Вернутся к фанфику
Глава 9.
7 августа 2025, 14:01Свобода… Свобода — это дар, который нужно беречь и ценить, за который порой приходится бороться. Стоит ли оно того? Очевидно да. Это необходимость, базовая человеческая потребность. Людям свойственно не чувствовать нужды, когда они находятся в достатке, но стоит подвергнуть их ограничениям, как с этого момента происходит осознание ценности, которая могла бы долгое время оставаться незамеченной.
Штирлиц лучше кого-либо знал важность свободы, как минимум потому, что издержки профессия полностью лишили его столь значимого явления, дара. Но разве хоть один человек заслуживает подобных наказаний судьбы? Подразнить, а потом выхватить у него из-под носа заветную мечту — поступить так может лишь жизнь, суровая, жестокая жизнь… и Генрих Мюллер, который дал ему ложную надежду санкционированием поездки в Линц, который «сыграл» сотрудничество с шестым управлением, который делал вид, что клюёт на его хитрые уловки. А что сейчас? А сейчас гестаповцы позволяли себе сделать Максима чуть ли не козлом отпущения. Особенно Ойген. Только это были ещё цветочки, ягодки будут впереди. Ведь если подчинённые не стеснялись столь дерзкой жестокости, то каков будет их руководитель? Каков он будет во время пыток — а они будут, их не избежать — Исаев не знал, лишь предполагал, основываясь на чужом опыте и на своих впечатлениях, но лично с ними он дела не имел.
Нельзя было терять надежды. Ни в коем случае. Сдавать позиции без боя — слабость в чистом её проявлении. Сейчас уже главное не сделать что-то, сейчас главное выжить и не сказать лишнего ни при каких обстоятельствах. В остальном должны помочь свои, когда ступят на территорию Берлина, когда уличные бои достигнут своего пика. В такой суматохе проще всего смешаться с толпой и бежать.
Однако не только земляки были готовы посодействовать Максиму. Шелленберг — второй вариант. Как бы оно ни было, Штирлиц знал, что Вальтер давно точит зуб на Мюллера, что он тоже нуждается в нём, Максиме, ведь его ценность выросла до предела. Почему нет? Тоже своеобразный путь отхода.
«Терпи, Исаев, теперь ничего не остаётся кроме как терпеть. Я опробовал всевозможные комбинации и всё ради чего? А почему они должны быть ради чего-то? Я пробовал, я сделал всё, что мог и до сей поры не опускаю руки. Что же мне ещё предпринять? Не думаю, что сейчас что-то выйдет, Мюллер обошёл меня. Обошёл меня на данном этапе, но я отдаю себе отчёт, что мы ещё не закончили. Я намереваюсь стоять до победного конца. А отчего я решил, что он будет победным? Тогда встречный вопрос — почему я не имею права так считать? Вопрос… вопросы всегда являются стимулом мысли, а если я не остановлю эту воронку размышлений, то она может затянуть меня на самое дно. В таком состоянии продолжать борьбу не имеет смысла, я могу ошибочно и неосознанно — под влиянием многократных изменений первоначального решения — согласиться на работу с группенфюрером и сделаться его верным псом, который по первому зову подрывается исполнять приказы своего хозяина. Такого я не в праве допустить. Успокойся, Макс. Хотя нет, не так, излишние уговоры самого себя тоже не помогут. Что же тогда предпринять? Кажется, наш "товарищ" упростит мне выбор и найдёт, чем занять мой беспокойный мозг», — он слабо ухмыльнулся с долей то ли отчаяния, то ли безумия и приподнял голову, чтобы посмотреть на того, кто войдёт в камеру — послышался звон связки ключей. Штритвассер? Безе? Драхт? Все сразу? Вообще, Штирлиц ожидал Мюллера. Его и получил.
— Приветствую вас, штандартенфюрер. Как вы? — баварец закрыл за собой дверь и вновь присел напротив Максима.
— Как видите. Довольствуюсь тем, что есть. Сесть мне нельзя, курить тоже запретили, — несмотря на то, что после ухода Ойгена, Исаев смог ещё немного поспать, хотя напряжение и не покидало его, он отвечал относительно бодро. Видимо раздумья на сонную голову помогли заблаговременно запустить все необходимые процессы в организме и раскачаться для дальнейшей работы.
— Это правильно. Нам не следует просить много, следует быть благодарным за то, что имеем. Но конечно это не повод бездействовать.
