Вернутся к фанфику
Глава 8.
31 июля 2025, 23:24Несколько часов назад Мюллер давал Штирлицу и своим людям из гестапо весьма конкретные рекомендации к выяснению деталей дела по передаче данных на Запад с личной штаб-квартиры Кальтенбруннера.
Когда они прибыли, в Линце уже давно стемнело. Всю дорогу Ойген, сидевший подле Штирлица, гнал свои похабные шутки, Вилли преспокойно на всё с ним соглашался, ведя машину, Курт же местами посмеивался, но осторожничал говорить лишнее при Максиме — оно и понятно, Мюллер весьма хорошо готовит все свои кадры, а некоторых инструктирует лично, как это произошло с данной троицей.
— Приехали, выходим, штандартенфюрер… — Курт осторожно толкнул Штирлица, тот позволил себе ненадолго задремать в дороге, пока размышлял, что ему следует делать дальше. Ни эта компания, ни обстановка никоим образом не сулили хороший исход его дела, и скорее всего его жизни…
— Выхожу, спасибо, – он усмехнулся. — Дело в том, что когда я еду не на своем «Хорьхе», у меня начинает болеть голова. — Макс медленно вылез из машины, всё ещё давая привыкнуть глазам к окружающей обстановке.
— Оно и понятно, я, к примеру, в детстве всегда падал с чужого велосипеда. Ничего не поделаешь — это просто привычка. Вилли, как там говорят английские свиньи? «Привычка – вторая натура», да? — не преминул добавить Штритвассер.
— Именно, – заметил Вилли.
— У вас неплохое произношение, Ойген, как долго вы работали в Англии?
— Ерунда, три года я прожил на Ямайке, обслуживая наше консульство, то было райское время…
Проверка прошла довольно быстро, офицеры знали, что делают, и занимались этим на ура. Они внимательно сверили фотографии людей из СС с лицами прибывших, проверили чемоданы. Разве что загоняли бедного Вилли, заставив его поднимать сидения в машине, на которой приехал Макс со своей «свитой», в конечном счёте им всем пришлось сдать всё своё оружие под расписку.
Ойген рассказал про то, как Отто Скорцени учил их с помощью убеждения подавлять влияние наркотиков и не храпеть во сне. Весьма интересная история… Макс даже попытался завязать короткую беседу про дело, в котором Ойген помогал Скорцени, но ничего не вышло. — «Они куда натренированнее, чем старик Шольц, которому даже развязывать язык не пришлось, не тому человеку Мюллер доверял, ох, не тому, хотя... у этого хитрого лиса из гестапо всегда продуманы ходы на три шага вперед. Никогда больше, Максим, ни при каких условиях не играй партии с Мюллером и Шелленбергом купно, если выживешь — запомни это».
Так как они прибыли в Австрию поздней ночью, ужин давно был готов, за ним продолжилась всё та же история — никто ничего не говорил, указы Мюллера безропотно исполнялись. Их встретил штурмбанфюрер Хётль, седоватый, хотя ещё довольно молодой человек. После пары рюмок айнциана всех разморило, Исаев решил воспользоваться ситуацией и поговорить с Хётлем наедине в саду.
— Вы не составите мне компанию? В мои повседневные привычки входит прогулка перед сном… — проговорил Максим, обращаясь к нему.
— Штандартенфюрер, вы не забыли, что покидать территорию виллы «Керри» вам не положено? — поспешил напомнить Штирлицу Ойген. — Простите, Хётль, но господину штандартенфюреру угрожает опасность, а мы с ребятами прикомандированы к нему в охрану группенфюрером Мюллером.
— Я всё помню дружище, не волнуйтесь, — проговорил Штирлиц.
Хётль, с некоторым опасением во взгляде и несколько стушевавшись, спросил у Ойгена, глядя на Максима: — А партайгеноссе Кальтенбруннер в курсе всей вашей операции?
