Глава 27

В воздухе пахло старой бетонной пылью и известняком с лёгким привкусом ржавчины. Где-то вдалеке, отражаясь эхом от высоких полоточных сводов, капала вода. Несмотря на огромные размеры, пространство вокруг явно было рукотворным: каким-то заброшенным водоочистным коллектором, частью старой ливнёвки или деривационного тоннеля, выведенного из эксплуатации за ненадобностью. Линнея рядом с Беккетом пошевелилась, и лишь тогда он вышел из оцепенения, приходя в себя. Тяжело сел, поморщившись от боли: вся правая рука от запястья и до плеча чернела обугленным ожогом. И, судя по адскому жжению, — часть спины тоже. Он с трудом стянул пальто, частично обгоревшее, тяжёлое от пропитавшей его воды. Вынул из кармана телефон — тот захлебнулся и больше не включался. Дневник промок. Такое случалось не впервые, так что Беккет давно уже взял за правило писать водостойкими чернилами. Можно будет просто высушить. Хотя был ли в этом теперь смысл?.. — Ты… — Линнея потянулась коснуться его обожжённой кисти, но он резко отдёрнул руку, не позволив ей этого. — Что? Я разве похож на древний манускрипт, который вот-вот рассыплется от времени? Или почему ещё ты на меня так смотришь? — Просто… — она в замешательстве отвела взгляд. — Спасибо… — За что? — Беккет дёрнул уголком рта. — По-твоему, у меня был вариант поступить иначе? О, постой-ка, конечно же был. Но только не в пятницу: по пятницам я, видишь ли, люблю вспоминать древние языческие традиции и прыгать через костёр, — его тон вышел куда более ядовитым, чем он планировал. — А мероприятия вроде «спасайся сам и бросай умирать остальных» у меня обычно запланированы на субботу. Линнея вновь подняла на него широко раскрытые глаза. Пристально смотрела невыносимо долгие несколько секунд. Потом отвернулась, принялась торопливо копаться в своей сумке. Молча протянула ему пакет с кровью. Беккет проглотил содержимое в какие-то доли секунды, даже не почувствовав вкуса. Закрыл глаза, сосредотачиваясь на ожогах, направляя кровь на их заживление. Открыв снова, с досадой и раздражением обнаружил, что те лишь немного посветлели. Мало. Недостаточно. Не говоря ни слова, Линнея протянула ему ещё один пакет. Последний. И Беккет взял. Ему было слишком паршиво, чтобы изображать джентльмена и отказываться в её пользу. После второй порции он сумел худо-бедно восстановить целостность кожи. Но дёргающая боль, хоть и притупилась, никуда не ушла. Как и голод, скребущийся промеж рёбер ощетинившейся колючей тварью. — Я в порядке, — выдохнул он — больше для того, чтобы Линнея перестала смотреть на него с таким невыносимым беспокойством, нежели и в самом деле ощущая хоть малейший намёк на чёртов «порядок». — В хаотичном? Беккет оценил её попытку улыбнуться. Но ответить тем же не смог. — Пойдём, — он потянулся поправить очки и мысленно чертыхнулся, не обнаружив их. — Надо найти выход отсюда. Безнадёжно испорченное пальто он оставил на краю озера. Ни к чему таскать с собой мокрую неприятную тяжесть. Линнея поступила точно так же со своей курткой, на спине которой виднелись чёткие следы его когтей, оставшиеся когда он сжимал её слишком сильно. Поиск выхода не блистал особыми вариантами: пространство, где они очутились, было тупиковым, а широкий коридор коллектора уводил лишь в одном направлении. Вода из озера, в которое их выбросил поток, текла в глубь коридора по каналу — так медленно, что временами казалась и вовсе стоячей. Некоторое время они просто молча шли по крошащемуся бетону, вслушиваясь в перестук капель где-то вдалеке. Холодный и неподвижный воздух неприятно колол сквозь прилипшую к телу мокрую одежду. — Это всё было правдой? — голос Линнеи, искажённый эхом изогнутых бетонных стен тоннеля, неожиданно показался далёким, будто она была не здесь. Будто бы находилась за сотни лет от него. — Всё, что мы видели там, — правда? — Почему нет? — Беккет пожал плечами почти небрежно. — Не вижу причин не верить многовековым исследованиям таких дотошных и педантичных учёных, как Тремер. Ты ведь сама видела цифры. — И… — Линнея помолчала, словно напряжённо собираясь с мыслями. Пряди мокрых волос, облепивших её шею, казались верёвками, вот-вот готовыми затянуться на её светлой коже. — Что мы будем делать с этим? —  С этим?.. — Я имею в виду — с Геенной. — С чем, прости? — усмешка вновь вышла более язвительной, чем он хотел. И куда более горькой. — Ты всерьёз считаешь, что мы должны с этим что-то делать? Что у нас есть хоть малейший шанс что-то сделать с этим? — А разве у нас