Глава 24: Вместе мы падаем в обратном направлении [Фриск]

Фриск ёрзает. Он знает, что должен это сделать, но на самом деле ему этого не хочется. Конечно, для них это не в первый раз. Они сделали много такого, чего не хотели делать, но всё равно были вынуждены сделать в рамках одной только этой временной линии, не говоря уже о перезагрузках. Но без Чары всё намного сложнее. Сколько времени прошло? Они не знают. Все перезагрузки длились максимум пару месяцев, а самая долгая из них продолжалась до самого лета. А потом всегда что-то шло не так, и что бы они ни делали, они не могли исправить это простой перезагрузкой. Поэтому они перезагружались и снова проживали те же пару месяцев, и так снова и снова. Сначала они пытались считать, и Чара тоже пыталась, но это было слишком запутанно. Особенно когда Чара тоже начала перезагружаться. Потом внезапно появились годы воспоминаний, которые были дороги только Чаре, или они поменялись местами, и Фриск стала бестелесным призраком, лежащим в полубессознательном состоянии после смерти и ожидающим, когда Чара упадёт на его могилу, чтобы пройти через подземелье, где всё перемешалось. Они понятия не имели, как считать такие вещи. Так что они не знают. Они не знают, как долго они жили без Чары, живущей в их голове, и с ней. Они подозревают, что это уравновешивает друг друга. Этого достаточно, чтобы они чувствовали себя одинокими, опустошёнными и неуверенными в себе. Чара всегда вела трудные разговоры. Если только дело не касалось эмоций. Тогда за дело бралась Фриск. Они были хорошей командой. Они понимали друг друга. Но Чары больше нет. Теперь у них есть собственное тело, так что Фриск придётся справиться с этим в одиночку. Они делают глубокий вдох и наконец-то поднимают руку и стучат. *войдите. Их рука вздрагивает от спокойного, тихого голоса. Он звучит расслабленно и счастливо. Но он всегда так звучит. Они сглатывают и заходят в кабинет, закрывая за собой дверь. Санс сидит за своим столом с удивлённым видом. Но, возможно, не таким уж и удивлённым. По крайней мере, три четверти его удивления наигранны. *привет, малыш. пришёл навестить меня? Они знают, что он знает, что они чего-то хотят. Он всегда знает. Но и они всегда знают, они могут читать его мысли, даже когда он осторожничает, потому что они учились у лучших. У него, в другой временной линии, когда они были не разлей вода. Если он не выглядит удивлённым, значит, он либо сам догадался, либо ты ему сказала. Они думают, что ты ему сказала. Ты очень настаивала на том, чтобы этот разговор состоялся. Так им будет проще что-то сказать. Так им будет проще открыть рот и произнести это. Но у них действительно есть проблемы. Санс — это… Санс. Он ненавидел перезагрузки. И того, кто их устраивал. Каждый раз в Подземье он их подозревал. Каждый раз, когда он узнавал, что они замешаны, он злился, хотя и старался не показывать этого, в зависимости от того, как развивались события. Иногда они мирились и потом становились друзьями, но не всегда. Но ты сказала, что теперь он тоже напуган, так что… Они должны попытаться. — Это, эм… Им не нравится, что их голос такой тихий. Раньше их это не беспокоило, но потом появилась Чара, и их голоса зазвучали ярко и радостно. Жизнерадостно. Теперь Фриск чувствует себя унылой и неловкой. Неудивительно, что у Чары появилось новое тело монстра и магия монстров, позволяющая сокращать путь. Они стали по-настоящему бесполыми, как всегда и мечтали, и теперь были идеальным новым ребёнком для Ториэль и Азгора, и… им не следовало так думать. Не следовало. Они рады за Чару. Чара через многое прошла. Они этого заслуживают. Но почему не Фриск? Почему всегда не они? Фриск изо всех сил старается не думать о том, как их мама повернулась к маленькой девочке с милыми косичками, к другой сестре, которая в итоге оказалась лучше их. Сейчас это не важно. *интересное выражение лица. тебе есть что мне сказать? — …я хотел с тобой поговорить, — выдавливают они из себя. Технически это неправда. Ты им так сказала. Но это неплохо, и он, вероятно, понял, что они имели в виду. Они бы хотели ответить ему каламбуром, но не могут