Глава 16: Бегство с монстрами [Чара]

Джоанна до сих пор не привыкла к тому, как корабль раскачивается у неё под ногами днём и ночью. Сколько бы раз её мать ни заваривала ей мятный или розмариновый чай. Тошнота то приходит, то уходит, и это значит, что она не может помочь матери, как обычно. Ей ничего не остаётся, кроме как смотреть на деревянный потолок каюты и прислушиваться к звукам, доносящимся от других пассажиров, которых от неё и друг от друга отделяют лишь куски ткани, натянутые на верёвках по всей каюте. Здесь нет настоящего уединения: кузнеца тошнит, кто-то занимается блудом, эти проклятые близнецы препираются, старая Марта читает псалмы своему сыну и его жене. Было бы неплохо побыть в тишине, но это вряд ли случится в ближайшее время. Прошло всего две недели, а путешествие ещё не закончилось. Джоанна не знает, хочет ли она этого. Новый мир кажется захватывающим, но она уже скучает по своему дому, маленькой деревушке на вечнозелёных холмах, где облака низко и тяжело нависали над головой, а земля летом источала сладкий и насыщенный аромат. Но с каждым рождением, смертью, болезнью и несчастьем жители деревни стали бросать на её мать косые взгляды и показывать на неё пальцем. Почему она не использовала свои травы и знания, чтобы всё это прекратилось? И почему она вообще разбиралась в растениях? И почему её ребёнок был так не похож на неё, такой маленький и подвижный, с глазами и волосами, как у подменыша? Неважно, что её познания в ботанике были немногим лучше, чем у других женщин. Её мать была повитухой и знала, какие растения помогают при утренней тошноте и способствуют лёгким родам, а какие снимают боль. Она не была мудрой женщиной, обученной искусству исцеления от всех недугов; она узнала это от матери и использовала свои знания, чтобы подзаработать в дополнение к небольшому огороду, который она возделывала, стирке, которую она выполняла, и любой другой работе, за которую люди ей платили. Иногда она приглашала мужчин и на время отсылала Джоанну. Людям это тоже не понравилось. Они ушли вдвоём до того, как люди начали говорить то, что думали, вслух, и, хотя они об этом не говорят, Джоанна знает, что они не могут вернуться. Теперь она носит тёмную одежду, её греховные волосы спрятаны под чепцом, а люди, с которыми они путешествуют, говорят, что девушке подобает опускать глаза, когда она говорит. Если она вообще говорит. Это немного помогает, хотя Джоанна считает глупым то, что с ней обращаются так, будто ей нечего сказать, только потому, что она девочка, в то время как она узнала от своей матери больше о самых разных вещах: как выращивать растения, чинить вещи и помогать женщине рожать, — чем кто-либо другой на этом корабле. Она младше большинства здесь присутствующих, но при этом знает гораздо больше, даже несмотря на то, что мать говорит ей, что она ещё многого не знает и часто путает вещи, когда отвлекается или неправильно запоминает инструкции. И всё же. Занавеска шелестит, и неуверенный голос зовёт мать Джоанны. — Эстер? — По легкой шепелявости Джоанна понимает, что это Джудит, первенец Ребекки. У ее матери только сегодня утром начались схватки, и мать Джоанны велела ей присмотреть за женщиной и бежать к ним, если отойдут воды или что-то еще изменится. Эстер отодвигает занавеску и спокойно смотрит на Джудит, приподняв брови. — Воды пока нет, — говорит ей Джудит, нервно ёрзая и глядя в пол. — Но она говорит, что чувствует себя более открытой, как ты и сказала. При этих словах на щеках Джудит появляется румянец — смутный намек на то, о чем она говорит, приводит ее в замешательство. Джоанна считает это забавным и сдерживает смех. Глупая девчонка. Она рада, что ее щеки всегда румяны, потому что эти люди считают, что молодые леди должны краснеть, когда говорят о таких вещах, а Джоанна никогда бы не стала делать это нарочно. Она уже слишком много видела, чтобы смущаться. — Тогда я скоро вернусь, — кивает Эстер. Её сильный акцент звучит успокаивающе на фоне более неестественной речи Джудит и других членов экипажа. Никто здесь не говорит так, как Джоанна и её мать. Они приехали издалека, с севера, где зимой можно увидеть, как огни танцуют в ночном небе. — Я скоро буду. Иди. Джудит уходит, и Эстер поворачивается к Джоанне. — Лучше поторопись, если хочешь сегодня увидеть небо, — смеётся её мать. — Я не хочу, — стонет Джоанна, которой снова становится плохо от одной мысли о том, чтобы встать. — Вставай, я не могу ухаживать за тобой сегодня, а свежий воздух тебе поможет, — ворчит Эстер. — Мама, нет, — пытается возразить Джоанна. — Не упрямься, — говорит Эстер, и блеск в её глазах говорит Джоанне, что дальнейшее сопротивление недопустимо. Она с самого начала не слишком терпелива из-за упрямства Джоанны, но, несмотря на это, Джоанна ничего не может с собой поделать. Ей приходится сопротивляться. Ей приходится хотя бы пытаться. — Как только у Ребекки начнутся схватки, я уйду на несколько часов. Кто тогда будет вытирать твою блевотину с пола? Тебе нужен свежий воздух. Утомись. А теперь вставай. Джоанна снова стонет. Ей правда не хочется вставать, но мать права: она скоро уйдет, а Джоанна слишком слаба, чтобы самой подняться на палубу или привести себя в порядок, когда тошнота становится невыносимой. Она с трудом поднимается, и мать помогает ей встать, пока Джоанна не начинает покачиваться в такт движениям корабля. Эстер продолжает поддерживать её, но, несмотря на то, что она могла бы просто нести Джоанну, учитывая её маленький рост, Эстер остаётся верна своему слову и позволяет Джоанне идти самой. Судя по всему, она серьёзно настроена дать Джоанне возможность устать. По пути наверх Джоанна несколько раз останавливается, и её дважды чуть не рвёт, но в конце концов она справляется, и ей становится немного лучше, когда она выходит на палубу и её обдувает прохладный ветер и обволакивает запах солёной воды. Мать медленно ведёт её по палубе, по пути здороваясь с несколькими моряками. Большинство из них молчаливы, но с ними легко разговориться, когда они открываются. Джоанна любит слушать их истории о море, корабельных кобольдах, русалках и морских чудовищах. Хотя другие люди говорят, что это неприлично. Джоанне всё равно. Иногда она мечтает стать морячкой. Тогда она могла бы увидеть всё это интересное и не беспокоиться о том, что прилично, а что нет. Один из моряков не говорит на их языке и с трудом произносит их имена. Он уже много дней не пытается подобрать правильные слова, чтобы поздороваться с ними, и теперь использует для приветствия что-то из своего родного языка. Другие пассажиры считают это грубым, но Джоанна и её мать думают, что это забавно. По крайней мере, её прозвище звучит похоже на её настоящее имя, если немного изменить произношение. — Пора возвращаться, — через некоторое время говорит Эстер. Хотя поначалу Джоанна сопротивлялась, теперь ей не хочется возвращаться: свежий воздух и движение приносят удовольствие. Но она знает, что её матери нужно быть готовой к тому, что у Ребекки скоро родится ребёнок, и что мать, скорее всего, шлёпнет её, если она снова заупрямится, поэтому она не возражает, когда они спускаются обратно. Она снова ложится в постель, когда Джудит приходит сказать, что вода поднялась, когда мать уходит и когда в течение нескольких часов из другой части общей хижины доносятся крики и бормотание, пока эти звуки не убаюкивают её. На следующее утро она просыпается и видит, что мать наблюдает за ней, а чай уже готов. Ей не по себе, и она встревожена. — Как всё прошло? — спрашивает Джоанна. — Мальчик, — говорит Эстер, и это хорошо, но потом добавляет: — У него хромая нога. — О. — Это плохо. — Что они сказали? Эстер пожимает плечами. — Сказали, что это, должно быть, испытание Господне. Джоанна задумчиво кивает и надеется, что слухи не поползут снова. Такое иногда случается; можно назвать это волей Господа или, как говорила её мать, тем, что мать-природа время от времени делает то, что хочет. Она больше не говорит об этом, не здесь, не среди этих людей, не после всего, что случилось с ней и Джоанной. И всё же Джоанна рада, что тканевая перегородка отделяет их от любопытных и настороженных взглядов других пассажиров.

