом, она уехала, и Долорес получает свой первый поцелуй, но не от мальчика, как она всегда мечтала, а от девочки — маленькой, фигуристой и светловолосой, такой, какой Долорес пока ещё не является. Она чувствует мягкие, тёплые губы на своих, руки на своих плечах, пышную грудь, прижимающуюся к её маленькой груди, и думает: — Ох. Ох. После этого девочка говорит ей: «Жаль, что ты не мальчик», и оставляет Долорес с ощущением, будто у неё в животе образовалась ледяная яма, а холодная ярость медленно распространяется по всему телу. Она девочка и не хочет быть кем-то другим, даже если ей понравилось целоваться с этой девочкой. Ей бы тоже хотелось поцеловаться с мальчиком, но они её не хотят, называют толстой и похожей на буррито с фасолью. Долорес решает, что они все могут идти к чёрту. Платья и блузки, в которых она никогда не чувствовала себя комфортно, уступают место рубашкам одного цвета — чёрного. За ними следуют джинсы и обувь — толстые и прочные ботинки, удобные и с хорошей подошвой. Она коротко стрижёт свои длинные волосы, потому что так проще, и перестаёт пытаться наносить макияж так, чтобы не выглядеть как клоун. Родители спрашивают, что случилось, но она ничего не отвечает. Они ей не верят, и это её раздражает. Они решают, что это, должно быть, временное явление, и это раздражает её ещё больше. Она рада, что они не знают о её поцелуе с девушкой или о том, что она думает о девушках в целом, иначе они бы связали её выбор с этим, а не с тем, что она решила больше не беспокоиться о том, что о ней думают другие. Сантьяго — единственный, кто не спорит с ней, и за это она любит его ещё больше. Он не носит чёрное так часто, как она, и это, наверное, хорошо, чтобы их родители не решили, что она плохо на него влияет. Но бывают дни, когда ей особенно плохо, а потом её брат вдруг садится рядом с ней в чёрной рубашке в клетку, которую он точно раньше не носил, и ей становится немного легче. София… София насмешливо фыркает и не обращает на это внимания. Долорес всё равно. Ей вообще всё равно. Это высшая степень иронии, думает она, когда вскоре после своего решения начинает набирать вес. Теперь у неё есть грудь и бёдра, о которых она всегда мечтала, хотя она по-прежнему коренастая и более мускулистая, чем большинство её знакомых девушек, но она понимает, что это ничего не меняет. Ей больше нет дела. Она смотрит на себя: короткая стрижка, чёрные рубашки и джинсы, крепкие армейские ботинки — и чувствует себя… нормально. Возможно, она не в восторге от того, как выглядит, не считает себя красивой, но ей комфортно, и это намного лучше, чем вычурная женственность, которая так долго была её идеалом. Её приглашает потусоваться компания, которая одевается примерно так же, хотя многие из них наносят очень яркий чёрный макияж или красят волосы в яркие цвета, которые резко контрастируют с их чёрной одеждой, или делают и то, и другое. Она чувствует себя с ними не совсем в своей тарелке, но они не обзывают её и ведут себя более искренне, чем остальные ученики, так что она всё равно с ними тусуется. Её родители решают, что будут не вмешиваться, пока её оценки не пострадают, а Долорес следит за тем, чтобы этого не произошло. В следующий раз, когда она слышит, как кто-то называет её «буррито с фасолью», она на мгновение задумывается, оборачивается, а затем — хладнокровно, расчётливо и с годами накопившимся раздражением из-за этого дурацкого слова — бьёт парня, который это сказал, по лицу. Не просто шлёпает, а наносит полноценный удар, сжав руку в кулак. В итоге она ломает ему нос, и её отстраняют от занятий. Родители винят во всём её новых друзей и запирают её дома, но им нужно на работу, а София, которой сейчас двадцать и которая после двух лет обучения в колледже ищет работу, не хочет присматривать за Долорес. Она выходит через заднюю дверь и направляется в лес, расположенный неподалёку от её дома. Она растворяется в зелёных тенях, вдыхая запах коры и слыша хруст листьев под ногами. Она уже бывала здесь и знает дорогу. Прогулка не занимает много времени, пока деревья, растущие неплотными группами, не начинают приближаться друг к другу, пока протоптанная и едва заметная тропинка, по которой она идёт, не уводит её из ухоженного, почти паркового пространства в нечто более дикое и зелёное, где стволы покрыты мхом, а большая часть земли — растениями, листьями и грибами. Её ботинки вскоре покрываются сначала пылью, а затем грязью, потому что навес над ней становится достаточно густым, чтобы постоянно затенять землю, из-за чего влага остаётся на ней гораздо