— А за плевок в лицо мне тоже следует быть благодарным?
— Кто? Ойген? — Мюллер почесал кончик носа грубым пальцем, стараясь помешать себе улыбнуться и заодно спрятать рот за ладонью, что ему и удалось сделать, всё равно кругозор Исаева мешал ему рассмотреть гестаповца как следует. — Я разберусь с ним, но позже. На данный момент меня интересуете только вы, Штирлиц. Вас, к тому же, обучать манерам нужды нет.
— Сочту за комплимент, — ответил он спокойным тоном, но с явным сарказмом, а впрочем чего теперь терять, на этом этапе будущее вполне ясно, хуже уже не будет, да и некуда.
— Считайте как хотите, ваше дело. А моё дело — моя работа, которую вы и ваш Центр, — Мюллер взглянул на часы, — задерживаете. У нас нет столько времени! Запасы исчерпаны и мы не можем больше тратить ни секунды впустую.
— Ответа нет?
— Нет. Видно они не заинтересованы в таком агенте как вы, а зря, очень зря. Что ж, они лишены прагматизма, который присущ американцам. Русским есть у кого поучиться, их поклонение марксизму их же и погубит.
— И что вы предлагаете мне сделать? Поторопить их я не в силах. Может ещё подождать, может есть ещё время? Как говорил Бисмарк: «Русские долго запрягают, но быстро ездят». Ожидание вполне резонно.
— Хорошо-хорошо, возможно вы правы. Дадим им ещё маленько времени… К слову пока мы ждём, не желаете написать завещание? Что вы будете делать с теми деньгами, которые они переводили на ваши счета? Может вам есть что передать вашим близким? Как там Цаченька? Вы же наверняка и ей хотели бы что-то сказать? Я даю честное слово передать всё, ничего не утаив. Папа-Мюллер отнесётся к этому со всей ответственностью, в этом не сомневайтесь.
«Он намеренно проговаривает всю ту информацию, которую не должен знать, по крайней мере, я ничего из этого не сообщал ему. Всё кончено. Поражение. Ему известен мой шифр, он всё рассекретил — это мой крах как разведчика, это мой крах в целом. Подожди-ка… Сашенька?! Чёрт, когда я только успел? Язык враг мой. Кажется, это было на первой встречи с Дагмар. Точно…»
— Сашенька, — осторожно поправил его Макс, — это имя моей сестры.
— Не может быть, вы сами говорили, что имеете глубокую сердечную привязанность к этой девушке. Ладно, неважно. Пишите.
— Не буду! И вообще, разве бригадефюрер Вальтер Шелленберг одобрил бы такое? Разве вы не должны быть заодно и согласовывать все свои действия? Может и не должны, но если он узнает?
Чего только добивался Исаев этими словами? Тянет время, отпирается. Толк? Лишь доставляет удовольствие Мюллеру, который наблюдает за его нынешним положением, таким жалким, таким беспомощным. Стоит гад, довольствуется каждой секундой отчаянной борьбы этого бедного человека и вкушает чувство сладостного превосходства над ним. И при всём при том ещё и смеётся с той нелепости, которую говорил несчастный с предначертанной судьбой. Вот он — настоящий представитель фашизма во всей своей красе.
Штирлиц и сам понимал, что его слова неуместны, что они звучат глупо. Понятное дело, что группенфюрера совершенно не волнуют последствия, точнее он попросту не ожидает их со стороны Шелленберга. Генрих не ставит его в расчёт, не считая Вальтера значительным препятствием. Опрометчиво. Весьма опрометчиво. В таких тонких делах нельзя упустить ни одной мелочи — детали прежде всего. «А Шелленберг бы никогда не выпустил из своего внимания такие важные детали: он последовательнее Мюллера — в том его преимущество.» Нужно быть готовым к удару с любой стороны: сбоку, спереди и сзади, а может быть снизу или сверху. Баварец смотрел только вперёд, остальное он пустил на самотёк, решив, что иные аспекты уже давно продуманы им и этого более чем достаточно.
«А виски то волосатые, седые. Видно не успел выбрить, хотя… — рассуждал Максим, разглядывая своего мучителя, — всё остальное гладко, аж блестит. Или у меня уже муть в глазах? Нет, пока что всё в порядке. Это случайность. Он не обратил внимания на такую, казалось бы, мелочь, но это тоже важная деталь. Эх ты, деревенщина, стоит быть повнимательней. Хотя мне то что, мне такое только в радость. У него подобное отношение ко всему, а значит есть шанс на его провал. Смотри, папаша-Мюллер, тебе ещё аукнется».