***

Новый мир холодный и дождливый, но в то же время прекрасный. Какой-то широкий. Джоанна ценит это, хотя за две недели до этого ей хотелось, чтобы он был чуть менее широким или чтобы преподобный не так настойчиво стремился в эту широту. Но его идея основать город на холме, истинное Царство Божье на этой славной новой земле, уводит его всё дальше и дальше в глушь, пока самые новые поселения, основанные на самых дальних окраинах колоний, не остаются далеко позади. Они уже пали, утверждают благочестивые люди, они запятнаны и полны греха. Там есть земли получше, более чистые и нетронутые, готовые к тому, чтобы они заявили о них Господу. Он платит живущим здесь дикарям, чтобы те вели их через равнины, леса и, в конце концов, горы. Эти странные люди кажутся Джоанне экзотическими и опасными. Группа следует за благочестивым человеком, как послушные овцы. Джоанна пытается возразить матери, что было бы неплохо остаться в колониях, ведь они уже далеко от этих слухов, но та не обращает на неё внимания. Они будут следовать за преподобным, пока он не найдёт то место, которое ищет, то легендарное место, которое, по его словам, было показано ему в видении Богом на самом краю света. Мать нависает над ней, продолжая уговаривать её посмотреть на землю и почувствовать её. Она тоже продолжает исчезать по ночам, и Джоанна не знает, куда она уходит. Она бы хотела, чтобы та не уходила. Ночью в этой стране темно и опасно. Они идут всё дальше и дальше, пока даже их похожие на овец последователи не начинают задавать вопросы, хотя и тихо, и нерешительно. Они хотят осесть здесь, чтобы это путешествие закончилось, но благочестивый настоятель продолжает гнать их вперёд. Они добираются до другого океана, но этого всё равно недостаточно. Они идут вдоль побережья на север, пока однажды не видят вдалеке одинокую гору, которая служит им ориентиром. Джоанна не может отвести от неё взгляд. Ей кажется, что она чувствует, как она притягивает её к себе и в то же время отталкивает, и она задаётся вопросом, есть ли доля правды в словах преподобного. Если Бог хочет, чтобы они жили здесь. Но тогда почему она также хочет уехать? Она не знает, как ещё объяснить это чувство. Когда она рассказывает матери о своих подозрениях вечером перед отъездом, когда остальные не слышат, мать выглядит довольной. Это хорошее предзнаменование, говорит она ей, и на этом всё. На следующий день преподобный объявляет, что гора — цель их путешествия, и люди радуются. Осознание того, куда они направляются, словно придаёт им сил, и гора быстро вырастает на горизонте, пока они наконец не оказываются у её подножия. Путешествие окончено. Следующие недели и месяцы проходят в лихорадочной, отчаянной подготовке. Уже конец года. Им сказали, что, хотя земля здесь хорошая и плодородная, зимы суровые и долгие. Им по-прежнему нужны дома и как можно больше еды. Вместе с церковью строят общинные бревенчатые дома. В церкви будут проводить мессы и благодарить Господа за то, что он привёл их сюда, а также использовать её как временное убежище для тех, кому негде спать. В бревенчатых домах спальни меньше, но есть кухни. Они выкапывают землянки и строят заборы, чтобы защититься от волков и других животных, которые могут напасть на них. Некоторые участки земли уже подготовлены, чтобы весной их было легче обрабатывать и можно было сеять. Тем временем они добывают пропитание в лесу, который становится всё гуще по мере приближения к склону горы. Фрукты, орехи, семена, грибы и коренья пополняют их запасы, а мясо оленей, горных козлов и птиц, добытых на охоте, коптят и добавляют к остальным припасам. Несколько походов к близлежащему морю приносят им разнообразную рыбу и драгоценную соль. Слухи, которые они слышали, оказались правдой: земля здесь изобильная, и многие возносят молитвы, восхваляя доброго Бога, который привёл их в свой Эдемский сад. Джоанна втайне восхищается разными вещами. Сбор дикорастущих растений позволяет ей приближаться к горе, всегда в компании других женщин и девочек, а также одного-двух мужчин, которые их защищают, но всё же она может ступить на гору. Чем выше она поднимается, тем сильнее становится притяжение, но она никогда не забирается так далеко, как ей хотелось бы. Ради их безопасности женщины должны оставаться рядом с зарождающейся деревней, настаивают мужчины. Но мужчины могут подниматься. Это несправедливо. Её переполняют зависть и бунтарские мысли. Если бы она была мужчиной, она могла бы последовать за ними, посмотреть, как высоко она сможет забраться, насколько сильным станет это чувство и куда оно её приведёт. Если бы она была мужчиной, ей не пришлось бы слушать их правила о том, куда ей можно ходить, а куда нельзя. Если бы она была мужчиной, она была бы свободна. Она думает, что было бы несложно стащить из стирки брюки и рубашку. Стирка — одно из многих дел, в которых ей приходится помогать. Но, конечно, она не может этого сделать. Ни одна девушка не может этого сделать, и ни одна девушка не должна этого хотеть. Даже если бы она попыталась, община слишком мала, и они бы заметили пропажу одежды и узнали её. Её мысли — не более чем глупые мечты юной девушки, своенравные и бесполезные. Но если бы она могла… Первую осень у подножия горы Джоанна проводит в состоянии лёгкой полуотрешённости, от которой не могут избавить ни наказания, ни молитвы.