— Он осведомлён об этом. Наша миссия подразумевает личный приказ рейхсляйтера Бормана, не волнуйтесь, мы лишь должны проследить за организацией специального хранилища для партийного архива, — отрепетировано ответил всё тот же Ойген Штритвассер.
Штирлиц только и успел подумать: «Надо же, снова они воспользовались ответом, заранее приготовленным «папашей» Мюллером, который, хотя и может вызвать у этого человека сомнения, но он ничего не сможет сказать против приказа рейхсляйтера и группенфюрера…»
***
Вдох... и ещё один... и ещё. Свежий весенний воздух ударил в лицо своей прохладой и заполонил лёгкие, как только он снова оказался на улице. В саду витал запах цветущих деревьев и пробуждающей разум утренней росы. Максим на минуту позволил себе впустить это чувство свободы, когда ты никому ничего не должен, когда нет ни начальников, ни подчинённых, есть только ты и этот момент единения с природой, а через неё и само ощущение жизни. Он поднял голову, а на небе сверкали яркие звёзды, именно в такие вечера дедушка усаживал его к себе на коленки и начинал рассказывать сказки, показывая ему созвездия. Эти воспоминания окутали его как тёплое пуховое одеяло. Однако они очень странно откликались в его сознании, словно не настоящие, а из сновидений... Хётль не мешал ему в эту минуту. Но наконец решился и заметил: — Вижу, как вы вдыхаете наш воздух. Да... в Линце совсем по-другому, не так как в Берлине. Бомбят, конечно, но чем дальше от границ с Германией, тем разумеется тише... Я рад здесь работать. Вы собирались о чём-то поговорить, штандартенфюрер? Исаев улыбнулся своей слабости: — Называйте меня Штирлиц, хорошо, дружище? — Хётль кивнул. — Я хотел задать вам пару вопросов. Вы наверняка знаете, что мне придётся записать наш разговор на плёнку, таков регламент, ничего не могу поделать. Но вы ведь понимаете, что аппарат закончит свою работу через некоторое время, тогда я и спрошу у вас всё то, что меня интересует, штурмбанфюрер. Пойдёмте. Ровно через пятнадцать минут в кармане пальто у Штирлица щёлкнуло записывающее устройство. За это время они успели обсудить «невинную» информацию, которая не даст Мюллеру повода для его убийства, по крайней мере на некоторое время. Максу удалось выяснить имена тех сотрудников, которым можно было доверять по мнению штурмбанфюрера, к тому же Штирлиц узнал от Хётля, что у них неплохие отношения с Кальтенбруннером, а это знание пригодится, если Хётль не сделает так, как скажет Штирлиц. Пора задавать свои вопросы. Пора действовать. Последний шанс... Исаев не терял надежду и в этот раз, он всю свою жизнь уже на подсознательном уровне руководствовался принципом, выведенным еще в I веке до н.э., Овидием — «Dum spiro, spero» (Пока дышу, надеюсь). Вновь и вновь, протягивая руки к своим путям домой, он не сдавался и сейчас он тоже этого не сделает. Всё время они шли бок о бок, но тут Максим остановился перед собеседником. Он быстро достал из кармана блокнот и протянул его Хётлю: — Пишите, дружище, это и в ваших интересах тоже. Его оппонент явно не ожидал такого поворота событий. Но почему-то он понял, что за ними внимательно наблюдают из столовой... Он сделал вид, что ничего не поменялось, но понизив голос спросил: — Что же мне писать? — Пишите всё. Всё, что посчитаете нужным. Обязуюсь работать на гауляйтера Верхней Австрии и так далее... Подойдите сюда. У вас хорошее