Глава 18: Пусть вы с ним возляжете [Санс]

Санс не может сосредоточиться. Он никогда бы не подумал, что одного вечера с тобой будет достаточно, чтобы его самообладание превратилось в жалкое подобие того, чем оно было, но вот он здесь. Монотонность сортировки бумаг, которые они с Альфис принесли из гаражной лаборатории, чтобы решить, что нужно сохранить, что напечатать и загрузить, а что выбросить, тоже не помогает. Он и в лучшие времена ненавидел бумажную работу, а сейчас времена не лучшие. Ёрзая на стуле, он перечитывает отрывок, на котором безуспешно пытается сосредоточиться. Совум поднимает взгляд от стола, за которым они сидят друг напротив друга, но не отрывает глаз от бумаги. Он не настроен на непринуждённую беседу, пока его мысли крутятся вокруг одного конкретного момента, произошедшего примерно пять дней назад. Кажется, будто твои пальцы всё ещё скользят по его телу, оставляя за собой тепло и восхитительные ощущения. Он всё искал возможность снова увести тебя, чтобы ещё раз испытать с тобой такую близость, но, к сожалению, из-за твоих и его рабочих обязанностей у них почти не оставалось времени даже на короткие украденные моменты вместе. Так что до сих пор он в основном сам исследовал мир человеческих сексуальных практик. И чем больше он экспериментировал, тем больше ему это нравилось, независимо от того, насколько ненормальным это считалось в его культуре. Его частые отлучки в личную мастерскую для занятий иного рода стали причиной его нынешнего присутствия в лаборатории. Он слишком расслабился и не успел вовремя выполнить свою работу, так что теперь ему приходится наверстывать упущенное, несмотря на то, что сегодня выходной. Совум любезно предложил свою помощь, и он очень благодарен ему за это, потому что на сегодня запланирован семейный пикник, и ему бы не хотелось его пропустить, а ещё больше ему бы не хотелось присутствовать на нём, помня о том, что здесь его ждут стопки бумаг, к которым он потом вернётся. — Думаю, на сегодня всё, — внезапно объявляет Совум, вырывая Санса из размышлений о непристойном характере его нынешней одержимости и ярких фантазиях о твоих пальцах на его грудной клетке. *о. да. здорово, — комментирует он, кладя последнюю бумажку в соответствующую стопку. — спасибо, дружище. я у тебя в долгу. Он действительно так считает, потому что они не только согласились пожертвовать частью выходных, чтобы компенсировать его лень, но и потому, что даже сегодня он работал из рук вон плохо, чего они совсем не заслуживают. Совум — блестящий стажер, который заслуживает такого же блестящего научного руководителя, а не такого, как Санс, который с самого начала был не лучшим выбором, а теперь и вовсе скатился в пропасть из-за того, что отвлекался на тебя, твои человеческие пальцы, твои человеческие оргазмы, и, видит бог, ему нужен еще один перерыв. — Ты в порядке? — спрашивает его Совум, склонив голову набок, как птица, на которую он похож. *да. просто в последнее время я немного устал. много всего происходит, — уклончиво отвечает Санс, рассчитывая на то, что Совум, скорее всего, поймёт, что он имеет в виду твоё отсутствие и последующее усыновление Фриск, а также возвращение принца, который теперь живёт в его доме. Он видит, что его догадка подтверждается выражением их лиц, когда они кивают. — Конечно. Пожалуйста, не буду тебя задерживать. — Они встают со своих мест и собираются уйти обычным путём. *пока. Санс просто срезает путь и направляется прямиком в свою мастерскую, где тут же со стоном падает на диван. Ужасно, это ужасно, он наркоман, предоставленный самому себе, он не может себя контролировать. Но как он может себя контролировать, если мысли о тебе не дают ему покоя? Ощущение твоих губ на его черепе, когда ты то прижимаешься к нему, то целуешь его. Твой влажный язык на его позвонках. Твои пальцы и ногти, скользящие по его рёбрам и между ними, за ключицей и внутри грудной клетки, спускающиеся по позвоночнику к