есть варианты? — она повернулась к нему, и недоумение на её лице выглядело вполне искренним. Настолько, что Беккет почти ненавидел себя за следующие слова. Но всё равно произнёс их вслух: — Хм, дай-ка подумать. Знаешь, что сделал бы сейчас умный и проницательный учёный? — И что же? — Не знаю. Если вдруг встретишь такого — спроси. Потому что это точно не я. Минута тишины. Другая. Хруст пыли и крошащегося бетона под мокрыми ботинками. Плеск воды. И её взгляд. Её чёртов взгляд, слой за слоем вспарывающий жалкие ошмётки его защиты, обнажающий окровавленный надломленный хребет. — То есть ты предлагаешь просто смотреть, как мир будет рушиться?.. — Боже, меня даже умиляет, как просто ты об этом говоришь! — он коротко, почти зло рассмеялся. — Как будто это что-то обыденное. Как будто бы несколько часов назад ты точно так же, как и я не была уверена, что все эти мифы — лишь чей-то невежественный безумный бред! — Мир Сородичей был для меня безумием с самой первой ночи, — в её усмешке тоже послышалась горечь. — Так почему бы и Геенне не оказаться правдой? Это ужасно. Это разрушает все мои прежние представления о мире. Но мы видели правду. И теперь не сможем развидеть её обратно, как бы ни хотелось. Эхо, раздробившее её слова, прозвучало ещё более гулким и искажённым, чем прежде: коридор вывел их в огромный сводчатый зал с чередой выщербленных кирпичных колонн, поддерживающих высокие потолочные своды. Сверху, будто гильотины, нависали огромные заржавевшие затворы шлюзов. Здесь канал становился глубже и расширялся, впадая в длинный резервуар. Настолько обширный, что бетонный парапет, по которому они шли всё это время, оказывался почти притиснут к покрытой подтёками извести и влажной от конденсата стене. — О, прошу, ни в чём себе не отказывай, добивая меня унизительной мыслью, что я три сотни лет не видел очевидного! — Беккет дёрнул уголком рта в кривой улыбке. — Мне посыпать голову пеплом для вящего эффекта? Спеть дифирамбы твоей правоте? Звук собственных шагов по парапету казался раздражающе громким. Зверь нервно метался внутри, хлеща по рёбрам воображаемым хвостом, словно по прутьям слишком тесной для него клетки. — Дело не в том, кто был прав, а кто нет, — Линнея примирительно подняла руку. — Я ведь не верила в это вместе с тобой. Боже, да меньше полугода назад я подняла бы на смех любого, кто вздумал бы утверждать, что в мире существуют вампиры! Но ведь дело не в том, что именно оказалось правдой. А в том, что мы намерены сделать с этой правдой. Беккет саркастически фыркнул. — О, я с предельным вниманием выслушаю все твои предложения по этому поводу! Если тебя не смутят периодические взрывы моего истерического хохота в процессе, разумеется. Проклятье, он не должен разговаривать с ней подобным образом. Не должен вымещать свой ужас и растерянность на единственной женщине, которой искренне не наплевать на бушующий в его душе хаос. В конце концов, она видела и пережила всё то же самое. И то, как держалась, делало ей честь куда больше, чем ему самому. Но Беккет не знал, как это остановить. Как перестать падать в бездну осознания, что вся его жизнь, всё его проклятое бессмертие были посвящены изучению декораций к чужому спектаклю. Как перестать впиваться когтями в последнюю соломинку, не позволявшую ему окончательно утонуть. — У меня нет решения, — отозвалась Линнея тихо. Было заметно, что его резкость задела её, хоть она и старалась не подавать вида. — Но мы его найдём. Беккет отвернулся, преувеличенно внимательно высматривая путь впереди. Чтобы по профессиональной привычке анализировать окружающую обстановку, разумеется. А вовсе не для того, чтобы не видеть, каким чёртовым ничтожеством он отражается сейчас в её глазах. Ближе к центру зала бетонный парапет расширялся, а ещё дальше густая тьма коллектора, различать что-либо в которой помогало лишь гангрельское зрение, как будто немного светлела. Подняв глаза, Беккет заметил в потолке стальные рамки вентиляционных шахт. Огромные четырёхлопастные вентиляторы в них напоминали гигантские неподвижные кресты. Сквозь лопасти и ржавую решётку просачивалось едва уловимое сияние — призрачное напоминание, что где-то там, бесконечно далеко, всё ещё существует поверхность, ночь и лунный свет. Никаких лестниц близ шахт не наблюдалось, стены тоннеля были слишком отвесными и гладкими, так что не стоило и думать покинуть коллектор подобным путём. Зато чуть дальше, ближе к выходу из зала — там, где он ветвился тремя чёрными провалами тоннелей, — Беккет