— Вы сумасшедший, Штирлиц? — сказал Генрих, пытаясь успокоиться. — Шелленберг? Вы отдаете себе отчёт, в том, что вы говорите? Сделаем вид, будто я ничего не слышал, идёт? Добрый гестапо-Мюллер даёт вам второй шанс, помните мою доброту. Пишите! Пишите всё, что знаете: явки, пароли, номера счетов, схемы связи, имена руководителей и прочее. Поймите уже наконец, насколько вы уникальны, вы образец! На вашем примере мне предстоит готовить свои будущие кадры. Ну же!
— Не буду. Извините меня, группенфюрер, но я не стану этого делать. Это моё окончательное решение.
— Что ж, дело ваше. Я в общем-то предполагал такой исход. Ничего, Штирлиц, ничего. Я помогу вам, — Мюллер рассмеявшись, поднялся со своего места и легким движением открыл тяжелую дверь нараспашку. — Ойген, Курт, Вилли — ребята, милости прошу, входите. Вяжите его и затолкайте кляп в рот, чтобы не было слышно вопля, а то кто знает, что он удумает. Перестраховаться не помешает, верно, друзья? Кстати, Штритвассер, проявите уважение к нашему штандартенфюреру, что же вы так, не позорьте наше управление, — ухмыльнулся Генрих и покинул камеру, оставив своих подчинённых и Штирлица наедине.
«Спасибо, милосердный господин Мюллер. Может хоть теперь мне никто не плюнет в лицо? Пускай страхуется сколько хочет, всё равно не получится обезопасить себя от всего. Я каждый день рассматривал десятки, даже сотни всевозможных ходов, всё просчитывал и всё равно прогадал. А он что? Даже сейчас, я смею полагать, что на шаг впереди него. Посмотрим, чем жизнь удивит», — это было последнее, о чём он подумал перед тем, как грубые руки сотрудников гестапо безжалостно схватили его, отцепляя от софы, на которой он лежал без возможности сесть, и перецепляя наручники таким образом, что руки оказались за спиной.
Больно, конечно больно, когда тебе заламывают конечности и сгибают тебя буквой «Г». Но не это беспокоило Исаева, это всё пустяки. Вечный философский вопрос, после размышлений о яйце и курице: какая боль сильнее — душевная или физическая? Ответов великое множество, у каждого он свой, всё индивидуально. А по факту, они равнозначны — душевная порождает физическую, а физическая — душевную. Но сейчас бы Штирлиц не согласился с такой версией, его больше заботило психологическое состояние. Такая досада, такая обида. Он многое прошёл, ища выход из лабиринта бесконечных проблем, но вместо него нашёл тупик. Такого быть не может! Такого конца своей истории Макс не желал, но ничего поделать не мог. Он помнил свой долг до последнего, и считал, что сделал недостаточно, что он был бы в силах принести куда больше пользы Родине. Но теперь уже поздно, сколько ни отрицай.
Перед глазами Исаева всплыло лицо Сашеньки. Он видел её такой, какой она была ровно двадцать три года назад во время прощания на пирсе в порту Владивостока. С кем только жизнь ни сводила русского разведчика — в его сердце была лишь одна она. Она была его якорем. Далёкий образ, всегда молодой в его памяти. Душа разбивалась на маленькие осколки от любви и тоски — от тех чувств, которые чужды Мюллеру. Как только он встретил свою первую любовь в лице Александры, Максим ни на минуту не забывал её и нёс воспоминания о ней сквозь года и готов нести до самой смерти, которая, скорей всего, вот-вот его настигнет.
Слёзы. Солёные жгучие слёзы стекали по его щекам. Он зажмурил глаза и опустил голову ещё ниже, чтобы ни Мюллер, ни его шайка не увидели тех чувств, которые бесконтрольно выходили со слезами наружу. Любой бы понял его, но явно не эти хладнокровные гестаповцы, напрочь лишённые всякого человеческого начала.
«Сашенька… Она ведь тоже плакала, — в нём стали просыпаться воспоминания со дня разлуки, — но так тщательно пыталась скрыть это. Помнится, я тогда вскользь упомянул, что не люблю плачущих женщин. Влюблённым ведь свойственно запоминать мелочи, сказанные невзначай. Она улыбалась, ни на что невзирая, так отчего же я тогда так горестно реву. Милая моя Сашенька, настоящая героиня. Такое нежное, хрупкое создание, а сколько силы таит в себе. Тебе бы поучиться у неё. Соберись, Исаев, не будь слабаком, не распускай нюни».