крестцу… Он даже не заметил, как его руки опустились на грудную клетку, но вот они уже скользят под рубашку, чтобы как можно точнее имитировать твои движения. Он не может дотянуться до грудной клетки, но может хотя бы погладить рёбра и нижнюю часть позвоночника. Он резко вдыхает, и его охватывает смущение из-за собственного поведения. Контраст между его стыдом и вожделением в конечном счёте только усиливает физические ощущения. Он больше не может этого выносить. Мысли о приличиях и достоинстве вылетают у него из головы, когда он стягивает шорты, обнажая пах. Ты… Ты прикасалась к нему здесь… Он кряхтит и с силой впивается зубами в обивку подлокотника, когда его дистальные фаланги скользят по отверстиям в крестце, и каждое движение сопровождается тихим щелчком и ощущением искр, которые пробегают по его позвоночнику и взрываются где-то в затылочной части головы. Это не то же самое, что когда это делала ты. Твои пальцы были намного нежнее. Но всё равно это так приятно, так приятно. В своём безумии он не может понять, как это сделать, но в конце концов ему удаётся засунуть уголок шорт в углубление между тазовых костей и потереть его о чувствительную внутреннюю поверхность. Это всё ещё не то ощущение, когда твоя нежная, тёплая кожа соприкасается с его костями, живая, пульсирующая в такт твоему человеческому сердцебиению, но это уже немного ближе к цели, и этого достаточно. Пока его левая рука занята внизу, он правой проводит пальцами по своим рёбрам, сгибая их, чтобы погладить заднюю поверхность костей. Угол не самый удачный, но сойдёт. Это работает. Клянусь звёздами, это работает. Ощущение такое, будто чиркают спичкой и она вспыхивает, грубое, инстинктивное и примитивное, каким никогда не может быть близость между душами. Понятно, почему это так непристойно. Сейчас он не хочет об этом думать. Эта мысль добровольно покидает его разум, когда он ускоряет темп, и трение неизбежно становится болезненным, чем быстрее он бежит. Он не хочет, чтобы было больно, ему просто нужно снова испытать то чувство, которое ты ему подарила, то, от которого он видел звёзды, то, от чего океанский прилив утягивал его на дно и тащил прочь, то, от чего магия превращалась в самую сложную решётку из пуль, какую только можно себе представить. Близко, так близко, это так приятно, больно, слишком грубо, но он не хочет останавливаться, не может остановиться, не остановится. Санс чувствует, как его тело сотрясается и деревенеет от удара, от этой статической вспышки во всех его органах чувств, которая сама по себе требует восстановительного сна, потому что он очень измотан. Он откидывается на спинку дивана, тяжело дыша. Наверное, ему стоит перестать кусать диван. Некоторое время он просто дышит, наслаждаясь послевкусием. Это было хорошо. Но этого было недостаточно. Он всё ещё чувствует жар глубоко в своих костях, пульсирующий в костном мозге, как будто у него появилось собственное сердцебиение, сосредоточенное в области таза. Это было слишком грубо, он не может так. Ты тогда… Ты была такой мягкой и тёплой, а твой рот таким влажным… он не может сам достичь такой интенсивности. Не может? Чёрт. У него есть несколько идей о том, что могло бы усилить его ощущения, но для этого нужно задействовать определённый орган, а это… Это уже слишком. Наверное. Он впервые задумывается об этом, потому что, помимо невероятной извращённости его мыслей, это всегда казалось ему слишком трудоёмким. Но теперь он уже понял, что усилия, затраченные на физическое удовлетворение сексуального желания, того стоят, так что, возможно, он сможет преодолеть своё стремление идти по пути наименьшего сопротивления и вместо этого попробовать что-то новое. Когда он переворачивается на спину, то чуть не падает с дивана. Эта штука действительно слишком узкая, и ему, вероятно, стоит поискать что-то более просторное, если он хочет и дальше пользоваться этим диваном. Особенно если он хочет пользоваться диваном вместе