***

Зима приходит и уходит, и она такая же долгая и суровая, как и было обещано. Появляются волки, которые угрожают деревне, и некоторые жители заболевают, но большинство из них выживают, и это воспринимается как ещё один знак Божьего благоволения. Только пожилой мужчина и искалеченный ребёнок Ребекки не выживают, и Джоанна подозревает, что смерть ребёнка не такая большая трагедия, как могла бы быть. С наступлением весны работа на полях и в домах возобновляется, а с приходом лета у Джоанны впервые почти за год появляется хоть какая-то возможность уединиться. Они с матерью переезжают в крошечную хижину, которую им помогла построить деревня. Хижина небольшая, но им и не нужно что-то большое. Им нужно только место, чтобы спать, готовить и ухаживать за беременными женщинами, когда они приходят. Они купаются в реках, как и дома, и много времени проводят в поисках еды и трав, которые нужны матери. Если она пообещает не уходить далеко, мама даже готова отпустить её одну. Джоанна завоевывает доверие матери, но все равно заходит слишком далеко. Гора манит её и отталкивает, и она поддаётся своему любопытству и постепенно продвигается всё выше. Юбки мешают ей, когда она поднимается туда, и она специально использует одну из своих порванных нижних юбок, чтобы втайне сшить себе брюки. Для удобства она также добавляет к ним рубашку, потому что в одежде, которую носят мужчины, гораздо легче подниматься. Так она проводит дни, сидя в тени большого дерева на склоне горы, шьёт и прислушивается, не приближаются ли потенциальные хищники или кто-нибудь из деревни, кто может сюда забрести. Её нельзя обнаружить; нельзя, чтобы они увидели, что она носит мужскую одежду. Она прячет её в дупле дерева и переодевается в глуши, когда уходит. Трудно найти время, чтобы уйти одной, чтобы украсть несколько минут, когда никто её не ищет, но каждый раз, когда ей это удаётся, у неё словно вырастают крылья, настолько легко ей становится. Идти по лесу легко, и вскоре она чувствует себя в горах как дома, а не в хижине, которую делит с матерью, или в самой деревне. Она видит, как смотрят на неё другие жители деревни, когда она возвращается из своих походов с полными руками трав, лесных ягод, орехов, а иногда и цветов, потому что они красивые. Всё это нужно её матери для еды и работы. Джоанна чувствует себя неловко и старается аккуратнее раскладывать свои находки: съедобные растения и цветы — сверху, а травы — под ними. Это помогает лишь отчасти. — Мы в безопасности? — спрашивает она мать однажды за ужином. — Ты не чувствуешь себя в безопасности? — спрашивает мать в ответ. — Они следят. — Нет такого места, где никто бы не следил. — Но мы не можем снова уехать, если… — Нам не придётся, — обещает мать, и Джоанне приходится заставить себя поверить ей. Конечно, она не может перестать ходить в горы не только потому, что матери нужна её помощь в сборе дикорастущих растений, но и потому, что сама мысль о том, чтобы больше не ступать на гору, кажется ей невыносимой. Она не может этого вынести. Там нет никаких правил и ограничений, никаких приличий, ничего, что могло бы её остановить. Она может быть такой своенравной и необузданной, какой захочет, может распустить волосы, может носить брюки и рубашку, которые сама себе сшила, может ходить длинными и широкими шагами, а не осторожными шажками, как того ожидают жители деревни. Она не думала, что ей так понравится вести себя как мальчик, но ей это нравится. Точнее, ей нравится, что она может быть и девочкой, и мальчиком, или ни тем, ни другим, или кем угодно ещё. Она может вести себя как волчица, если ей так хочется, и никто её не отругает и не посчитает странной. Это высшая степень свободы. Тем не менее она старается не просто тянуться к горе, но и отвергать её, и проводит больше времени в деревне, занимаясь любой работой, которую может выполнять на виду у других жителей, чтобы доказать, что она ничем не хуже их, и помогая с любыми мелкими делами, которые они ей поручают. Иногда она собирает золотые цветы, которые начали распускаться с приходом лета. Это большие и крепкие растения с цветами размером больше её ладони, семена которых прилипают ко всему, к чему прикасаются. Джоанна считает их красивыми и вплетает в цветочные венки, которые дарит другим деревенским девушкам — все они старше её — в надежде, что это поможет ей завоевать их расположение. По крайней мере, это не усугубляет ситуацию, поэтому она продолжает это делать.