…Ему была знакома эта комната. То самое помещение, где людям делают больно, и это мягко сказано. Из них выбивают всё живое ради одного — выгоды. Если кому и удавалось выйти отсюда не ногами вперёд, то смысла в дальнейшем существовании было мало. От прежнего человека ничего не оставалось, одна бесцветная оболочка, сумасшествие, вечная паранойя и многочисленные раны. Изверги! Они никогда не придут к другим вариантам для добычи информации, но нужно ли им это? Заниматься такой ювелирной работой, как это делало шестое управление, им было невероятно сложно и долго, а тут такой действенный нехитрый метод.
Опять взаперти, опять руки и ноги связаны. Дёргайся сколько хочешь — не убежишь, только хуже сделаешь. Остаётся лежать смирно и смотреть как разворачиваются события, в которых ты пока ещё главный герой.
«Всё, Максим, вот твоя судьба. Встреть её достойно, хорошо? Давай, вспомни Ойгена и его рассказы про Скорцени, про то, как он испытывал на них наркотики и учил с помощью убеждения подавлять их влияние, тебе это пригодится. Ты молодец, Исаев, что за всю жизнь научился слушать и слышать…»
В камеру зашёл «врач», деловито опустил свой саквояж на небольшой столик и стал копошиться в нём. Затем достал металлический коробочек, откуда взял стеклянную ампулу и шприц.
— Не станете обрабатывать? Вы не боитесь заражения? — поинтересовался Мюллер.
— Шприц стерилен, не беспокойтесь. Да и кожа у него чистая, вкусно пахнет мылом, кажется, апельсиновым.
Фигура «доктора» склонилась над рукой Штирлица, а тот даже не смел отвернуться — пристально наблюдал за его движениями. Даже когда игла безжалостно проколола его упругую кожу — которая, видимо, тоже сопротивлялась, — он не зажмурил глаза.
Как быстро и грубо шприц протыкал вену, так он и вышел из неё. Как резко явился «врач», так он и стал собираться уходить, но его успел остановить Мюллер:
— Нет-нет, останьтесь, вы ещё можете пригодиться доктор. Это особенный экспонат, ему может понадобиться ещё одна инъекция.
— Хорошо… однако я думаю больше не потребуется.
«И как этот человек умудряется говорить о таких вещах с равнодушием? Какое двуличие... днём содействует пыткам, а вечером наверняка читает детям нравоучения… а хотя какое мне дело? Сейчас мне нужно будет отвечать, это должно меня больше волновать, чем жизнь этого старикашки. Ну, держись, дружище, держись Максим».
И эти драгоценные минуты, — в которые трибадинуол начинал разливаться по кровеносным сосудам и постепенно брал контроль над сознанием, — Исаев потратил на настрой. Он вспоминал Родину, отца, Сашеньку — всех их он прекрасно помнил. Москва… какие яркие образы стали всплывать в подсознании! Сейчас бы туда, сейчас бы вернуть былую, упущенную свободу.
«Странное чувство, я теряю стойкость. Расслабляет… эта бурая жидкость, этот яд… Только не переторопи, а я знаю, ты страшный торопыга, Максим. Научиться бы тебе держать себя в кулаке, а ты… Ничего, выживу — научусь. Вот и учитель подошёл».
— Заметьте, дружище, я и сейчас делаю всё возможное для того, чтобы минимизировать ваши страдания, всё только для вас. Брат-враг, я ведь восхищаюсь вами, я не говорил об этом? Я уважаю вас, а вы так огорчаете меня. Вам бы научиться ценить доброту Штирлиц. Вот разве ваш шеф был таким же? Нет. Вальтер — наивный придурок, дитя интеллигенции, думающий только о собственной шкуре. Мюллер из гестапо не такой. Но не суть. Я смотрю вы готовы начать работать, да?
Толстые, чёрствые пальцы группенфюрера растянули морщинистые веки Штирлица. Ему хотелось заглянуть не то что в глаза, но в душу своему пленнику. Зрачки заметно расширились, теперь он в этом убедился наверняка. Ещё и пот выступил на лице. Такой мелкий, точно роса по утрам.