дольше. Недавно прошёл дождь. Здесь воздух всё ещё пропитан влагой, словно в нём витает лёгкий туман. Долорес идёт до тех пор, пока тропа не становится невидимой для её блуждающего взгляда, затем поворачивает налево и, пробираясь ещё несколько минут сквозь заросли, заползает в укромное место под полусгнившим стволом дерева, которое рухнуло во время весеннего шторма в прошлом году. Дупло под ним скрыто настоящим ковром из кустарников, растущих вокруг и внутри него. Каждый раз, забираясь в дупло, она старалась примять растения внутри, но снаружи оставляла всё как есть, чтобы её убежище оставалось таким же тайным, как и в тот день, когда она его нашла. Здесь, в коконе из дерева и зелени, вдали от семьи, друзей и одноклассников, она чувствует себя спокойно. Здесь темно, но не совсем, она может видеть, просто всё вокруг не такое чёткое. Она сворачивается калачиком под мягким давлением дерева и растений, окружающих её, и чувствует себя защищённой. В лесу пахнет мхом и землёй, совсем не так, как солью, но она всё равно чувствует запах соли. Это галлюцинация, которую она часто испытывает, не может объяснить и никогда ни с кем не обсуждает, потому что не хочет, чтобы о ней думали как о ещё более странной, чем она есть на самом деле. День проходит незаметно, пока она лежит, свернувшись калачиком, в этой нише, размышляя, мечтая и время от времени погружаясь в сон. Это один из тех моментов, когда начинаются проблемы. Она спит немного крепче, чем следовало бы, немного дольше, чем следовало бы, и просыпается в темноте. Её охватывает паника, она не может видеть и ненавидит это, но шум — шум, который её разбудил, — заставляет её замереть. Шуршание, ткань трётся о ткань. Влажное хлюпанье. Приглушённые удары и шлепки. Всхлипывания. Что-то движется прямо за пределами её маленького убежища. Её сердце начинает биться быстрее. Они… — Прекрати, пожалуйста… — Женщина. — Заткнись, нахрен. — Мужчина. Она слишком громко говорит. Они должны слышать её, её дыхание, биение сердца, мысли, она слишком громко говорит. Раздаётся более громкий звук, хлопок, за которым следует крик. Он не прекращается. Хлопок. Хлопок. Хлопок. Крик переходит в бульканье, и что-то очень тяжёлое падает на землю. Долорес не смеет даже вздохнуть, когда на мгновение снова раздается шорох одежды, а затем возобновляется хлюпанье, еще более громкое, чем раньше. Она не шевелит ни единым мускулом, даже когда чувствует что-то густое и влажное на своей руке, медленно текущую жидкость, которая просачивается между ее пальцами, а затем стекает по штанам. Здесь тепло. Пахнет солью, железом и ржавчиной. Вскоре после этого шум снаружи стихает. Слышны другие звуки: копания, волочения, закапывания. А потом остаётся только ночной лес. Проходят часы, прежде чем она осмеливается пошевелиться, часы, прежде чем слабый утренний свет пробивается над горизонтом и сквозь густой полог листвы над головой. Часы, в течение которых она дрожит от холода, сквозь одежду просачивается роса в дополнение к другой жидкости, часы, в течение которых она жалеет, что у неё нет мобильного телефона, как у некоторых её друзей в школе, часы, в течение которых она парализована страхом при мысли о том, что мужчина вернётся. Даже когда солнце уже давно взошло и она может разглядеть что-то сквозь растения перед собой, она не двигается. Она не может. А вдруг тот мужчина всё ещё там? Или вдруг он вернётся и найдёт её? Только ближе к вечеру голод и острая необходимость найти уборную наконец заставляют её выбраться из своей норы, и она в панике бежит обратно, постоянно оглядываясь по сторонам. Когда она возвращается, её семья приходит в ярость, пока не замечает кровь на её руке и одежде. Она сбивчиво рассказывает им о том, что видела и слышала, и вскоре приводит полицию к месту происшествия. Долорес в оцепенении. После случившегося происходит много всего: ей приходится снова и снова пересказывать свою историю разным людям, ей назначают специалиста, который должен помочь ей справиться с травмой, которую она не понимает, ведь это не её убили, так какая же это травма, и ей разрешают какое-то время не ходить в школу, пока репортёры не перестанут раздувать из этого дела сенсацию. Ей не нравится ни повторение, ни психотерапевт, ни репортёры, в частности. Но ей нравится медленно и методично распутывать произошедшее и прилагать усилия, чтобы добиться справедливости. Это кажется правильным. И вот, когда мужчина, убивший женщину, осквернивший и похоронивший то, что от неё осталось, попадает в тюрьму, Долорес возвращается в мир с чёткой целью в голове.