***

Урожай оказался не таким хорошим, как все надеялись. Животные пробрались через ограду и уничтожили часть посевов, затем шли долгие дожди, из-за которых многие растения утонули, а потом наступила засуха, которая уничтожила ещё часть посевов. Люди молятся, а проповеди преподобного намеренно составлены из отрывков Библии, в которых говорится о том, что Бог любит испытывать доверие своих последователей. И всё же Джоанна знает, что пройдёт совсем немного времени, и они найдут кого-нибудь другого, на кого можно свалить вину. — Зачем мы сюда приехали? — спрашивает Джоанна у матери ночью, когда огонь в очаге уже почти погас. — Не глупи, ты знаешь зачем, — отвечает Эстер, отгоняя муху. — Это ничего не решило, — настаивает Джоанна, и в ней поднимается уже знакомая своенравная волна, которая вот-вот вырвется наружу. На мгновение свет от камина кажется ослепительным, как звезда, которая горит у неё перед глазами, и она продолжает видеть её над мерцающим пламенем. Мать смотрит на неё внешне спокойными тёмными глазами. Джоанна не обращает на это внимания и продолжает: — Они ещё хуже, чем были у нас дома, они бы и Библию съели, если бы могли, думая, что это сделает их лучше! Пройдёт совсем немного времени, и они будут говорить то же самое и показывать пальцем. Зачем мы сюда приехали? Почему бы нам не остаться в колониях, где больше людей и где мы можем путешествовать? Теперь мы уже не сможем уехать! Джоанна почти ожидает, что мать даст ей пощёчину, когда протягивает руку, и сжимается. Но вместо этого мать усаживает её к себе на колени и прижимает к себе, как раньше, когда Джоанна была совсем маленькой и ничего не знала об этом мире. Она ёрзает от неловкости: может, она и маленькая и слабая, но ей почти двенадцать, и она уже много лет помогает матери в больших и малых делах. Она слишком взрослая для такой детской привязанности, и мать слишком крепко её обнимает. — Как там вершина горы? — шепчет ей на ухо мать, и Джоанна замирает. Она знает. Мать знает, хотя Джоанна была так осторожна. — Я не злюсь, — настаивает Эстер, но Джоанна поначалу ей не верит. — В конце концов, ради этого мы сюда и пришли. Тебя это привлекает. Я переспала с преподобным, дала ему одну из своих трав, чтобы он кое-что увидел, и сказала ему идти дальше. Он послушался. Было легко подтолкнуть его туда, куда тебе нужно было попасть. Я почти разочарована тем, что ты их ещё не нашла. Это заявление настолько сбивает с толку, что Джоанна вырывается из крепких объятий матери и смотрит ей в глаза. — Что? — спрашивает она, ничего не понимая. Мать смеётся, и смех этот недружелюбный. — Позволь мне рассказать тебе одну историю, — шепчет она. — Давным-давно по миру бродили монстры. Жестокие звери, гигантские чудовища, владеющие магией как ни в чём не бывало. — Как драконы? — осторожно спрашивает Джоанна, которая уже слышала истории об этих ужасных существах. — Тише. Да, и они тоже. Они сражались с нами на войне, но не смогли победить. Семь магов изгнали их под землю на краю света за их поражение, — продолжает Эстер. Её голос становится ещё тише, и Джоанна вздрагивает. — И когда-то, давным-давно, люди обладали такой же силой, как и монстры. Настоящей магией, о которой ты теперь знаешь только из сказок. Это потому, что мы её утратили. Монстры исчезли, они забрали с собой свою магию, а колдуны и ведьмы древности вымерли. Джоанна не знает, что и думать. Звучит плохо, но если в мире больше не осталось ведьм, разве это не хорошо? — И вот однажды, — продолжает её мать, — не так уж и давно, молодая женщина вспомнила истории, которые мать её матери передавала по наследству, пока не услышала их сама, и решила, что нужно что-то делать. Мать её матери была последней из ведьм, и она была очень слаба. У молодой женщины должна была быть сила, но её не было, и она чувствовала, что это неправильно. Поэтому она прислушалась к слухам и мифам, в которые никто не верил, о том, что некоторые из них ещё живы… и нашла одного из этих зверей далеко на севере, в стране озёр. Джоанна в немом ужасе смотрит в глаза матери, желая, чтобы та замолчала, но не в силах прервать её, потому что история затягивает её. Озёра находились недалеко от того места, где они раньше жили. Страх Джоанны становится всё сильнее и холоднее. — Водяной змей, уродливый как смертный грех и очень осторожный. Но у монстров есть слабость, знаешь ли. Они слишком быстро доверяют. Слишком быстро влюбляются. — Мать делает паузу, а затем подтверждает опасения Джоанны. — И хорошо, потому что мне пришлось действовать быстро, пока не родился ребёнок. — Мама… — Я не собиралась рожать ублюдка без магии, — шипит Эстер, до боли сжимая руки Джоанны. Она не осмеливается закричать. — Я создала монстра, похожего на меня. Доверься мне. Полюби меня. Ты знала, что монстры трахаются с душой? — Нет, — Джоанна не знает, отвечает ли она на вопрос или протестует против того, к чему всё идёт. — Ну, так и есть. Забудь всё, что ты слышала о рогах единорогов и чешуе драконов. Мне рассказывали то же, что и моей матери, а ей — её мать, а ей — её мать. И теперь я рассказываю тебе. Тела монстров превращаются в пыль, когда они умирают или когда ты отрезаешь от них кусок. Бесполезны. Главное — душа, в ней сила, в ней магия. Поэтому, когда этот зверь вытащил её, чтобы трахнуть меня, я знала, что делать. Джоанна в безмолвном ужасе качает головой и безуспешно пытается оторвать руки матери от своих. — Я схватила её и съела, — безжалостно продолжает Эстер. Джоанна начинает вырываться из рук матери, она не хочет этого слышать, но мать держит её крепко, и Джоанна не может вырваться. — Я ела и смотрела, как монстр рассыпается. Он превратился в пыль, но душа была во мне, магия была во мне, я чувствовала, как она давит на мои внутренности… а потом она исчезла. В тебя. — Нет, прекрати, — скулит Джоанна, чувствуя, как из горла вот-вот вырвутся рыдания. Ей стыдно за то, что она плачет, как маленький ребёнок, она слишком взрослая для этого, но ничего не может с собой поделать. Она не хочет быть такой, какая она есть, — ведьмой-ублюдком, созданной из гнилой души гнилым зверем, который невероятно любил её гнилую мать, но был предан ею. — Я сразу поняла, что ты другая, — ласково говорит её мать. — И я знала, что в новом мире должны быть монстры, здесь, на краю света. Несмотря на изменившийся тон, Эстер по-прежнему жёстко обращается с дочерью, не оставляя сомнений в своих истинных чувствах. — Ты вернёшь их, — продолжает она, горячо шепча что-то на ухо Джоанне. — Ты вернёшь их, а вместе с ними и силу. Для этого я тебя и создала. Так что перестань тратить время на эту гору! Ты чувствуешь это, ты чувствуешь их, чего ты ждёшь? Освободи их! — Хватит! Я не знаю, как это сделать! — плачет Джоанна, больше не притворяясь сильной. Ей кажется, что она в огне, что её тело обжигает едкий жар. Она хочет уйти от матери, хочет, чтобы она никогда не слышала всего этого. Что-то давит на неё изнутри, причиняя дискомфорт и не давая покоя, пока не прорывается наружу. Ей кажется, что что-то внутри неё рушится, и это больно, и повсюду то свет, то тьма, и она не понимает, что происходит, но она хочет, чтобы этого не было… — Не глупи, ты же знаешь почему, — говорит Эстер, отгоняя муху. Джоанна моргает, смотрит на неё, сидя на том же месте, где была до того, как мама посадила её к себе на колени. Её сердце бешено колотится, на коже выступает тонкий слой пота. Ей одновременно жарко и холодно. Что-то произошло. Она была там, а теперь она здесь. Мама сказала то, что она уже говорила. Джоанна хотела бы, чтобы то, что произошло после этих слов, никогда не случилось. — Никаких возражений? — подначивает её мать, глядя на неё своими тёмными, непроницаемыми глазами. Глазами той, кто поглотил душу чудовища ради его магии, магии, которую Джоанна, очевидно, только что использовала — Она отворачивается в сторону, и ей удаётся проблеваться в ведро, а не на пол. В горле першит от рвоты и слёз, которые она так и не пролила, потому что плохих разговоров не было. Но так или иначе это должно было произойти, потому что Джоанна до сих пор помнит это как вчерашний день. Она рыдает в ведре, ей больше не хочется в туалет, но она не хочет возвращаться к матери. — Что ты сделала? — спрашивает мать настороженным и жадным тоном. — Должно быть, я съела что-то не то, — настаивает Джоанна, всё ещё склонившись над ведром, хотя больше ничего не выходит. — Не ври мне, — спокойно говорит мать и поднимает её. Джоанна тут же вырывается из рук матери. — Ты воспользовалась этим, не так ли? — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — настаивает Джоанна, в страхе надеясь, что мать ей поверит. Эстер лишь смотрит на дочь со знающей улыбкой. — Быстро соображаешь, — говорит она и смеётся, когда Джоанна замыкается в себе. — Люди шепчутся. Мы не уйдём, так что тебе лучше знать, что делать, пока они не перешли от шёпота к чему-то большему.