зрение, Хётль? — Да, — дрожащим от волнения голосом ответил, не подозревающий о планах Максима на него, штурмбанфюрер Хётль. Макс перевернул страницу блокнота, который негнущимися пальцами держал Хётль. Тот сразу отдёрнулся, как от испуга. В блокноте Штирлица была записана радиограмма, отправленная неизвестным оператором отсюда из Альт Аусзее на Запад. — Дружище, передайте, пожалуйста, мои данные вашим шифром, и не волнуйтесь вы так, пока я заинтересован в вас в той же мере, что и обергруппенфюрер Кальтенбруннер, но если вы попробуете отказаться, я не поставлю за вашу жизнь и ломанного гроша... Шифровка Штирлица была передана Хётлем американцам. Аллен Даллес уже через час держал её в руках. Некоторое время назад, в далеком 1944-м году, они наладили связь и деловые отношения со штурмбанфюрером из Линца, доверенным человеком Эрнста Кальтенбруннера. Шифр, переданный Максимом, не поддался дешифровке ОСС, но адрес, который ему пришлось указать, дал им навести справки, из которых они поняли, что по этому адресу ранее жил человек, связанный с группой советской разведки под руководством Шандора Радо. В этой шифровке Штирлиц наконец-то позволил себе признать своё шаткое положение — слежку за собой — и сообщил где он находится. Он подумал, что, если Центр захочет ускорить его отправку на родину, то вполне можно решиться совершить налёт на эту виллу в Альт Аусзее. Её охраняют всего двенадцать человек, семь из которых он готов взять на своё «попечение»... Всё станет возможным, если он получит ответ, который в скором времени должен поступить от Хётля.***
Линц находился в пятистах километрах от столицы Германии Берлина, часовой пояс был один и тот же. События происходят одновременно.
Сегодня ночью могло состояться исторически важное событие. Вальтер Шелленберг выкладывался на все сто процентов: он ночевал в своей машине и всё чаще там завтракал, постоянно ища новые пути на Запад. И пусть Мюллер отрезал ему некоторых связных, у него в запасе оставались и другие средства, чтобы организовать ту встречу, которая пройдёт в скором времени, если ему и доктору удастся убедить в этом рейхсфюрера. Он давно зондировал почву на Западе, а доктор Керстен, имеющий очень сильное влияние на Гиммлера, занимался разговорами с некоторыми европейскими представителями, которых весьма интересовал еврейский вопрос. До трёх утра продолжались разговоры с Керстеном и Гиммлером. Необходимо было всеми своими действиями показать Норберту Мазуру всю серьёзность намерений и освободить как можно больше людей из концентрационных лагерей... — Рейхсфюрер, сейчас я посмею говорить так, как к этому нас понуждает наше нынешнее положение. Вы наконец-то должны пойти на это, у нас есть все шансы: граф Бернадот согласен на те условия, которые я пообещал ему исполнить от вашего лица. Всё сейчас зависит от вашей решимости… и исключительно от неё будьте, пожалуйста, благоразумны. Гиммлер выглядел подавленно и устало, глаза блестели в сумраке комнаты, волосы растрёпаны. Он не присаживался ни на минуту, несмотря на свои постоянные мигрени… в такие моменты он не боялся за своё здоровье, ведь рядом находился его личный врач и большой друг, каковым он его считал, — Феликс Керстен. — Но я так не могу, помилуйте, Вальтер! Это самое настоящее предательство! Неужели то, что я делал раньше, все принципы, которыми я руководствовался, всё, на чём строится СС и