***

Долорес девятнадцать, и она стоит у двери своей сестры. Она уже занесла руку, чтобы постучать, но ей трудно сделать последний шаг и постучать. Это необходимо, но София есть София, а Долорес есть Долорес, и в этом вся проблема. Но Долорес не была бы собой, если бы позволила такому простому чувству, как опасение, остановить себя. Она пересиливает себя и стучит. — Да? Когда Долорес входит в комнату, София поднимает взгляд от коробки, в которую она складывала зимнюю одежду — сезонную часть гардероба, которая сейчас ей не нужна и которую она может сложить первой, прежде чем съехать. — Извини, что потревожила, — говорит Долорес ясным и чётким голосом, который она выработала за последние два года. Иногда это всё ещё кажется странным, но помогает ей сохранять концентрацию. — Всё в порядке, — отвечает София. И ждёт. Сестры смотрят друг на друга: одна стоит в дверях, другая — у коробки. — Я хотела спросить, не могла бы ты мне кое с чем помочь, — наконец выдавливает из себя Долорес, которой надоело стоять здесь, как неуклюжему подростку, которым она больше не хочет быть. София медленно, но заметно поднимает брови. Долорес не может её винить, она не обращалась к сестре за помощью четыре года, и в последний раз это было связано со школой. Долорес уже поступила в колледж, и её специальность отличается от той, что изучала София, — что-то связанное с бизнесом, она не помнит точное название курса, — так что дело не в этом. — Я хочу подать заявку на летнюю стажировку в ближайшее время, — объясняет Долорес, а затем как можно более нейтрально добавляет: — И я хочу произвести хорошее впечатление. София осматривает Долорес, её поношенные джинсы, армейские ботинки — всё чёрное. Её не накрашенное лицо. София тоже видит купленную Долорес белую рубашку с приличными пуговицами, воротником и всем прочим. Это был странный опыт — покупка такой рубашки. Долорес нравится чёрный цвет, и в нём она чувствует себя комфортно, но она понимает, что в юридической сфере есть определённые стандарты в выборе одежды, и ни чёрный цвет, ни армейские ботинки им не соответствуют. Но добавьте немного белого к этому чёрному, и получится нечто гораздо более близкое к профессиональному, и Долорес почувствовала, что с этим можно работать. Итак, она купила рубашку. Не сама, потому что понятия не имеет, как выбирать одежду, которая не должна просто свободно висеть на теле. Она обратилась за помощью к продавцу и считает, что это было правильное решение: рубашка хорошая. В ней она выглядит не такой коренастой и более фигуристой, но со вкусом. Долорес всё ещё нужны новые брюки, подходящая обувь и, может быть, блейзер или что-то в этом роде, но первый шаг сделан. А что касается остального… София всегда разбиралась в моде и макияже. Надо отдать ей должное: на её лице не отражается ни веселья, ни чрезмерной критичности, что побуждает Долорес говорить дальше. — У меня есть выпрямитель для волос, и я купила эту рубашку, но не уверена насчёт остального. Например, обуви. И макияжа. Особенно макияжа. Я знаю, что ты занята подготовкой к переезду, но я могу помочь тебе собрать вещи, если хочешь… София качает головой и машет рукой, подзывая Долорес. — Всё в порядке. Я могу тебе кое-что показать. Иди сюда, я продемонстрирую один из классических образов, и ты поймёшь, нравится он тебе или нет. Если да, я покажу тебе, как сделать это самой. — София усаживает Долорес на стул у своего стола и начинает рыться в ящиках, доставая один за другим пакетики с косметикой и разнообразные кисти, спонжи и жуткие на вид металлические инструменты. Долорес понятия не имеет, для чего они могут понадобиться, и её немного пугает огромное количество предметов, которые постепенно заполняют всё доступное пространство на столе. Конечно же, всё это не может быть необходимым. Это не так. Дело в том, как Долорес понимает в течение