придумать ничего подходящего. Чара всегда была такой. *конечно, малыш. валяй. — Теперь его голос звучит немного мягче. Но он по-прежнему настороже. Из-за них. Из-за аномалии или того, что он долгое время считал аномалией. Хотя это была наполовину Чара. Несмотря на это, он придвигает второй стул к своему столу и похлопывает по поверхности, приглашая их сесть. Им нужна секунда, чтобы переставить ноги и подойти к столу. Они чувствуют себя тяжёлыми. Они не хотят разговаривать. Что они вообще скажут? Они не могут просто взять и выложить всё как есть. Санс тоже не в восторге от перезагрузок. Если они ему расскажут, ему станет только хуже, и это будет их вина. Тогда он будет любить их ещё меньше, и ты будешь несчастна с ними обоими, и всё пойдёт наперекосяк, и они не смогут это исправить, потому что больше не могут перезагружаться. Это была глупая идея. *всё так плохо, да? — Несмотря на то, что голос Санса звучит тихо, они вздрагивают. — послушай, я догадываюсь, о чём пойдёт речь, но ты должен сказать мне, чтобы я был уверен. — Прости, я больше не могу сбрасывать, — выпаливают они. Это не совсем то, что они хотели сказать. Но с ним они всегда чувствуют себя обязанными извиниться. Сильнее, чем с кем-либо другим. Они не знают почему. *это не твоя вина. О, но это так. Так и есть. Они ответственны. Если они не позаботятся о том, чтобы всё прошло хорошо, то всё пойдёт прахом. И что тогда? Они никогда бы не допустили такого конца. Они хотят, чтобы все были счастливы. Если они даже этого не могут сделать, то кто они такие? Что от них осталось? Тогда от них ничего не останется. *малыш? — Я… Они не могут смотреть на него, маленькие огоньки в его тёмных глазницах слишком пронзительны для них. — Ты боишься? — спрашивают они его. Он не отвечает сразу, и на какое-то время Фриск остаётся одна, прислушиваясь к звукам, доносящимся из-за закрытой двери кабинета Санса. Звуки шагов и разговоров людей, звонок телефона где-то в здании, тихий гул машин и доносящиеся снаружи звуки продолжающегося строительства университетских зданий и студенческих общежитий. *да, — наконец отвечает Санс. — так и есть. -з Я тоже, — признаются они. Теперь, когда он признался, им стало легче говорить о своих страхах. — Я боюсь, что люди умрут. И что я больше ничего не могу с этим поделать. Мне жаль. Я знаю, что так и должно быть, но мне также жаль, что я больше ничего не могу исправить… *эй, малыш… Они по-прежнему не смотрят на него и поэтому понятия не имеют, какое у него выражение лица. Читать по его лицу, что он думает, слишком страшно. Они слишком беспокоятся о том, что могут там увидеть. — Да? *думаю, это мне нужно извиниться перед тобой. Что? — Что? Наконец они поднимают глаза. Санс смотрит на них с выражением, которое они могут описать только как противоречивое. Он по-прежнему ухмыляется, но натянуто. Его надбровные дуги нахмурены, а глазницы сужены. Его глаза немного потускнели и стали меньше. Вокруг его рта залегли едва заметные морщинки. Они переводят это автоматически. Чувствуют себя виноватыми, грустными, обеспокоенными и злыми — но злыми на себя, а не на них. Фриск не понимает. — Почему? — спрашивают они. *потому что это не твоя вина, — настаивает Санс. — ничто из этого не твоя вина. ты не выбирал, что у тебя будет возможность перезапускать время, и… что ж, не буду врать, малыш: ты творил с этой силой довольно дерьмовые вещи. от этого никуда не деться. но ты также пытался исправить их, и в конце концов ты остановился на этом. исправлял всё для нас. я знаю многих людей, которые использовали бы эту силу во зло. в том числе и монстры, как бы мне ни было неприятно это говорить. из-за этого у тебя было гораздо больше проблем, чем ты того заслуживаешь. прости меня. Они смотрят на него, чувствуя себя совершенно растерянными. Эта временная линия продолжает сбивать их с толку, и сейчас она застала их врасплох. Многое из этого было известно, но детали этой временной линии часто были для них в новинку. А с твоим возвращением всё стало по-новому. Ничего подобного раньше не случалось. Санс никогда не извинялся перед ними, не так, как сейчас. *так что да. мне до