ваше ведомство… — он с надеждой посмотрел в глаза своему врачу, может хоть он скажет ему, что всё это не так необходимо, и это очередная паника Вальтера. — Феликс, а вы, вы ведь знаете, что я не могу пойти на предательство Адольфа… столько лет, столько всего сделано, я не могу. «Трус. Я в который раз убеждаюсь, как бы изменилась ситуация, будь на месте Гиммлера решительный Гейдрих. Гиммлер не захотел пользоваться своей властью, когда я предлагал ему сместить Гитлера, он боится и сомневается, тем самым теряя бесценные минуты. Прошлой ночью он велел принести бутылку шампанского ровно в двенадцать часов, чтобы отпраздновать день рождения фюрера… Главное, чтобы из-за его нерасторопности мы не упустили свои последние шансы на спасение. Если не я, то надеюсь Керстен убедит его», — думал уже удручённый поведением своего начальника Шелленберг. — Генрих, я полностью согласен с Вальтером. Вам необходимо это сделать. Вы должны поговорить с Мазуром, пока осталось время. Будьте дружелюбны с ним, поверьте, в случае успеха это окупится. Скажите ему о ваших намерениях, обязательно укажите на отказ от прежних методов борьбы и содержания пленных в лагерях, на которые пошла Германия, скажите, что теперь за основу взяты гуманные методы. Доказать это весьма важно, чтобы в будущем мировая история не судила о немецком народе однобоко. Гиммлер остановился перед Феликсом и наконец-то занял место в кресле. Капитулирующим голосом он сказал следующее: — Ну хорошо, хорошо, мой милый доктор, хорошо, Вальтер, я сделаю так, как вы мне советуете. Вы правы. Я давно хочу зарыть топор войны между нами и евреями. Если бы от меня что-то зависело, многое было бы сделано по-другому. Но я уже объяснял вам, как развивались события и какое сложилось отношение к евреям и к иностранцам. Рано утром в имении у доктора Керстена в Гарцвальде состоялись переговоры двух ненавидящих друг друга сторон, но сейчас они обе нуждались в помощи друг друга, особенно эта помощь была нужна немецкой стороне. Мазур и Гиммлер беседовали в весьма напряженной обстановке. Шелленбергу и доктору не раз приходилось вмешиваться, чтобы связь со Стокгольмом, налаживаемая долгое время, не оборвалась из-за резких слов и ненависти... В конце концов Норберт Мазур потребовал освобождения всех евреев. Гиммлер вместо того, чтобы соглашаться на единственные условия, которые могут обеспечить им спасение, отошёл от этого вопроса, решив вспомнить «зверства» американцев и несостоятельность мирной переправы евреев в другие государства еще до начала войны... — Я всегда поступал по справедливости, но многие уверены, что освобождение евреев в Швейцарию с моей стороны было не жестом благородства, а лишь обеспечением собственного алиби, мне не нужно никакое алиби! И я отвечу за это. За последние десять лет ни на кого не вылили столько грязи, как на меня. Но я никогда не переживал по этому поводу. Даже в Германии любой человек может сказать обо мне все, что захочет. Прошло еще некоторое время, прежде чем они смогли убедить Гиммлера. И он согласился освободить тысячу заключенных из лагеря, тысячу еврейских женщин из Равенсбрюка... но из-за опасений рейхсфюрера пойти против прямого приказа Гитлера они записали их не как «евреек», а как «полячек». У Генриха всегда была весомая власть, но в еврейском вопросе он даже не пытался пользоваться ей в полной мере.6 часов утра. Хоэнлихен.