следующего часа, что макияж может либо подчеркнуть тон её кожи, либо сделать его ещё хуже, чем до нанесения. Поэтому ей нужны подходящие средства для всего: тональный крем, консилер, пудра, румяна и всё остальное, что должно сделать её кожу гладкой и чистой. Долорес даже не может сказать, в чём разница между этими средствами. И это ещё до того, как они приступят к остальным средствам, таким как тушь для ресниц, подводка для глаз или что-то для губ, которые тоже могут улучшить или ухудшить внешний вид кожи. Софии требуется некоторое время, чтобы подобрать подходящие цвета, которые, по её словам, подойдут Долорес. При этом она постоянно бормочет о том, как сложно найти хороший макияж для смуглой кожи. — Ты уже разослала свои заявки? — внезапно спрашивает София, пока наносит что-то жидкое и липкое под глаза Долорес. Она думает, что это консилер. Наверное. София сказала ей об этом, но она уже забыла. До сегодняшнего дня это не имело значения. — Да. Я написала их с помощью консультанта по профориентации в колледже, — объясняет Долорес. София лишь кивает и продолжает свою работу. Пока Долорес отвечала, она взяла кисть и теперь наносит ею несколько мазков на нежную кожу под нижними ресницами Долорес. Это странно. Разве кисти не для пудры? Очевидно, Долорес предстоит многому научиться. — Я тебя не понимаю, — наконец произносит её сестра так же спокойно, как и всё остальное, с тех пор как Долорес вошла в комнату. Это раздражает; Долорес тоже не понимает Софию, но не придаёт этому большого значения, и, кроме того, Софии не нужно понимать Долорес, никому не нужно. Иногда Долорес сама себя не понимает. Она просто знает, что чего-то хочет и упорно трудится, упорно трудится уже много лет, чтобы этого добиться. — Я думала, тебе всё это не нравится, — продолжает София, не обращая внимания на каменное молчание Долорес. — Профессиональный вид, дресс-код, макияж. А теперь ты строишь карьеру, связанную со всем этим. — Я занималась этим последние четыре года, — возражает Долорес. — Но почему? Я знаю, что произошедшее тогда было… травмирующим, но я думала… — Дело не в этом, — отвечает Долорес, не уверенная, что София поймёт её сейчас, когда она даже не пыталась это сделать все те годы, что прошли с тех пор, как Долорес стала свидетельницей убийства в пахнущей солью лощине в лесу. Этот запах преследует её до сих пор. — По крайней мере, не в том смысле, в котором ты думаешь. Я должна была увидеть, как работают процедуры, как они заводят дело и сортируют всю информацию, а потом, в конце концов, происходит… Справедливость. Что-то чистое и честное, приносящее удовлетворение. Долорес знает, что так бывает не всегда, и поэтому было бы наивно говорить об этом. Но именно это её и привлекает. По крайней мере, в значительной степени. — Есть определённый прогресс, — решает она сказать вместо этого. — И это может помочь людям. Мне это нравится. София задумчиво хмыкает и хмурится. Долорес думает, что она собирается сказать что-то о карьере, но вместо этого София берёт один из металлических инструментов, которые поразительно похожи на орудия пыток. — Пожалуйста, не подноси это близко к моему лицу, — выпаливает Долорес. София смеётся. — Это просто щипцы для завивки ресниц. — Они что, будут у меня в глазу?! — На твоих ресницах. Просто рядом с глазом. Так они будут казаться больше. — Нет, — говорит Долорес. Её глаза не нужно увеличивать. Они прекрасны такими, какие есть, просто их нужно немного подправить. К её удивлению, София соглашается и убирает щипцы для завивки ресниц. — Хорошо. Тогда только тушь, — заключает её сестра. Следующие несколько минут стали одними из самых неприятных в жизни Долорес, пока её сестра терпеливо наносила тушь на её подрагивающие ресницы, останавливаясь каждый раз, когда Долорес вздрагивала от вида и ощущения этой крошечной чёрной кисточки так близко к