«Нарочно? Зачем он вспомнил Шелленберга? Провокация? Наверное. А я бы, если быть честным не отказался очутиться сейчас у него, он хотя бы не пытает, а относится с истинным уважением, выраженным в поступках, а не в словах. Ты в общем лучше оставь в покое своего коллегу-шпиона, о нём попозже, не сейчас, не надо. Москва… думай о Москве».
— Итак, милый, давайте к делу. Расскажите мне про вашего шефа в Москве. На кого вы работаете? Какие связи у вас на родине? Вы ведь хотите мне рассказать всё это?
— Да, конечно… Вы сказали про Москву? Там был моей отец. Красивый, худой и высокий.
— Не то, — вздохнул Мюллер, — мне это неинтересно. Факты. Я жду.
— Папа был седой… а ещё с родинкой на левой щеке. Меня он очень любил, я всё же единственный у него. Мы часто ездили в маленькое село под Москвой… в Узкое. Красота… живописное место…
И чем больше он говорил, тем сильнее кричал его внутренний голос, исходящий из глубины души. Тот твердил Исаеву, что он не имеет права говорить так много, что он виноват перед всеми, торопясь с выдачей информации. Так ведь нельзя, но человек ждёт, а это тоже нехорошо. По его взгляду было понятно, что он недоволен. А как только тот склонился перед ним, сокращая дистанцию до считанных миллиметров — жуткая картина. Хуже только ощутить как «доктор» в этот момент щупает пульс.
По венам пошла вторая доза чёрной жидкости.
— С ним бы пожёстче, господин Мюллер, — проворчал «врач», вновь перебирая вещички в своём саквояже.
— Как фамилия отца?! — гестаповец резко схватил его за низ лица и отбросил голову Штирлица вбок.
— Мне больно, — поморщился Макс, — и вообще я хочу спать.
Он закрыл глаза, понимая, что хоть и выкроил секунды, чтобы перевести дух, но они ничего не решат. А может всё худшее уже позади? Раньше надо было думать как обойти всех, как и с кем связаться, а сейчас? Отвечай на вопросы да и всё. Не ответишь — убьют. Элементарно.
Исаев всё молчал. Генрих разбудил в нём те воспоминания, которые он хранил всё время глубоко в себе. И равносильно тому, как он вспоминал близких, он думал и про тех земляков, которые смогли бы дойти до Берлина, стать участниками уличных боёв и заодно стать его спасителями. Только вот образы мальчишек военных сменялись одной персоной, чьё лицо так навязчиво мелькало перед глазами… «Чем же сейчас занят Шелленберг?»
А шеф шестого управления, чьи жизненные силы и так были на пределе из-за вечных проблем и переживаний с мирными переговорами, дополнительно изводил себя, раздумывая над решением побочных проблем. Как бы помочь Штирлицу? Как бы пойти наперекор Мюллеру, который не захотел играть по его правилам и поэтому придумал свои?
Бригадефюрер, воспользовавшись небольшой паузой в его главном деле, вызванной неумением договориться двумя сторонами, теперь он мог посвятить себя «борьбе» со своим вечным противником из гестапо.
Шелленберг заранее продумал это, и пустил след за Исаевым, отобрав несколько верных агентов из своего управления. Он ведь лично не может заниматься подобными вещами, как бы ему этого не хотелось, но замотивировать дело необходимостью в штандартенфюрере, от которого многое зависит — это сделать можно.
«— Он нужен мне живым. Докладывайте обо всём, что вам станет известно. Каждый шаг, о каждом человеке, кто будет окружать его, каждую деталь. Всё важно, вы это и сами знаете. И выходите на связь, даже если всё будет безуспешно — это тоже необходимость. Понятно?»
— …Да сколько можно ждать, Штирлиц?! — группенфюрер прервал его мысли громким ударом по столику, где стояла сумка «доктора», которая будто подпрыгнула от такой силы.
— А вот папа меня любил и никогда не кричал на меня, как это делаете вы, — отвечал Макс, зевая.
«Как же он торопится, ты погляди-ка. Заставлять человека ждать — невежливо. Я знаю это, и всё равно молчу. Но это Мюллер… и что? А спросил бы меня Шелленберг? Какая разница? Я ведь и ему ничего не отвечал, когда он спросил моё настоящее имя, я и его заставил ждать. Но тот не торопил, тот всё понял. Какую же мне дрянь вкололи, что этот немец никак не выходит из моей головы? Ты сам на себя не похож, Максим».