Это был важный, судьбоносный визит. В Германию снова прибыл граф Бернадот, он настаивал на встрече с Гиммлером, и она состоялась. Граф выдвинул единственное требование со своей стороны: переправить в Швецию всех датчан и норвежцев из лагеря Нойенгамме. Гиммлер стушевался и в этот раз… Шелленберг ощущал всю свою слабость в этой ситуации. Как он ни пытался способствовать положительному исходу этих переговоров с графом, рейхсфюрер был непреклонен. Он сказал, что не готов выполнить это требование, не готов... Это конец. Надеяться больше не на что. Провожая графа Бернадота в Мекленбурге, Вальтер решил испытать последние способы, чтобы исправить то, что натворил Гиммлер. Исхудавший за эти недели, вымотанный бессонными ночами и своей болезнью, которая всё чаще последние полтора года его мучила, он поднял усталый, но полный надежды взгляд своих серых глаз, которые всегда действовали на его собеседников «магическим» образом... — Дорогой граф, можете ли вы помочь в организации встречи рейхсфюрера и генерала Эйнзенхауэра? Думаю, это единственное, что нам остаётся сделать… Бернадотт грустно улыбнулся: — Ваш рейхсфюрер, милый мой, не отдаёт себе отчёта об истинном положении дел в мире, — я больше ничем не могу ему помочь. Гиммлеру следовало взять судьбу Германии в свои руки ещё после нашей первой с ним встречи в 1944-м году, — он по-отечески похлопал Шелленберга по плечу, — а вам я бы посоветовал подумать о своей собственной судьбе, Вальтер... Он ничего не ответил графу, лишь долго стоял и смотрел ему вслед. Казалось, что с его уходом всё повернётся не в ту сторону, в Шелленберге что-то надломилось... «Боже, Боже мой, на что же ушли все последние месяцы, да что там месяцы, все эти четыре года. Восхождение по служебной лестнице, пляска под дудку начальников, всю жизнь барахтаемся как рыба на берегу, и всё зря, она не доберётся до моря, а мы не увидим свободы... Ни Дагмар, ни Бернадотт, а теперь ещё и Мюллер охотится на Рубенау. А Максим? — он усмехнулся, — Что же сейчас с ним? Я согласился на игру Мюллера, отправив его в Линц... но, что если Мюллер снова решит действовать по своему?.. Пора ставить его на место. Спасти свои связи, себя и, наконец, вызволить Штирлица...»***
Всё пошло не по плану. Рухнула последняя надежда. Хётль, несмотря на то, что Штирлиц предупреждал его об опасности для своей семьи, о необходимости освободиться из Альт Аусзее и бежать... как преданный пёс, позвонил Кальтенбруннеру сразу же по приезде в Линц. Разгневанный обергруппенфюрер СС через несколько минут свяжется лично с Генрихом Мюллером и прикажет ему вызвать группу Штирлица из Альт Аусзее, чтобы они вместе занялись выяснением этого вопроса. Группенфюрер вскоре доложит обо всём Борману и напишет Ойгену приказ немедля, ни секунды не теряя, доставить к нему Штирлица. Их задание с этих пор окончено... Через восемь часов Штирлиц вошёл в приёмную Мюллера... — «Вот и спета моя песенка. Всё. Нет больше шансов, я испробовал то, что мог. Грустно будет умереть вот так, перед самым концом, перед тем, как со дня на день русские ребята возьмут Берлин... Чего ещё он добивается от меня? Чем я могу быть полезным Мюллеру... информация, да, он постарается выжать её из тебя до последней капли, а потом уже смерть, но сначала пытки, жестокие пытки, которые я так боюсь не выдержать...пусть лучше уж будет смерть, чем предательство своих». — Отберите у него оружие, – крикнул всё тот же маленький старичок, адъютант Шольц, за которым недавно наблюдал Максим. Это и прервало цепь его размышлений. — Здравствуйте, группенфюрер. Мюллер поднял голову и широко улыбнулся: — А, Штирлиц... рад вас видеть, проходите, посидите немного, мне нужно завершить кое-какие дела, а потом мы поедем в одно место и там уже обстоятельно всё обговорим... — Уж не то ли это место, где на столе разложена куча средневековых инструментов, чтобы выбивать у человека правду? — А вы шутник дружище... скажите мне вот что, какого чёрта вы вернулись из Швейцарии, Штирлиц? Неужели вам так трудно было понять, что ваш Центр отправляет вас на бойню? Сидели бы сейчас в горах, в тишине, а не у меня в ведомстве, — Мюллер расхохотался, у него редко случались такие порывы