её глазу. — Готово, — объявляет София, закончив с тушью, и протягивает Долорес зеркало. Это… Неплохо. На самом деле хорошо. Это действительно хорошо. Долорес выглядит как она сама, вот в чём дело, а не как клоун, модель или кто-то ещё, кем она не хочет быть. В зеркале отражается только Долорес, хотя её резкие черты лица стали более утончёнными. Она удивлённо моргает и поворачивает голову влево, вправо, потом снова вперёд. — Хорошо? — спрашивает София. — Мне нравится, — серьёзно говорит Долорес, и София улыбается. — Тогда я покажу тебе, как сделать это самой. А в следующие выходные я хотела сходить за покупками. Ты можешь пойти со мной, и мы выберем тебе нормальную обувь, — говорит София, взглянув на армейские ботинки Долорес. Это настоящие туфли, но Долорес не возражает. Она благодарна. Они покупают туфли, и Долорес выглядит профессионально, как и нужно, чтобы получить стажировку.

***

— Поздравляю, — говорит Сантьяго, когда Долорес падает на продавленный диван, которым они обставили гостиную. — Значит, теперь ты будешь такой скучной? Он одаривает её дерзкой ухмылкой, которую она привыкла видеть на его лице за три года, прошедшие с тех пор, как они стали жить вместе, и полностью игнорирует её вопрос. — Спасибо. Поскольку я не ожидала, что ты испечёшь для меня торт, я пошла и купила пончики. — Жестоко, — комментирует он, плюхаясь рядом с ней и протягивая руку за своим пончиком. Она без слов протягивает ему пончик. Они едят и смотрят на экран телевизора, не особо обращая внимание на программу. Ей двадцать шесть, ему двадцать четыре, и с сегодняшнего дня они оба наконец-то устроились на работу. Для неё это трудоустройство после нескольких месяцев поисков и сдачи экзаменов, для него — завершение обучения на татуировщика. Им ещё нужно сообщить об этом родителям, но они оба решили подождать. Долорес — гордость семьи, а Сантьяго — нет, и они просто хотят немного отпраздновать и порадоваться. Не то чтобы их родители считали Сантьяго неудачником. Но «юрист» звучит немного лучше и более приемлемо, чем «татуировщик», поэтому об этой профессии говорят чаще и с большей гордостью. Долорес это бесит, но Сантьяго попросил её не ссориться из-за этого, и она не спорит. — Ты об этом думала? — спрашивает её Сантьяго. Долорес прекращает жевать и бросает на него взгляд из-под ресниц. Он по-прежнему увлечённо смотрит телевизор. Жуёт пончик. Она понимает, о чём он говорит, но не может понять, что он при этом чувствует. — Да, — отвечает она, глядя на ящик, где хранится дизайн. Её дизайн. Он давно сказал ей, что хотел бы поработать над своим первым крупным настоящим проектом вместе с ней, и они периодически работали над дизайном вместе на протяжении многих лет, почти с тех самых пор, как стали жить вместе. Они закончили несколько месяцев назад. Он ясно дал понять, что она не обязана это делать. Если бы она не хотела, чтобы он был у неё на коже, он бы раскрасил его для неё и вставил в рамку, и она бы получила произведение искусства, которое могла бы повесить в своей новой квартире, когда съедет. Они оба знают, что это, скорее всего, произойдёт скоро; им нравится жить вместе, но есть и недостатки в том, чтобы постоянно находиться рядом с братьями и сёстрами, особенно когда они в отношениях или пытаются немного развлечься. Это подарок, и она сама решает, как его принять. Долорес изменилась за эти годы. Её волосы стали прямыми и блестящими, она овладела искусством нанесения макияжа, довела до совершенства свой профессиональный гардероб и в какой-то момент даже начала чувствовать себя странно комфортно в таком образе. Это больше не похоже на маскировку, это просто она сама. То, что начиналось как игра ради достижения цели, стало частью её самой. Но в то же время кем бы она была, если бы подыгрывала полностью — эта маленькая искорка сопротивления тоже является частью её