смерти страшно. я боюсь, что что-то пойдёт не так или что я сделаю что-то не то и пути назад уже не будет. но так устроен мир. я… пытаюсь видеть в этом что-то хорошее, — объяснил он. — Например, что? — спрашивают они. В этом так сложно увидеть что-то хорошее. *мы всё ещё здесь, — отмечает Санс. — это уже больше, чем было раньше, верно? Это почти то же самое, что ты сказала. — Да, — кивают они. *хорошо. итак, у нас всё получается, и это здорово. Они продолжают смотреть на него. Раньше они не могли смотреть, а теперь не могут отвести взгляд. Санс выглядит напуганным, как он и говорил. Как он будет дальше жить? — Я не знаю, что делать, — признаётся Фриск. — Любое действие кажется неправильным. *да. Санс не говорит им, что так и должно быть. Он просто признаёт, что трудно принимать решения, которые нельзя повторить. Фриск благодарна ему за это. Он понимает. Может быть, ты была права, когда говорила поговорить с ним. Хотя они всё ещё не знают, как перестать бояться. *я дал несколько обещаний, — говорит им Санс. — Но ты же ненавидишь обещания, — не может не заметить Фриск. *я ненавижу их, потому что ненавижу их нарушать. так что теперь, когда я дал обещания… я должен действовать. так будет немного проще, — объясняет он. Для них в этом есть смысл. Когда они только начали перезагружаться, они просто развлекались. Через какое-то время они тоже не знали, что с собой делать, и тогда они начали… делать плохие вещи. Но как только они решили, что спасут всех, как только они пообещали, что воспользуются своей силой, чтобы добиться счастливого конца, им стало легче понимать, что нужно делать. При каждом действии, при каждой загрузке и сбросе настроек они могли спрашивать себя, как это поможет их друзьям. Единственная проблема в том, что они по-прежнему хотят это сделать, но больше не знают, как сделать это правильно. — Я всё ещё хочу спасти всех, — говорит Фриск. — Но именно поэтому я боюсь сделать что-то не так. Санс вздыхает. Он выглядит немного… уставшим и раздражённым, и им становится не по себе. Они не хотят его раздражать. *ты не один спасаешь нас, малыш, — настаивает он, наклоняясь вперёд и серьёзно глядя на них. — честно говоря, тебя вообще не должно было там быть. ты многое сделал для нас, и мы все тебе благодарны, но ты не можешь постоянно корить себя за то, что не смог сделать всё сам. ты ещё ребёнок. позволь взрослым ненадолго взять всё в свои руки. я знаю, что это легче сказать, чем сделать, но, поверь мне, ты пожалеешь, если не проживёшь своё детство, пока оно у тебя есть. Фриск знает, что Санс говорит исходя из собственного опыта. Он долгое время воспитывал Папируса практически в одиночку, хотя сам был ещё ребёнком. Он рассказывал им об этом в другой временной линии, или Папирус рассказывал в других. В то же время для них это звучит так абстрактно. Какое это может иметь значение, когда на кону судьба всех монстров? Когда под угрозой само будущее? *тебе нужно научиться жить, — внезапно говорит Санс с таким чувством, будто только что осознал это сам. — Я живу, — смущённо отвечает Фриск. Они научились неплохо выживать, несмотря на всё, через что им пришлось пройти. *я имею в виду не просто выживание, — говорит он. По какой-то причине его голос стал странно мягким и заботливым, как обычно бывает только с Ториэль. Такую заботу взрослые проявляют к детям, о которых заботятся. Они снова в замешательстве. Это тоже что-то новенькое. Санс не такой. Ничего не понятно. *ты так долго был сильным, сражался, выживал, планировал следующий шаг, жил так, словно ты на войне или в приключении, — объясняет Санс. — а теперь всего этого нет. ты стал обычным. но ты так долго выживал и сражался, что больше не знаешь, как жить по-другому. обычная жизнь кажется странной. может быть, скучной. как будто она не для тебя. бесполезная. ты не знаешь, что с собой делать, если это не так. И он ждёт. И Фриск… они не хотят этого, но перед глазами всё расплывается, и становится очень трудно дышать. Они ненавидят плакать. Это всегда ужасно: они чувствуют, что их душит, глаза болят, нос закладывает, от этого болит голова, и они стесняются. Но на