***

Они приходят вечером, месяц спустя, когда гибнет ещё больше посевов, охота не задаётся, а дождей и холодов слишком много. Колдовство, говорят они, и очевидно, кто в этом виноват. Они допрашивают Джоанну и её мать по отдельности, и Джоанна не знает, что сказать. Нет, она не видела, как её мать танцевала обнажённой в полнолуние, нет, она не слышала, как та проклинала поля соседей, нет, она не видела, как та совокуплялась с дьяволом, чтобы получить его силу. Нет, она тоже ничего этого не делала. Это нелепо, и по их плотоядным взглядам она понимает, что они пытаются пристыдить её и вывести из себя. Но какое ей до этого дело? Она не такая, как другие девушки. Она видела рождение и смерть и ходила по горам в брюках, с растрёпанными волосами, ничем не обременённая, совсем не такая, какой должна быть девушка. Ей никогда не нравился этот идеал. Нет, ей не стыдно, она просто напугана. В течение месяца после того разговора, которого так и не было, мать подталкивала её к тому, чтобы она использовала свои силы, отправилась в горы и освободила монстров. Она этого не сделала, а вместо этого попыталась влиться в коллектив ещё больше, хотя и знала, что это не сработает. В конце концов, она действительно ведьма. Демон. Ей здесь не место. На что она может надеяться теперь, когда они допрашивают её и её мать? Наверняка её найдут, и тогда она умрёт, едва достигнув двенадцатилетнего возраста. Они оставляют её на ночь в запертой комнате, а на следующее утро приходят к ней и говорят, что её мать исповедалась. Джоанна начинает плакать и не знает, как примириться со смертью. Её одевают в чистое платье, и священник начинает читать ей Библию, положив руку ей на голову. Её окропляют святой водой и произносят перед ней имя Господа. — Теперь ты свободна, дитя моё, — мягко говорит преподобный, убрав руку с её головы и взяв её за руку. — Свободна от дьявола, который овладел вами обоими. — Что? — спрашивает она, не понимая. — Я знаю, что ты, должно быть, в замешательстве. Пойдём. Ты испытаешь радость, увидев, как сгорает твой мучитель. — Его приятный голос звучит мягко. Джоанна смотрит на преподобного, пока он выводит её на улицу, но быстро отводит взгляд. В центре деревни, на поле с позднецветущими золотыми цветами, стоит погребальный костёр, к которому привязана её мать. Только настойчивое прикосновение преподобного к руке Джоанны заставляет её подойти ближе. Её мать поворачивает голову и смотрит на неё тёмными умоляющими глазами. Джоанна не знает, что делать. Она злится на мать, но это всё равно её мать, и она не хочет, чтобы та сгорела. Куда бы она тогда пошла? И до этого ужасного откровения её мать, возможно, была не самой доброй женщиной, но она заботилась о ней, как и положено матери. Поэтому Джоанна пытается вспомнить то чувство, которое она испытала, когда сказала, что никогда не говорила о своём происхождении, чтобы спасти Эстер от её участи, как хорошая дочь должна спасать свою мать, но всё, что она чувствует, — это страх, а костёр всё ещё стоит перед ней. Эстер начинает смеяться, когда разжигают костёр, а Джоанна — кричать. — Видишь, последний дьявол покидает её, — говорит священник. Пламя быстро охватывает мать Джоанны. В воздухе разносится тошнотворно-сладкий запах горящего мяса, пока мужчины из деревни удерживают Джоанну, не давая ей броситься вперёд, чтобы спасти мать из огня. Эстер уже не смеётся, а кричит, пока не начинает кашлять, а затем её голос затихает вместе с ней. Джоанна смотрит на огонь, который поглотил её мать, и вдруг начинает смеяться. Она смеётся, смеётся и продолжает смеяться, потому что это так забавно. По её лицу текут слёзы. — Я знаю. Какое облегчение — избавиться от этого зла, — говорит преподобный. Джоанна давится от смеха. Они хотели сжечь ведьму, но ошиблись с выбором. За это заплатила её мать. Она не была невинной, по крайней мере не была невинна в тех преступлениях, в которых её обвиняли. А вместо этого ведьма Джоанна вышла на свободу.