с тобой. Что он, безусловно, и делает, как бы его это ни смущало. Он позволяет себе отвлечься. Пора вернуться к делу. Большая часть его костей уже обнажена: рубашка задрана под мышки, а шорты спущены до надколенника. Это позволяет ему хорошо видеть, что происходит. Некоторые части его таза слегка покраснели: крестец, который он потёр, и особенно лобок. Он с трудом сглатывает, когда видит, что там скапливается синева. Этого почти достаточно, чтобы заставить его остановиться, потому что даже мысль о том, что он собирается сделать, почти заставляет его уткнуться головой в землю, и неважно, что для этого ему придётся пробить черепом слой плитки и прочный бетон. Но уйти с этим жгучим чувством внутри, с этим неудовлетворённым желанием — невозможно. Его тело требует, чтобы он продолжал. Это не потребует от него особых усилий. Он уже возбуждён, и у него достаточно магии. Его глазницы наполовину закрываются, когда он думает о тебе, о том, какая ты нежная, как приятно от тебя пахнет и какие ощущения он испытывает от твоих прикосновений, в то время как другая часть его сознания пытается направить поток магии, струящийся по его телу, вниз. Оказывается, это так же просто, как и говорят. В один момент там не остаётся ничего, кроме тазовой кости, а в следующий — синий цвет, окрашивающий белую поверхность, поднимается, затвердевает и принимает вытянутую форму, как в учебниках, которые он видел, когда впервые изучал анатомию человека во время повышения квалификации. Голубой, как его магия, гладкий и почти без каких-либо особенностей. Неприметный. По другим картинкам, из журналов, которые он в подростковом возрасте тайком приносил с помойки, он знает, что настоящие выглядят не так. Они похожи, но не совсем. Тебя это беспокоит? Возможно, он мог бы заставить себя изменить детали, может быть, даже общую форму и длину. Но пока он этого не сделает. Это первый раз для него. Он будет эгоистом и примет всё как есть. В конце концов, это не плохо, решает он, слегка приподняв голову, чтобы лучше рассмотреть. Отвратительно, да, и бесформенно по сравнению с оригиналом. Но ему это подходит, если такие вещи могут подходить. Оно не слишком большое и не слишком маленькое, ему кажется, что оно как раз подходит для человека его роста. Может быть, немного полноватое, но и это ему подходит. Он тоже выглядит полноватым, когда носит одежду. Если смотреть на это абстрактно, то легче принять происходящее и не обращать внимания на то, что его действия далеки от нормы. Эта иллюзия полностью рассеивается, когда на вершине появляется маленькая капелька жидкости, которая увеличивается в размерах и начинает стекать по его члену. Санс чувствует, как от этого зрелища у него краснеет лицо. Он чувствует, как по нему стекает жидкость, и этой лёгкой щекотки достаточно, чтобы понять, что этот совершенно новый орган настолько чувствителен, что прикосновение к нему будет удивительным, возможно, даже более удивительным, чем поглаживание лобка или ямок на крестце. В какой-то момент он уже не уверен, что сможет заставить себя прикоснуться к нему, но, чёрт возьми, он уже зашёл так далеко, а это щекочущее ощущение жидкости, стекающей по стволу, так манит, что он находит в себе силы не обращать внимания на жгучий стыд. Санс осторожно протягивает левую руку и касается кончика крайней фалангой. Из его рта тут же вырывается стон. Чёрт, он был прав насчёт чувствительности. Это даже сильнее, чем он думал. Чёрт. Следующий шаг настолько очевиден и крайне необходим, что не требует никаких раздумий. Он обхватывает рукой ствол, всё ещё медленно и осторожно, привыкая к ощущениям и весу зачарованной плоти. Он осторожно сжимает его и стонет. Сверху вытекает ещё немного жидкости. Он не знает, для чего это нужно. Кажется, это называется предэякулятом, но он не знал, что будет его вырабатывать. Об этом не было написано в учебниках по монстрам. Он создаёт его, потому что в его душе есть человеческие черты, потому