— Ну так дело не пойдёт. Почему он молчит, а?! Дайте ему ещё что-нибудь!
— Но тогда вероятна кома. Позвольте я буду задавать вопросы.
И получив одобрительный кивок группенфюрера, теперь «доктор» склонился над головой Штирлица, в которой и без того был шум, звон, и ощущение, будто по ней бьют молотком. А тут добавилось это бесконечное и такое назойливое «Имя?! Имя?! Имя?!». Точно комар под ухом, который случайно залетел в комнату летней ночью.
— Чьё? Моё? Спросите у него, — не выдержав ответил Макс, посмотрев в сторону баварца, — он всё про меня знает.
Но и Мюллер не вынес продолжать подобного рода беседу. Он вздохнул — будто страдает не Штирлиц, а он — нервно закурил и оставил их наедине.
— Ойген, всё идёт прекрасно. Вы же понимаете, что мне неинтересно знать о его родне? Бог с ними. Это просто часть игры. Этот человек нужен мне в ином качестве, вот мы и ломаем его. Как они закончат, поработайте с ним. В этот раз даю вам свободу действий, но не усердствуйте, идёт? Он мне нужен живым и с силами стоять на ногах. Вот лицо в вашем распоряжении, но глаза не трогайте. Его зрение не должно портиться.
— Как скажете, группенфюрер. В лицо плевать уж не буду, смилуюсь, — улыбнулся он.
— И не надо. Если вы доведёте наше дело до конца, то я вас отблагодарю. Рыцарский крест или двадцать пять тысяч долларов? — в ответ Штритвассер смолчал. — Ну, молодец, умный значит, раз про крест не кричишь. Вот, — Мюллер протянул ему пачку банкнот, — остальное позже.
— Но что мне делать далее? Я же не смогу его вечно бить?
— А вам бы хотелось? Не увлекайтесь, дружище. Держите себя в руках. Только не как Штирлиц, не люблю таких упёртых — с ними невозможно работать. Так вот, что касается дела, когда «доктор» уйдёт, наш разведчик скорей всего упадёт в обморок, тогда и вяжите. Потом переведите его в другую комнату, поближе к радистам, которые станут диктовать документацию на французов, пусть послушает как выспится. Затем необходимо сделать так, чтобы ему удалось зафиксировать комнату, в которой работают наши люди. Это вы сможете решить тем, что во время его походов в туалет — где-то четыре раза в день будет достаточно — вы станете нарочно водить его мимо радистов. Сколько так будет продолжаться пока сказать не могу, всё зависит от обстановки в городе. Однако, когда русские будут близко — вы узнаете об этом от меня — играйте панику. Далее к вам придёт мой человек, скажет пароль, отдаст вам посылку, в которой на самом деле находится мина. Сообщите всем, чтобы покинули здание через подвалы, а сами заприте Штирлица в туалете и тоже бегите. Квартира взорвётся через пять минут. Штандартенфюрер останется жив, его лишь оглушит. Вам всё ясно?
— Не совсем… — Ойген пожал плечами.
— Ничего, сейчас мы поедем на Бисмаркштрассе и там я объясню чуть подробнее. Скоро, друг мой, скоро.
А Штирлиц продолжал слушать уже надоевший ему голос доктора. «Имя?! Имя?! Имя?!» — будто не прекращалось. Он точно всё ещё говорит или ему уже настолько вбили это в голову, что ему чудится? Это всё ещё реальность или сон? Может Исаеву только кажется? Может этот кошмар наяву скоро закончится? Поскорее бы.
Веки становились тяжелее, мысли путались, смешивались, дышать стало сложнее. Не было уже той внутренней суеты, которая побуждала торопиться с ответами. Конец? Нет-нет, не может такого быть. Просто очередной сон. Можно ли это назвать свободой? В какой-то степени да. В состоянии забвения и впрямь можно позволить себе всё отпустить. Уже ничего не беспокоит, разве что нескончаемый звон в ушах. Так неожиданно стало спокойно. А перед Исаевым всё также мелькали знакомые лица: отец, сын, Сашенька, товарищи и, как на зло, шеф шестого управления — Вальтер Шелленберг.
Вскоре в глазах совсем стало темно. Он потерял сознание.
— Имя?! Имя?! Имя?! Как звали отца?!
Но Штирлиц уже ничего не слышал…
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!