***

Священник взял её к себе, чтобы помочь ей прийти в себя и дать ей то благочестивое воспитание, которого она, очевидно, была лишена в своей жизни. Ей подарили новую одежду, она ест три раза в день сытную пищу и спит на настоящей мягкой кровати, а не на соломе на полу. Но она скучает по теплу материнской руки, по уюту и привычке. Вместо того чтобы носиться по деревне, занимаясь то одним, то другим, или исследовать дикую красоту гор, она теперь должна помогать по дому и тихо сидеть, пока преподобный читает ей Библию. Это происходит часто, и он выбирает необычные истории: о Лоте и его дочерях, о том, что женщины всегда должны слушаться мужчин. Он смотрит на неё так, как раньше смотрели на её мать, и ей становится страшно, но она не может ни у кого попросить помощи. Всё изменилось после того, как её мать сожгли на костре. Поначалу жители деревни считали, что мать использовала свои злые силы, чтобы контролировать её, но вскоре они снова начали присматриваться к Джоанне. В конце концов, зачем преподобному брать к себе полудикую девчонку, похожую на подкидыша, чья мать была признанной ведьмой? Зачем кормить её, одевать и уделять ей внимание, которое он должен был бы уделять жене, которую он скоро должен взять в дом? Конечно же, он не рассматривает её кандидатуру. Джоанна думает, что это так, и эта мысль вызывает у неё отвращение. Она не уверена, действительно ли мать передала ей всю магию той души, которую она поглотила, или что-то осталось. Джоанна не может представить, что преподобный пощадил бы её и взял к себе, если бы мать каким-то образом не повлияла на него, как она сделала, когда подталкивала его во время их путешествия. Если это так, то либо магия скоро рассеется, либо нет, и он продолжит думать о ней. Оба варианта ей не подходят. Она знает, что не может здесь оставаться. Нужно только выбрать подходящий момент, чтобы ускользнуть; за ней пристально следят, так что она не может приходить и уходить, когда ей вздумается, как раньше. Она не знает, что будет, если её поймают, поэтому ей нужно убедиться, что она всё сделает правильно. Она мало что может сделать заранее; она не может спрятать слишком много еды, иначе она испортится, поэтому она кладёт в небольшой узелок, который прячет под кроватью, только орехи и сухофрукты, которые могут храниться какое-то время. Немного проще обстоит дело с ножом. Поскольку преподобный больше не занимается готовкой и уборкой, теперь это всё на её плечах, и она осмеливается положить в свою сумку ещё и маленький нож. Ей становится немного спокойнее от осознания того, что у неё есть что-то острое для защиты, даже если она никогда не использовала нож ни для чего, кроме нарезки продуктов. Её приготовления резко обрываются однажды ночью, когда она просыпается от того, что в комнату входит преподобный. Уже так поздно, что скоро рассвет. Он спокойно подходит к её кровати, когда она садится, наклоняется вперёд и… Он и не собирался ждать свадьбы, понимает Джоанна, и в ней нарастают паника, ярость и отвращение. После того как её заставили покинуть родной дом, после того как она узнала о каннибализме, в результате которого появилась на свет, после того как она своими глазами увидела, как её мать сжигают на костре, она теряет самообладание и внезапно начинает ненавидеть их всех: преподобного, деревню, свою мать и весь этот прогнивший мир за то, что они посмели так с ней поступить. Она больше не будет это терпеть. Не будет. Она едва может пошевелиться под его весом, но ей удаётся протянуть руку к свёртку под кроватью и обхватить рукоятку ножа. Он вонзается в его левый глаз так же легко и мягко, как всегда вонзался в мясо, которое она нарезала для его рагу. Он отшатывается и вскрикивает, падает с неё и с глухим стуком соскальзывает с кровати, оставляя за собой кровавый след. Её сердце, до этого бившееся почти спокойно, внезапно начинает бешено колотиться. Нужно было ударить его ножом в горло! Он сейчас всех разбудит! Быстрее. Быстрее. Ей нужно поторопиться, пока преподобного не услышали и не увидели, что она натворила. Их действия не будут иметь значения, только её. Она должна уйти, прямо сейчас. Она вскакивает с кровати и хватает свой небольшой узелок. Нет времени останавливаться на кухне или переодеваться. В любом случае это не имеет значения. Деревня медленно просыпается от криков, но ночь темна, и Джоанна успевает пробежать мимо домов до того, как люди зажгут свечи и фонари, и быстро добирается до леса на склоне горы. Несмотря на тусклый свет, она без труда находит дорогу к своему дереву, где спрятала брюки и рубашку, ведь она проходила по ней тысячу раз. Быстрее. Нельзя терять время, она должна исчезнуть до того, как они придут. Должно быть, они уже нашли его. Она сбрасывает ночную рубашку и надевает удобную одежду, которую сама сшила. Она достаточно свободная, чтобы в ней можно было легко двигаться, но не настолько, чтобы запутаться в ветвях деревьев. Её волосы, которые она не прячет под чепцом, всё же спутываются, и в приступе безумной паники она берёт нож и отрезает их, сделав несколько взмахов, пока не заканчивает. После этого они даже не касаются её плеч. Неважно. Ей не нужны длинные волосы. Быстрее. Она не может здесь оставаться. Может быть, увидев её ночную рубашку и остриженные волосы, они решат, что её загрызли волки. Это было бы облегчением, но она не может на это рассчитывать, поэтому начинает карабкаться вверх, быстрее и дальше, чем раньше. Быстро. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, когда она, запыхавшаяся и вспотевшая, несмотря на прохладу, увидела перед собой пещеру. Пещера небольшая, и стены выглядят так, будто вот-вот обрушатся. Хорошо. Возможно, это их отпугнёт. Она измотана и решает позволить себе немного отдохнуть. Она проходит сквозь вход в пещеру. Перед ней зияет дыра. Огромная, круглая, увитая лианами. Она всё это время была здесь. Всё это время. Мать спрашивала её, почему она не попыталась найти что-нибудь на горе, и Джоанна смеётся: мать была права. Если бы она попыталась, то, возможно, снова выпустила бы в мир монстров, чтобы эти грязные люди получили по заслугам. Но ещё не поздно, не так ли? Она ещё может отомстить. Ей нужно только понять, как это сделать. Её нога застревает в одной из лиан, и она, споткнувшись, падает вперёд, в глубокую тёмную бездну. — Вечно ты отвлекаешься, — думает про себя Джоанна, вспоминая, как мать ругала её за это. И вдруг она вскрикивает, потому что это не входило в её планы, она собиралась отомстить, она не может умереть, пока не может, пока не может, она не может. Она падает на землю, и мир вокруг неё меркнет мерцает мерцает и гаснет.