смеха, только в том случае, если он чем-то доволен, и всё идёт по его намеченному пунктиром на карте пути... После пары телефонных звонков группенфюрер исполнил своё обещание и они поехали в одну из его конспиративных квартир, которые гестапо брало под свой контроль. Особняк находился в тихом месте, улицы в отдалении давно пустовали — их разбомбили, а жители, которые остались в живых, были эвакуированы. Они зашли в хорошо обставленное помещение, со вкусом, но и не без излишней напыщенности — хозяин дома так и кричал мол, смотри какие у меня есть богатства. — Штирлиц, надеюсь, вы наконец понимаете, зачем вы мне так нужны? — Мюллер указал Максу присесть на старинную софу, а сам в это же время взял обтянутый кожей венский стул из коллекции братьев Тонет, поставил его напротив и, Мюллер развязал давно душащий его галстук, осел на своём стуле, расслабился... — Не совсем, группенфюрер, просветите меня. — Хорошо-хорошо. Времени у нас... — тут Генрих заметил, что Штирлиц отвлёкся и прислушался к разговору за стеной — некий человек диктовал машинистке текст. Незнакомец называл русские имена... Мюллер вскочил со своего места и крикнул им: — Немедленно перейдите в другую комнату! И незачем так орать, думаю, что стенографистка не глуха. — На чём я остановился? …А, да-да, времени у нас мало Штирлиц, поэтому буду говорить на чистоту. Здесь же в подвале сидит ваш Лорх, — Макс поднял голову и полными ненависти и неверия глазами глянул на гестаповца. — Да, Штирлиц, он жив, не смотрите на меня так, неужели вы посмели подумать, что старине Мюллеру, который и мухи не обидит, совесть позволит так просто убрать человека, ну это крайне несправедливо! Этот человек уже «обработан» моими ребятами и согласен гнать шифровки в Москву. Дело за вами, вы будете писать телеграммы, а напишите вы то, что я Мюллер вам скажу. — Что же я должен буду сообщить в шифрограмме? — Вы сообщите, что Генрих Мюллер, группенфюрер СС, готов начать сотрудничать с русскими, я смогу помочь им во многом, да почти во всём. — В чём же именно, группенфюрер? — Я могу отдать им Гиммлера. — А Бормана, Бормана вы сможете отдать в руки русских? — Не торопите события, дружище. Вы так любите это делать, как я заметил, но если ваш второй шеф спускал вам это с рук, то запомните раз и навсегда, я такого не потерплю. Пока из вашего Центра не поступит ответ, мы не будем загадывать. Лучше скажите мне, как по вашему, русские согласятся на моё предложение? — Нет, они откажутся. — Почему же? — Они знают цену человеческой крови... — Лирический ответ... сойдёт на первое время. Подождём Штирлиц, пока подождём. Теперь вы расскажете мне всё, что знаете, всё о своей работе, пути и связи с нейтралами, словом, всё чем вы занимались на службе в разведке, только не у этого идиота Шелленберга, который лишь сидел на месте, не видя как вас правильно использовать, а в советской разведке. «Так, Максим, вот ты и услышал честное слово со стороны Мюллера. Ну а что может так хорошо показать настоящее нутро человека, как ни его негативные чувства по отношению к оппонентам? Он ненавидит Шелленберга и затеял для него нечто ужасное... Какая ирония: когда я имел свободу и мог поставлять информацию, у меня её не было, но когда она потоком обрушивается на меня, как из рога изобилия — я не могу её использовать, вот и Вальтера я не могу предупредить... Да и что бы ни было, он единственный, кто относился ко мне с неким пониманием, единственный человек в Рейхе, кто говорил со мной откровенно, узнав правду... Будь сейчас другое время и иная обстановка я бы сказал, что он мне даже нравится, мерзавец, но нравится...» — Простите группенфюрер, как бы мне не хотелось вам помочь, но на это я пойти не могу. Я не пойду против самого себя. — Смотрите Штирлиц, если вы не захотите говорить, мой врач вколет вам трибодинуол, и после этого у вас не останется выбора, вы сами захотите мне всё рассказать, милый мой. Пока вы можете написать телеграмму — это в ваших же интересах. Штирлиц написал телеграмму в Москву:«Центр. Я арестован Мюллером. Он вносит предложение о сотрудничестве. Готов оказать посильное содействие в аресте Гиммлера. Взамен требует гарантий личной неприкосновенности. Юстас».