самой. — Я хочу, чтобы это было татуировкой, — говорит она брату, который тут же поворачивается к ней с широкой улыбкой, явно воодушевлённый. Они приступают к работе на следующий же день, в субботу, в студии, где Сантьяго проходит обучение. Он согласовал визит со своим начальником, который встречает их с дружелюбным интересом. Долорес согласилась позволить ему посмотреть, так как из рассказов Сантьяго о его работе она знает, что его начальнику нравится видеть, как далеко продвинулись его ученики. Для каждого из них это важный момент, по-своему. Начальник откидывается на спинку стула и наблюдает за тем, как Сантьяго не спеша рассказывает Долорес о своём оборудовании, о том, что он будет делать и к чему готовиться. Она уже всё это знает, но всё равно молчит и слушает. Это его работа, его страсть, и она хочет, чтобы он смог показать начальнику, что делает всё правильно. Наступает момент, когда Долорес приходится снять рубашку, но она не испытывает особого смущения. Здесь есть только два человека, один из них — её брат, а другой смотрит на неё скорее как на холст, чем на что-то ещё. Она ложится на стол для нанесения татуировки и устраивается поудобнее. Брат очищает её спину и прикладывает к ней шаблон с рисунком, тщательно смачивая его, чтобы чернила правильно перешли с бумаги на кожу. Ей нравится эта часть процесса. Она слышит, как заводится пружинный механизм, — пронзительный звук, который она часто слышала, когда её брат дома тренировался на фруктах и свиной коже. Долорес была готова к боли, как морально, так и физически. Но когда игла пронзает её кожу, она всё равно вздрагивает, резко вдыхает и тут же пронзительно вскрикивает. — Ты в порядке? — спрашивает Сантьяго с явным беспокойством. — Да. Да. Я была удивлена. Продолжай, — говорит ему Долорес. Это боль, не похожая ни на что другое, жгучая, разъедающая мысли Долорес до тех пор, пока она не может думать ни о чём другом. Перед ней лежит мобильный телефон, сеанс будет долгим, и ей предложили воспользоваться телефоном, если она будет заранее сообщать о своих действиях, чтобы не заскучать. Но она даже представить себе не может, что будет им пользоваться. Все её мысли и чувства сосредоточены на острой игле, вонзающейся в её кожу. По какой-то причине это задевает её, как будто что-то проникает в неё, оседает под кожей и остаётся там навсегда, причиняя боль. Она не задумывается о том, что это может говорить о ней, что ей почему-то нравится эта мысль. Она чувствует запах соли, обонятельную галлюцинацию, которая сопровождает её столько, сколько она себя помнит. Татуировка занимает несколько долгих сеансов. Контуры, лёгкая растушёвка, цвета, ещё одна растушёвка, несколько штрихов. Каждый раз больно, и каждый раз Долорес не может сосредоточиться ни на чём другом, не пользуется телефоном, а просто концентрируется на ощущениях, пока не достигает состояния ясности, похожего на дзен, которое в итоге кажется ей довольно приятным. По словам её брата и его начальника, для многих людей, которые делают татуировки, это нормально. Что-то связанное с болью и реакцией организма на неё. Ей это кажется странным, но она доверяет им и старается не слишком переживать по этому поводу. Она не может не задаваться вопросом, не кроется ли за этим что-то ещё, но она не знает, что это может быть. Татуировке нужно время, чтобы зажить. Она чувствует покалывание, пока кожа восстанавливается, а потом продолжает думать об этом скрытом участке с линиями и цветами на своей спине, особенно когда ситуация, в которой она оказывается, особенно формальная и важная. Это как напоминание самой себе о связи между ней и её братом и, что ещё важнее, обо всём том, что в ней не является отточенным, профессиональным или подобающим. Уже одно это говорит о том, что ей нравится об этом думать. Каждый раз, когда она это делает, она чувствует запах соли.