***

Джоанна со стоном просыпается, лежа лицом вниз на земле, едва покрытой травой. В воздухе чувствуется прохлада, но не такая, как та, что была на горе. Что-то более затхлое и древнее. Как будто прикасаешься к старому камню. Воздух тоже пахнет по-другому, и в нём есть… в нём есть что-то ещё, хотя она понятия не имеет, что именно. Ближе всего это можно описать как давление, но это не совсем верно. Где-то впереди раздаётся тихий звук — шарканье ног. О нет. Кто-то пошёл за ней? Или… Она пытается приподняться, но у неё ничего не выходит. Всё тело болит, а некоторые конечности двигаются не так, как должны. Как далеко она упала? Она должна быть мертва. Вот только она не хотела умирать, и мир замерцал, как в прошлый раз, так что, возможно, именно поэтому она всё ещё здесь. Кто-то говорит. Голос детский и нежный, и всё, что он говорит, совершенно непонятно. Джоанна пытается поднять голову, но не может. Всё так больно. Тот, кто говорит, подходит ближе, в поле её зрения появляется пара ног, которые совсем не похожи на человеческие. Они больше похожи на гигантские лапы, покрытые густым белым мехом. Значит, она была права. Она нашла их. Нашла монстров, о которых говорила её мать. Но она ранена, она не может… не может сражаться с ними в таком состоянии. Что они с ней сделают? Люди заточили их здесь, под этой горой, и она наверняка не сможет, как её мать, завоевать их доверие. Она бы помолилась, если бы всё, что с ней произошло, не вырвало веру из её сердца, как буря вырывает дерево с корнем. Лапы касаются её, и она вздрагивает. Это чувство близости сильнее всего, что она испытывала раньше. Как летняя трава, щекочущая её ноги во время бега, как пыльца этих прекрасных золотых цветов, прилипающая к ней, когда она делает цветочные венки, — что-то покалывает между её кожей и шерстью этого монстра, говоря им, что они одинаковые, что они волшебные, что они единое целое. При этих словах она всё же поднимает голову и резко смотрит вверх, но видит перед собой такое же чуждое, как и… милое? лицо. Оно похоже на козлёнка, но не совсем, у него большие влажные глаза, и оно выглядит встревоженным. Существо поднимает её и помогает встать. Оно такого же роста, как и она, и снова говорит что-то, чего она по-прежнему не понимает. — Я не понимаю, что ты говоришь, — отвечает она козлёнку, и тот моргает с таким видом, будто его застали врасплох. Разве её мама не говорила, что монстры уродливы и жестоки? Это существо выглядит таким безобидным, а его мимика так похожа на человеческую. Это что, розыгрыш? — Азриэль, — говорит козлёнок, положив одну лапку себе на грудь, а другой указывая на неё. Это она понимает, но не уверена, что может доверять этому существу. В последнее время её слишком часто предавали. А имена, как всем известно, обладают силой, и она не хочет давать этому существу власть над собой. Что же делать? Она помнит моряка, который не мог правильно произнести её имя и дал ей прозвище, которое звучало примерно так же, но с некоторыми вариациями. Сейчас она уже не помнит, как именно звучало это прозвище, но может приблизительно его воспроизвести, и это кажется ей подходящим. Приблизительное приближение, что-то близкое к тому, кто она есть, но в то же время далёкое. Именно так она себя чувствует, и поэтому она так себя называет. — Чара.