что он не совсем обычный монстр, или это свойственно всем монстрам? Ему бы очень хотелось это знать, но он не может ни у кого спросить. Тем не менее это хорошая идея: если нанести смазку на его член, то движения его руки вверх и вниз станут более плавными и скользящими, что поможет ему войти в медленный, ленивый, комфортный ритм. Она влажная, как и твой рот, когда ты облизывала его кости. Ох. Мысль о тебе, о твоих влажных губах в сочетании с ощущением того, как он поглаживает себя. Его голова запрокидывается, а рот открывается. *ебать… Это намного лучше, чем просто прикасаться к его костям. Его тело пылает, это непрерывное горение лишает его способности мыслить и чувствовать что-либо, кроме того, что происходит в его тазу, в его члене, — ощущения скользкого, влажного, горячего движения вверх и вниз, вверх и вниз, вверх и вниз, быстрее. Санс чувствует, как его грудная клетка быстро расширяется и сжимается, пока он отчаянно пытается вдохнуть, но всеобъемлющие ощущения слишком сильны, чтобы он мог нормально дышать. Из его горла вырывается скулеж, и он чуть не давится им. В приступе паники он отдёргивает руку, чтобы просто полежать и глотнуть настоящего кислорода. Внезапная потеря чувствительности почти так же ужасна, как предшествовавшая ей иллюзия удушья, и он снова скулит, а когда его рука возвращается на место, издаёт глубокий стон. Он не может остановиться. Он не может. Он напуган, это так сильно, слишком сильно, но это так приятно, и его член пульсирует. Быстрее, быстрее, его рука устала, но теперь уже невозможно остановиться, его спина выгибается дугой, тело напрягается, он тяжело дышит и стонет, а его голос переходит на всё более высокие и отчаянные, громкие крики, и он рад, что никто их не слышит, он рад, что он один, но это не так, потому что если бы это была ты… Твоя рука на его члене, твоя тёплая и нежная кожа, твои подрагивающие мышцы и пульс — ты так хороша, и он так сильно тебя любит *п-пожалуйста, пожалуйста, чёрт возьми, я, о боже о, трахни меня… Такое ощущение, будто что-то щёлкает, вспыхивает ослепительным светом и жаром, как сверхновая. Санс не понимает, что происходит, но с хриплым криком всё его тело напрягается, и он чувствует, что умирает в неописуемом блаженстве. Он бы пожалел об этом, если бы всё ещё был в сознании и если бы это не было так чертовски приятно. Нет ничего, кроме этого чувства. А потом — отголоски. А потом он лежит неподвижно, и в уголках его глаз собираются слёзы, стекая по скулам. По какой-то странной причине он, похоже, всё-таки не рассыпается в прах, чего он не может понять, ведь его тело явно не предназначено для того, чтобы испытывать столько ощущений, и, должно быть, что-то замкнуло. Он делает глубокий вдох и на выдохе издаёт низкий звук, полный удивления, удовлетворения и трепетной радости. Его рука мокрая. Санс в замешательстве смотрит на свою руку. Она покрыта липкой светло-голубой субстанцией, которая быстро испаряется. Голубая жижа забрызгала его таз, бёдра и поясничные позвонки. Его члена нигде не видно. Он понятия не имеет, почему тот уже растворился. *фу, — бормочет он, всё ещё хрипя после крика. Теперь, когда его способности постепенно возвращаются из короткого отпуска в блаженном неведении, Санс снова начинает чувствовать себя всё более смущённым, а также слегка омерзительным из-за своих недавних поступков. Чёрт, он даже не призвал свою душу, чтобы хоть как-то сохранить подобие приличия! Что с ним не так? Судя по всему, многое из этого было вызвано его недавно появившейся ненасытной тягой к сексу с людьми. Но это действительно было приятно. Особенно в конце, когда он подумал о тебе. По крайней мере, беспорядок, кажется, сам себя устраняет, медленно исчезая, поскольку у его потраченной магии больше нет причин оставаться здесь, и от неё остаётся лишь слабый голубой оттенок в тех местах, где она прилипла к нему. Пятно магии настолько концентрированное и мощное, что цвет остался даже