***

Долорес двадцать девять лет, и она стоит в своей маленькой квартирке, куда переехала вскоре после того, как Сантьяго закончил делать ей татуировку. Она стоит перед телевизором с пультом в руке и с открытым ртом смотрит на происходящее, не веря своим глазам. Она никогда не была поклонницей фантастики, никогда не задумывалась о вещах, не имеющих под собой прочной основы в реальности, и всегда считала сверхъестественное и людей, которые в него верят, в лучшем случае глупыми. А теперь появились монстры. И Долорес чувствует запах соли. Репортёры на экране берут интервью у огромного существа, которое могло бы быть изображением дьявола, только выглядит оно гораздо добрее. Огромные рога венчают козлиную голову с густой бородой, а за ней следует крепкое мускулистое тело в полированных доспехах. Между рогами лежит настоящая корона, а само существо свернулось калачиком, чтобы стать достаточно маленьким и поместиться на картинке. В такой позе оно выглядит почти комично. По словам дрожащего репортёра, это король всех монстров, и зовут его Азгор. Азгор говорит низким, добрым голосом и продолжает смотреть вверх с недоверием и радостью, как будто не может поверить, что находится под небесами. Это вполне рациональное решение — сразу же сесть за компьютер и начать искать способ общения с этими монстрами, не отрываясь при этом от телевизора. В конце концов, это шанс, который выпадает раз в жизни, больше, чем что-либо другое, что она когда-либо получит. Это история в процессе создания, и если Долорес удастся стать её частью, то она создаст себе наследие ещё до того, как ей исполнится тридцать. Кроме того, это наверняка будет очень интересная работа. Конечно, ей интересна вся её работа: процедуры, помощь людям с иммиграцией, юридические лазейки и мелкие детали, но интеграция нечеловеческого вида? Потрясающе. Так она говорит себе, когда заходит на страницу в Facebook парня, которого показывают по телевизору, и отправляет ему своё резюме, которое она довела до совершенства и регулярно обновляет, чтобы в любой момент отправить его, если представится возможность. Она в восторге от того, что её приняли на работу в одночасье. И ещё больше от того, что её пригласили приехать как можно скорее. Она быстро звонит Сантьяго, и тот обещает помочь ей с квартирой, пока её не будет. Её рейс вечером, поэтому она проводит остаток дня, собирая не только чемодан, но и кое-какие вещи, чтобы ему было проще. Чем ближе она подходит к встрече с монстрами, тем сильнее ей кажется, что время тянется бесконечно, и она снова чувствует себя ребёнком, нетерпеливым и неспособным ждать ни секунды дольше. Но когда момент наступает, время резко ускоряется, и первые мгновения под властью монстров превращаются в какое-то размытое пятно. Всё снова становится ясным, только когда перед ней появляется Азгор. Он пожимает ей руку, и Долорес… Долорес чувствует, как что-то встаёт на свои места. Как будто зуд, который её мучил, наконец-то прошёл. Ощущение, будто ты возвращаешься домой после долгого-долгого рабочего дня. Она не понимает и не может этого объяснить, точно так же, как не понимает и не может объяснить многие свои эмоции и реакции, но это, это не просто странно. Это странно, но от этого ей хорошо, от этого ей становится лучше, и кого волнует эта странность? Долорес не волнует. Её нос наполняется невероятно сильным запахом соли, но он, кажется, подходит, и через несколько мгновений он становится едва заметным фоном среди всего остального, знакомого и приятного. Этот запах будет постоянно ощущаться во время её пребывания в Эботте, но это нормально. Долорес нашла своё место, и соль — его часть, как и странности, и магия, и пауки, и в какой-то момент даже море.