***

Они потерпели неудачу. Чара не может поверить, что они потерпели неудачу после всего, что они сделали, не может поверить, что он отверг их после всех их жертв. Они погибли, освобождая монстров, — жестокая и мучительная смерть, подобная той, которую они чуть не уготовили своему приёмному отцу, потому что были слишком беспечны и отвлеклись, когда пекли для него тот пирог, как всегда. Даже с новым именем, новой семьёй и новым положением в обществе от старых привычек трудно избавиться. Но они с лихвой компенсировали эту неудачу, не так ли? После того как они научили монстров своему языку, а монстры, в свою очередь, объяснили им, что это нормально, если они не хотят быть ни женщинами, ни мужчинами, и после того как они стали жить с Дримуррами как одна семья, то, конечно, то, что они чуть не отравили короля, всё ещё было преступлением, но потом они придумали план, и он казался очень удачным. Они умрут и раскаются, а их души будут использованы для того, чтобы они и их брат смогли пересечь барьер и собрать остальных. И да, для них это также будет шансом отомстить. Покажите жителям деревни тело ребёнка, с которым они так жестоко обошлись, а затем отомстите им. Суд. Они заслужили это, и, кроме того, нужно было освободить монстров. Это служило высшей цели. Для них это была почти идеальная участь. Кого волновала смерть этих жалких людей, если это означало, что монстры, которые вели себя гораздо менее чудовищно, чем люди, выйдут на свободу? Конечно, Азриэль заботился о нём. С их стороны было глупо ожидать, что он этого не сделает. Милый, бедный Азриэль, который уже начал сомневаться в их плане, но которого так легко было заставить согласиться, наконец нашёл черту, которую он не переступит, как бы на него ни давили. Сейчас он плачет из-за родителей, но Чара его не слушает. У них есть дела поважнее: они ищут внутри себя источник давления своей магии. С тех пор как они попали в Подземье, они многое узнали о своих способностях. Здесь это не считается чем-то постыдным, и монстры охотно делились своими знаниями, как только научились достаточно хорошо общаться. Ториэль и Азгор предостерегали их от злоупотребления их разновидностью магии, потому что у любых действий есть последствия, и так и должно быть. Но в экстренных случаях это нормально. Так что им нужно лишь сосредоточиться, и они никогда не допустят этого. Все будет хорошо. За исключением. Силы воли, которая всегда поддерживала их мощь, больше нет, и Чара мысленно замирает. Ториэль объяснила, что человеческая магия зависит от особенностей их душ, а душа Чары… Душа Чары слилась с душой Азриэля, и стала белой. Их черты смешались и размылись. Чара не может использовать свою магию, потому что катализатор для неё слишком слабый. Именно тогда они начинают кричать, запертые в уголке разума, который они делят с Азриэлем, пока тот управляет телом. Один раз умереть было достаточно тяжело, они не хотят повторения, это не входило в их планы, они думали, что смогут это исправить, но забыли о чертах характера, и теперь они чувствуют себя такими глупыми и напуганными, и они не хотят умирать. Они видят перед собой Ториэль и Азгора, которые в панике приближаются к ним после того, как Азриэль снова и снова звал их. Он склонился над телом Чары, которое положил на мягкую траву в тронном зале, и протягивает к ним руки. А затем в ослепительной вспышке серебра их общее тело рассыпается в прах. Темно. Так темно. Чара слышит крики своих приёмных родителей, доносящиеся откуда-то издалека. Они не могут дышать. Это похоже на то, как если бы ты задержал дыхание, но это не просто острая необходимость, не просто отчаяние и боль, а вечное удушье. Что происходит? Они чувствуют себя в ловушке. Они чувствуют, что их забирают. Как? Они ощущают вокруг себя покрытое волдырями холодное тело и думают: «О.» Они чувствуют, как их старое тело помещают в мягкий и тесный гроб. Они чувствуют, как их старое тело вынимают из мягкого и тесного гроба. Они чувствуют, как их старое тело помещают в землю и закапывают. Они чувствуют, как оно гниёт, как личинки поедают его, как они откладывают яйца в теле, как из яиц вылупляются личинки и ползают по останкам. Они разлагаются до такой степени, что от них остаются одни кости, и они осознают это каждую секунду, связанные неестественной магией, которая срабатывает лишь наполовину из-за страстного желания не умирать. У них нет представления о времени и о том, как прекратить свои страдания. Они продолжают кричать ещё довольно долго, но в конце концов их охватывает безмолвный ужас. Нет смысла кричать, если никто не приходит.

***

Возникает ощущение, будто что-то горит. Воля, настолько сильная, что может сдвинуть горы. Упрямство, настолько несгибаемое, что никакие неудачи не могут его остановить. Решимость, достаточная для того, чтобы потревожить старую и полумёртвую магию. Чтобы притянуть её к себе, а вместе с ней и всё, что к ней привязано. Чара тянется к тому, кто может так гореть. Приятно снова испытать это чувство. Больше никакой боли. Никакого удушья. Никакого давления земли. Никаких корней, обвивающих кости. И никаких личинок или червей. Как спокойно. Как умиротворяюще. Как убаюкивающе. Было бы легко просто уснуть вот так, но Чара слышит голоса. Они слышат голоса, которые им знакомы, и эта мысль вырывает их из оцепенения, в которое погрузился их разум, чтобы защитить их от ужаса происходящего. Они видят золотой цветок, на который нападает огонь, и цветок отбрасывает в сторону, прежде чем он исчезает. Самое главное, они видят свою приёмную мать. Они чувствуют влажный холод каменных пещер рядом с Домом. Они ощущают движение тела, которое им не принадлежит. Кроме того, здесь присутствует кто-то ещё, второе сознание, помимо их собственного. Кто это? Что это? Разве они не умерли? Они в таком замешательстве. Должно быть, они каким-то образом вернулись, но как? Тело двигается и следует за Ториэль, пока та объясняет, как устроены головоломки в Подземелье. Она говорит странно. В обычных обстоятельствах Чаре было бы трудно её понять, если вообще возможно. Но тело, в котором они находятся, автоматически всё понимает, и они тоже понимают. Это маленькое тело. Такое же маленькое, как и их тело, но с более тёмной кожей. Ториэль возвышается над ним, когда ведёт его по Дому… или Руинам, как она теперь его называет. Почему Дом в руинах? Сколько времени прошло? И где Азриэль? Ториэль просит тело, в котором находится Чара, потренироваться в бою с манекеном. Возникает чувство неуверенности и страха. Это тело… этот ребёнок хочет узнать больше о манекене. Он боится повредить манекен и столкнуться с реальными врагами. Но технически у них нет магии, в отличие от Чары. Это их решимость, но сила принадлежит Чаре. Без них ребёнок слеп в бою. На мгновение у них возникает искушение позволить ему сделать всё самому. В конце концов, Чара был таким же маленьким, даже меньше, когда научился постоять за себя. Но потом они вздыхают и сдаются. Они не знают, что делать и зачем они здесь, так что можно просто подыграть. Они поют ребёнку детскую песенку, попутно рассказывая ему о характеристиках манекена по мере их обнаружения. Кажется, это каким-то образом успокаивает ребёнка, хотя теперь он ещё больше интересуется Чарой. Однако Чара сдерживается. Они собираются сами посмотреть, что это за человек, прежде чем раскрывать себя.