после того, как сама магия рассеялась. Ему определённо нужно принять душ, и он говорит это как человек, который иногда может пропустить один-два душа, если ему особенно лень. Если бы только он не был так внезапно измотан. Физические нагрузки действительно отнимают у него много сил. Он не совсем понимает, нормально ли это для человека, занимающегося сексом, или дело в его слабом телосложении. Как это часто бывает в жизни, истина, вероятно, находится где-то посередине. Санс не знает, сколько времени он пролежал вот так, дыша, глядя на свою руку и позволяя мыслям течь своим чередом. Ему кажется, что прошло совсем немного времени, но когда он наконец приводит свои затекшие конечности в такое положение, чтобы сесть, он вдруг чувствует сильный голод, и это говорит ему о том, что прошло больше времени, чем он думал. Его метаболизм сильно зависит от обычной магии, поступающей с пищей, и даже с учётом магии, которую он потратил во время, э-э, небольшого взрыва в конце, он не чувствовал бы себя таким голодным, если бы не время приёма пищи. *блядь, — тихо ругается он. Он ведь не опоздал на пикник, верно? Который сейчас час? Он мысленно проклинает себя за то, что оставил телефон в комнате и теперь не может проверить время. Он осторожно приводит одежду в порядок. Снимает рубашку, надевает брюки, слегка разглаживает их, и теперь он выглядит непринуждённо, хоть и довольно помято, но для него это обычное дело даже в обычный день. Возможно, ему так и не удастся принять душ. Сука. Он идиот. Может ли он притвориться, что ему нехорошо? Ходить с пятнами от его извращённого — удивительного и приносящего удовлетворение — проникновения в человеческую сексуальность, которые всё ещё видны на его теле, хоть и скрыты под одеждой, — это больше, чем он сейчас может вынести. Не то чтобы у него был желудок. Хех. Как бы то ни было, ему просто было любопытно, и, по правде говоря, он испытывал сильную потребность. Он не планировал, что его действия приведут к тому, что он проведёт целый день в размышлениях о том, все ли видят на нём следы его девиантного поведения. Он этого не хочет. Но когда он врывается в дом, думая, что, может быть, если он поторопится, то хотя бы успеет ненадолго зайти в ванную со своей щёткой с жёсткой щетиной, если не принять полноценный душ, то его встречает вся семья, которая уже ждёт его. Пиздан. Веди себя спокойно, Санс. Никто не знает. Никто не видит его стыда. Надеюсь. — САНС, ДАВАЙ, ЛЕЖЕБОКА, МЫ ТЕБЯ ЖДЁМ! — восклицает Папирус, уперев руки в бока. *я здесь, братан, — отвечает Санс, подходя к брату и стараясь не чувствовать себя абсолютным подонком из-за того, что стоит рядом с родным братом, а его кости так испачканы. Звезды небесные, ему нужна канава, в которую он мог бы броситься. С его приходом группа становится полной. Ага. Ему не нужен душ. Сука. — НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ, ЧТО ТЫ СНОВА СПАЛ! СЕРЬЁЗНО, БРАТАН, С КАЖДЫМ ДНЁМ ТЫ СТАНОВИШЬСЯ ВСЁ ЛЕНИВЕЕ! *хех. что тут скажешь. я просто смертельно устал, — настаивает Санс. Он слишком поздно замечает, что именно это ты сказала ему в прошлый раз, когда улизнула. Ой-ой. Он решает, что лучше не смотреть на тебя, потому что он и так уже смущён и абсолютно уверен, что, если его глаза встретятся с твоими, его череп раскалится до такой степени, что станет тёмно-синим и схлопнется, превратившись в чёрную дыру и разорвав реальность. Вместо этого он предпочитает молчать и следовать за остальными, безуспешно пытаясь не думать о том, как он выглядит без одежды. Ещё больше его беспокоит то, каких усилий ему стоит не отбросить всю осторожность и приличия и не схватить тебя, чтобы утащить обратно в Подземелье и сделать с тобой то, чего он едва коснулся. Что это вообще говорит о нём? Вот он, с костями, запятнанными его позором, на публике, и всё, чего он хочет, — это большего. Ты его погубила. И ты ещё даже не знаешь об этом. И какая-то часть его возбуждается от этого. Чёрт.