Глава 17: Акт человеческой доброты [Азриэль]

Азриэль крепко сжимает в руках простыню. Он измотан физически и эмоционально из-за всего, что произошло. Но уснуть ему не так-то просто. Он жив. У него есть душа. Он так боится, что это ненадолго. В тот момент, когда игла шприца вонзилась в нежную плоть его цветка и он почувствовал, как его головка оторвалась от стебля, он подумал, что ты его предала. Сначала он не разозлился. Он был спокоен и любопытен, потому что это было что-то новое. Но потом он запаниковал, потому что не хотел умирать и больше не мог перезагрузиться. Внезапно ему стало так страшно. Было так темно. Как в первый раз. И, как и в первый раз, он позвал на помощь, но никто не пришёл. А действительно ли Фриск перезагрузилась ради него? Он не мог понять их доброты. Как не мог понять и твоей. Он согласился на всё это, потому что ему казалось, что было бы расточительством не сделать этого после стольких временных линий, в которых он оставался в стороне и смотрел, как ты умираешь в той временной линии, где ты пыталась взобраться на гору Эботт. Азриэль думает, что теперь он понимает это немного лучше. Доброта — хорошая черта, если подумать. Душа ничего не чувствует, пока не покинет тело, но он готов поклясться, что его доброта тёплая и мягкая. Почти как ядро любви, надежды и сострадания, которое было у него, когда он был всего лишь монстром. Это также закаляет решимость. Безумное пламя силы воли, на которое монстры не способны. Конечно, другие черты тоже играют роль. Но доброта больше всего противостоит его неестественной решимости. Он это знает. Это почти заставляет его почувствовать себя обычным монстром. Почти. Потому что, в отличие от монстров, люди могут выбирать, хотят ли они заботиться. По его мнению, это пугающая ситуация. По крайней мере, когда он был… когда он был Флауи. Он не любил и ему было всё равно, потому что у него не было души. Он ничего не мог с собой поделать. Ему было достаточно сложно найти интеллектуальные причины, чтобы сдерживать свою жестокость, когда он впервые попытался убить из любопытства. Так что это не было оправданием его поведения, но, по крайней мере, объясняло его поступки. Но люди — они способны на такую заботу, а потом решают от неё отказаться. Это то, что его крайне беспокоит. Непостижимо. И вот он такой сейчас. Он не монстр. Теперь он гораздо ближе к человеку. Вот как теперь устроена его душа. Он заметил это почти сразу, когда его мать опустилась перед ним на колени, не в силах поверить, что он вернулся. А его отец принял его без сомнений. Он испытал такое облегчение, когда понял, что это что-то значит для него. Что ему не всё равно, что эти монстры — его родители, которые не видели его больше пятисот лет. Но он также чувствовал дистанцию. Отстранённость. Он так долго не заботился о них, как Флауи. Теперь он мог — или не мог. В тот момент ему было не всё равно, потому что он этого хотел. И что это говорит о нём? Что, если он по-прежнему ужасное существо? Что, если ему снова станет скучно и он перестанет заботиться о других? Что, если он нападёт на Фриск, его родителей, тебя и всех остальных? Возможно, это на самом деле ничего не значит, кроме того, что его душа изменилась. Но это влечёт за собой множество проблем. Когда он умер на цветочной поляне вместе с Чарой, он точно ушёл. Никаких проблесков сознания. Никакой загробной жизни. Ничего. Но что вернулось, когда доктор Альфис ввела в первый цветок достаточно решимости, чтобы пробудить прах мёртвых? Не его истинная душа, она ушла. И боже, сколько же с этим было проблем. Сколько же проблем было с ним. И не его чувства, по крайней мере не все. Ему всё ещё кажется странным, что некоторые чувства зависят от наличия души, а некоторые — нет. Да, к нему вернулись воспоминания, но как насчёт его сущности? Это наверняка важно. Каким-то образом. Итак. Он тот самый мальчик, который умер пятьсот лет назад, или нет? Он Азриэль или создание с воспоминаниями Азриэля? Оригинал или просто копия? И есть ли разница? Достаточно ли он реален? Он не уверен. Похоже, что в этом вопросе нельзя быть уверенным. Воспоминания об Азриэле без души назывались Флауи, а теперь воспоминания с душой называются Азриэль. Но душа — это не то же самое. Он боится, что это означает, что он — всего лишь очередное неудачное воскрешение, и