этот раз они не могут остановиться. Обычно они умеют сохранять спокойствие, но сейчас это вырывается наружу. Из их горла вырывается громкий всхлип. *чёрт, э-э-э. Они больше не видят его, но это нормально, потому что они этого не хотят. *прости, я не хотел тебя расстраивать. — В его голосе слышится паника. — Откуда ты это знаешь? — выдавливают они. Поскольку они его не видят, то не знают, какое у него выражение лица в короткую паузу между их заявлением и его ответом. Они знают только, что он смотрит на них. *я уже проходил через это, — наконец говорит он. — после того как гастер исчез, в лабораториях остались только мы с папсом, а папс был совсем маленьким. так что мне пришлось заботиться о нём. я не помнил никого, кроме папса, поэтому не доверял взрослым. я воровал и собирал еду, чтобы принести в лабораторию, а потом, когда появилась альфис, я взял брата и сбежал. мы много лет жили в разных уголках подземья, в водопадье, в жаркоземье и в новом доме… реже в снежнеграде. слишком холодно, хех. я боролся за всё. честно говоря, из-за меня нам приходилось тяжелее, чем могло бы быть. нам могли бы помочь, но я этого не хотел. поэтому, когда я наконец нашёл работу и купил нормальный дом и мы стали жить как все… мы понятия не имели, как это делать. папс привык к этому быстрее, чем я. Они всё ещё всхлипывают и яростно вытирают глаза. К их руке прижимают мягкий носовой платок, от которого сильно пахнет цветочным мылом и крахмалом, как бывает только тогда, когда Папирус что-то стирает вместо Ториэль. Они берут платок и не знают, вытереть ли им слёзы или высморкаться, но останавливаются на последнем варианте. Слёзы капают на свитер. Когда они чувствуют, как чья-то рука осторожно ложится им на спину, они вздрагивают. Но рука не убирается. Вместо этого она начинает поглаживать их спину. Неуверенно, как будто он не знает, как это делается, но он старается. *у меня была роль, когда я был там, понимаешь? — продолжает он. — когда я пытался быть нормальным, мне казалось, что у меня больше ничего нет. мне пришлось придумать для себя новую роль, чтобы я знал, что делать. это было сложнее всего. мне нужно было понять, чего я хочу для себя, а не просто выживать и заботиться о папсе. — Я, я не знаю, как это сделать, — всхлипывают они. Это была их жизнь. Почти вся их жизнь. *нет. но ты можешь с этим справиться. ты умный, и тебе помогают, в отличие от меня, — говорит Санс, продолжая медленно и успокаивающе поглаживать их по спине костяной рукой. — у тебя есть психотерапевт, приёмная мама, другая приёмная мама — тори, а также азриэль, чара и вся семья, на самом деле. включая меня. По какой-то причине от этого они плачут ещё сильнее, хотя им уже не так грустно. Им действительно трудно справиться с тем, что они чувствуют. Они знают только одно: ты был прав. Санс понимает. *тебе просто нужно воспользоваться этим, верно? думаю, с моей стороны это немного самонадеянно. хех. я точно не собирался этого делать. но теперь, когда военные втянули нас всех в это… думаю, было бы лучше, если бы я принял помощь раньше, — признаётся Санс. — так что не поступай так, как я. Он говорит это так задумчиво и непринуждённо, что они не могут удержаться от смеха сквозь слёзы, хотя на самом деле всё не так. Санс присоединяется к ним, его тихий смешок почти не слышен за их громким хихиканьем. — Спасибо, — наконец выдавливают они из себя, когда оба немного успокаиваются, когда их рыдания постепенно сменяются всхлипываниями и им уже не так трудно видеть сквозь слезы. Рука Санса все еще лежит у них на спине, но теперь уже не так неуверенно. Им это кажется успокаивающим. *в любое время, малыш. Он говорит серьёзно, они это видят. От этого им становится легче. Они всё ещё немного плачут и знают, что им предстоит многое пережить. Но теперь, когда они кое-что сказали вслух, когда кое-что стало явным, им немного легче. Они чувствуют, что, возможно, теперь им будет проще повторить кое-что перед своим психотерапевтом, и, возможно, тогда им станет ещё лучше. Но больше всего они рады тому, что застряли во временной линии, где они с Сансом снова могут стать настоящими друзьями.