Мюллер несколько раз прочитал её прежде чем уйти.14 часов спустя.
Руки Максима были предварительно заключены в наручники, одна нога была прикована к перекладине той самой софы, где он сидел, разговаривая с Мюллером в прошлый вечер... Штритвассер зашёл в камеру и, оглядев Максима, заключил: — Ну что, Штирлиц, как вы тут? Не хотите ли, чтобы я перевернул вас на другой бок? Небось неудобно? — Вы окажете мне услугу, если поможете мне сесть, – прокряхтел Исаев, который давно проснулся. Сон его был скомканным, беспокойным, несколько раз он просыпался и думал, что дома, вот он — отец, а там Сашенька и маленький Сашка... но они ускользали, как борона по необработанному полю, оставляя лишь глубокие борозды шрамами на его израненной душе. — Я не могу этого сделать. Врач, который будет с вами работать, сказал проследить, чтобы вы всё время лежали. — Да? Что ж. тогда полежу... — А закурить вы не хотите, Штирлиц? — Очень хочу. — Мне весьма жаль, штандартенфюрер, но курить вам тоже строго-настрого запрещено... — К чему тогда вы поинтересовались? — Мне было интересно наблюдать за вами, понять, что вы чувствуете. — Ойген, хотите, я расскажу вам, что такое фашизм? Штритвассер засмеялся: — Ну вы шутник, Штирлиц! Какой же образованный человек в Германии ныне этого не знает? — Ваше понимание зиждется исключительно на идеологической прослойке, зарекомендовавшей себя несколькими годами. Я же могу поведать вам, как сам пришёл к пониманию слова «фашист» здесь, на территории Германии. Ну что? Согласны послушать? — Так и быть, валяйте. — Я приехал в Шарлоттенбург, это было ещё до того, как Гитлер стал канцлером, если быть точным, то в тридцать втором году. У пивной мне пришлось остановиться. Улочка узкая, но развернуться как-то было необходимо. Машин припарковано много, и, судя по коричневой форме, — это были члены СА. Они воодушевлённо обсуждали речь Геббельса, размахивая газетными листами. Я спросил, нет ли среди них шофёров, чтобы они отогнали свою машину, тем самым освободив мне немного места... Они ответили, что нет. После того, как я весь потный, уставший, кое-как смог развернуть свой «Опель», только чтобы не поцарапать чужие машины, они всё это время молча наблюдали за мной. Один из них, молоденький ещё парнишка, восхищаясь, спросил, где я так выучился владеть искусством «проползания» на машине через полосу препятствий. Когда я вышел из автомобиля, уже припарковавшись, двое в коричневом, которые всё это время смотрели на моё умение «проползать», поприветствовали друг друга, выкрикнув «Хайль Гитлер!», сели в свои автомобили и разъехались по разные стороны... Тогда я сделал себе заметку: когда человеку нравится смотреть на неудобства или мучения других — вот это и есть фашизм. Но для вас, образованного человека, я уточняю: это и есть национал-социализм... Ойген злобно выдохнул: — Очень жаль, что группенфюрер запретил мне работать с вами так, как вы того по-настоящему заслуживаете, Штирлиц... но это дело времени, помяните моё слово, я ещё покажу вам, что такое настоящий национал-социализм в моём понимании этого слова! — Штритвассер, склонившись над Штирлицем, плюнул ему в лицо. – Это не разозлит группенфюрера, такого он не запрещал мне делать. После этого он вышел, за ним громко захлопнулась железная массивная дверь. Максим отёр лицо о подушку, стирая вонючую слюну этого ублюдка... не человек — животное в оболочке человека... и то животное добрее будет.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!