не может не задаваться вопросом, что же пойдёт не так в следующий раз. Тот факт, что он может решить, заботиться о ком-то или нет, уже сам по себе тревожный. Он хочет заботиться. И он заботится. Пока что. А что, если однажды он передумает? Неужели твоей доброты будет достаточно, чтобы держать его в узде? У него так много вопросов, и некому их задать. Конечно, Фриск и Чара бы поняли, учитывая, как работают перезагрузки. Ты оставляешь своё первоначальное тело и вселяешься в другое, с его собственной душой и воспоминаниями. Он тоже так делал, когда обладал этой силой. Но тогда ему было всё равно. Теперь ему не всё равно. А им не всё равно? Он осторожно поворачивает голову. Смотрит на них в темноте, на то, как они прижимаются к телу его матери с другой стороны, напротив того места, где она прижимает его к себе. Сегодня она отказалась спать где-то ещё, кроме как в своей постели. Фриск, кажется, крепко спит. Их лица спокойны и безмятежны. Они многое сохранили и загрузили. И многое сбросили, судя по их словам, которые он не может вспомнить. Он всегда просил стереть его воспоминания, когда они достигали идеального для всех конца. Так они говорили. Как и в этот раз. Так что, если они много раз перезагружались, их это, скорее всего, уже не беспокоит. Они, наверное, привыкли. Но в какой-то момент им должно было быть не всё равно. Ведь так? Он не знает, хочет ли он их об этом спрашивать. Он не уверен, что ему понравится ответ. Азриэль возвращается в исходное положение и складывает лапы на груди. Его новая душа тоже почему-то кажется тяжёлой. Возможно, дело в новых человеческих качествах, а может, в цветке, который теперь является вместилищем этих качеств. В конце концов, это тот же цветок, который раньше был его головой и лицом. Что-то физическое. И всё же это странно. Хрупкий цветок вместо души, и всё же он кажется тяжёлым. Наверное, ему стоит рассказать об этом улыба… рассказать об этом Сансу. Так он сможет убедиться, что новая душа функционирует должным образом. Просто если этого не произойдёт. И если что-то пойдёт не так. Тогда, возможно, Санс попытается забрать душу Азриэля. Он не может этого сделать. Он должен сохранить эту душу. Она его, вы с Сансом создали её для него! Он отказывается думать о том, как это отразится на его отношениях с родителями, ведь технически у него появились новые родители. И это не самое странное в его жизни. Несколько лет он прожил в виде цветка, путешествующего во времени. Сложно представить что-то более странное. Но. У него есть мать и отец. Даже если заботиться о них теперь не так обязательно, как раньше. Даже если он понятия не имеет, как начать разговор с ними после того, как они были мертвы на протяжении веков. Его разговоры с ними в образе Флауи были настолько непродуктивными, что он всегда сбрасывал эти временные линии. Азриэль говорил себе, что это потому, что у него нет души, но теперь он замечает, что наличие души совсем не облегчает задачу. Скорее наоборот. Пятьсот лет разлуки могут изменить людей. И, честно говоря, возрождение в виде путешествующего во времени цветка без души, а затем получение новой искусственной, в чём-то похожей на человеческую, души тоже меняет человека. Он не может ожидать, что они станут теми же родителями, которых он потерял. Даже если он в глубине души этого хочет. Они не могут ожидать, что он станет тем же сыном, которого они потеряли. Даже если он в глубине души этого хочет. Спать рядом с матерью уже само по себе непривычно. Дело не только в том, что у него есть тело и он лежит в кровати, а не пускает корни в землю, чтобы получать питательные вещества во время отдыха. Чёрт возьми, теперь ему снова придётся есть, не так ли? Он даже не помнит, когда в последний раз по-настоящему задумывался о еде. Конечно, он мог есть как Флауи. Он делал это несколько раз ради собственного удовольствия или ради того, чтобы порадовать кого-то, с кем он пытался подружиться. Он даже потратил несколько временных отрезков на то, чтобы попробовать и научиться готовить все блюда, которые были в Подземье, потому что тогда это было чем-то новым и интересным. Но в целом приём пищи был неэффективным по сравнению с фотосинтезом и поглощением питательных веществ, пока он перемещался по почве. Таким образом, его пищевые привычки были нерегулярными и необязательными. В любом случае. Спать рядом с матерью не странно, потому что он в одной постели с живым человеком. Это странно, потому что он не чувствует себя таким же спокойным и защищённым, как раньше. Когда он был первым Азриэлем — или, если быть точнее, когда Азриэль, чьи воспоминания он хранит, был жив, — после кошмара он иногда забирался в постель к родителям. Свернувшись калачиком рядом с их большими теплыми телами, он всегда чувствовал себя в безопасности. Что с ним ничего не случится, пока он здесь. Теперь он знает, что это неправда. Просто детская вера. Может быть, с ним вообще всё в порядке и он просто повзрослел. Он повзрослел? Он ещё маленький. Но он уже многое пережил и многому научился. Он не уверен, что готов стать взрослым, но и ребёнком он себя не чувствует. Фриск могла бы ему в этом помочь, не так ли? Они, должно быть, тоже так чувствуют. Возможно, он спросит, сможет ли он разобраться во всём остальном до этого. Суть в том, что он изменился. Может быть, у него другая душа. Может быть, он — конструкция с набором воскрешённых воспоминаний. Может быть, он повзрослел. Он действительно хочет во всём разобраться, но ему очень страшно. Из-за этого ему трудно просто радоваться тому, что он здесь. Что он может существовать с этой новой сияющей душой, полной доброты. Почему он не может быть счастлив? Это так типично. Чара была права. Он всегда был таким плаксой. А теперь стало ещё хуже. Он даже не может оценить твой бескорыстный подарок. Ты была готова рискнуть своей душой, лишь бы у него это было. А он чувствует только страх, вину и неполноценность. Азриэль отворачивается от матери. Слёзы, скопившиеся в его глазах, тихо капают на подушку. Он сдерживает рыдания. Он не хочет разбудить мать и Фриск. Они заслуживают того, чтобы спать. Они не должны иметь дело с такими, как он. Может, ему вообще не стоило покидать гору. С кровати легко встать. Несмотря на то, что она королевского размера, она не предназначена для того, чтобы на ней одновременно помещались очень крупный босс-монстр и двое детей. Он уже лежал почти у самого края. Его ноги не издают ни звука, когда он идёт к двери и выходит. Дверь тоже не скрипит. Должно быть, мама регулярно её смазывает. Хорошо. Дверь в комнату, где ты спишь, находится прямо напротив комнаты Ториэль. Ему нужно сделать всего два шага, чтобы подойти к ней. Он вытирает слёзы и расправляет плечи. Он собирается тебе всё рассказать. Он скажет тебе, что всё это было большой ошибкой. Что он этого не заслуживает. Что он не может этого оценить. Что ему жаль. Он вернёт тебе всю твою доброту и все остальные качества. Тогда ты больше не будешь уставать, и он никому не будет мешать. Так будет лучше. Ах, но ему придётся вернуть Сансу и его магию. Ещё один, которому он доставил неудобства. Может, ему стоило сначала попросить об этом Санса. Улыбающемуся мусорному мешку никогда не нравился Флауи. Возможно, он догадывался, что Флауи сделал с ним. Или с его братом. Возможно, у него было дежавю. Такое иногда случается. Если это так, то заставить мусорного мешка сделать это будет очень легко. Вероятно. Он знает, что сказать. Он знает Санса. Он знает именно те слова, которые причинят ему боль. Манипулировать людьми стало так легко… Азриэль останавливается, не дойдя до двери Санса. Нет. Это неправильно. Он не может так поступить. Он больше не Флауи. Он не хочет никому причинять боль. Он не может говорить Сансу все эти ужасные вещи. Особенно после того, как Санс помог ему и поделился с ним магией, чтобы Азриэль снова стал самим собой. Или хотя бы приблизился к этому. И если Санс заберёт у него магию и черты души, это причинит боль многим другим людям. Тебе, наверное, было бы больно узнать, что он хочет отказаться от твоего дара. Ториэль определённо было бы больно, особенно если бы её лучший друг Санс забрал её сына. Асгору тоже было бы больно. Папирус был бы очень разочарован в своём брате. Фриск тоже было бы грустно. Что он сделал? Если он останется здесь, то, возможно, только расстроит всех, но и вернуться он тоже не может. При этой мысли на его глаза снова наворачиваются слёзы. Он не знает, сколько времени рыдает в коридоре, прежде чем развернуться и вернуться в спальню. Это уже не имеет значения. Лишь бы никто не заметил. Он не имеет права жаловаться кому-либо ещё.