заметил возвышающуюся деревянную конструкцию: не то помост, не то настил. Отполированные сотнями ног доски слабо отражали льющееся из одной из шахт в потолке свечение — на удивление не сгнившие и не рассохшиеся, лишь потемневшие от времени. По периметру помоста располагалось несколько массивных ржавых вентилей, уходящих в пол — видимо, раньше это место было какой-то технической площадкой, с которой инженеры управляли открытием и закрытием затворов. Возможно, там найдётся и план коллектора. — Почему? — Что? — Линнея озадаченно подняла на него взгляд. — Почему ты считаешь, что именно мы должны искать решение проблемы, созданной многие тысячелетия назад? Созданной чудовищем, которое способно манипулировать целым кланом даже будучи дохлым вот уже восемь веков? — он старался, чтобы его голос звучал сухо и саркастично, но с каждым новым словом в его тоне всё явственнее проступал надлом. — Почему ты так уверена, что я вообще хочу этого? — Потому что мы видели правду, — отозвалась она, не задумавшись ни на секунду. — И, возможно, единственные сможем рассказать о ней беспристрастно, учитывая, что отчёты Тремер сгорели, а любой из них может оказаться под влиянием Саулота. Мы ответственны за это. Мы. Проклятье. Она ведь и в самом деле искренне верит в него. В его силу, его интеллект. В то, что он знает, что нужно делать, а если и нет — то непременно придумает. Вот только сейчас эта вера была не поддержкой, а непосильным грузом. Той самой ответственностью, которая безжалостно вгоняла клинья в и без того трещавшее по швам самообладание. — Ты явно переоцениваешь моё самоотверженное благородство, — невесело хмыкнул он. — Я — не тот, кто умеет спасать мир. Я вообще никого не способен спасти. — Меня ты спас. Тихая и твёрдая уверенность её голоса ударила в грудь тяжёлым камнем. — А перед этим — притащил в логово кровавых колдунов, не раздумывая ни секунды, хоть и прекрасно знал, как опасно это может быть для новообращённой! — вырвавшийся у него смешок больше напоминал хриплый кашель. Он задыхался. Задыхался, не нуждаясь в воздухе. — Великим первооткрывателям истины ведь нужны свидетели, иначе какой к чёрту в этой истине толк, верно? — Никто меня не тащил, — Линнея нахмурилась, вертикальная складка над её переносицей обозначилась резкой чёрной тенью. — Я пошла, потому что хотела этого. Потому что не могла не пойти. Потому что узнать правду, способную изменить мир, мне важно не меньше, чем для тебя! — В таком случае, ты выбрала себе скверного напарника: я не меняю мир. Я всего лишь историк, а не чёртов герой. Ступив на деревянный помост, Беккет остановился, не в силах больше изображать невозмутимую сдержанность. — Всё, чем я занимался эти столетия, так это тешил свою гордыню, воображая, будто делаю нечто нужное! А попутно разрушал всё, чего касался, — моё вечное и неотступное проклятие! И вот он, мой триумф и апогей: теперь и весь мир летит в преисподнюю! А мне даже некуда сбежать, как я всегда это делаю, потому что, увы, я тоже — часть этого дьявольского сюрреалистического кошмара! — Не говори так, — Линнея нахмурилась ещё сильнее. — Мир ещё не рухнул. А разрушать или пытаться исправить, бежать или остаться и принять ответственность — это не проклятие. Это выбор. Выбор, который делаешь только ты сам. Он развернулся к ней так резко, что поток рассечённого воздуха разметал её чуть влажные волосы по плечам. — Ответственность, да? — он саркастично скривил губы. — Ты в самом деле веришь, что это высокопарное слово имеет надо мной какую-то власть? Веришь, что вот-вот у меня появится план действий, стоит только надавить посильнее? Пальцы непроизвольно стиснулись на одном из вентилей, похожих на ржавые штурвалы, отчаянно ища опоры. — Так вот: нет никакого плана. Триста чёртовых лет я искал ответы на неверно заданные вопросы и теперь понятия не имею, что делать дальше. Ни малейшего грёбаного представления, понимаешь ты это?! — Беккет… — К чёрту «Беккета»! Он бесполезен! Фиглярская маска, призванная скрыть чёртово бессмысленное ничто под ней! Я — бесполезен! — Неправда! — Линнея порывисто шагнула ему навстречу. — Беккет, Катберт, да хоть ещё десяток имён — ты значим! Всё, что ты делал, все твои исследования, все поиски — это важно. Ты — важен! Просто потому что ты есть! И пока это так — ты способен что-то изменить! — А какого дьявола я должен что-то менять?! Она подняла руку — не то возражая, не то просто желая коснуться. Беккет перехватил её, стиснув предплечье. — Всё, чего я хотел, — это найти ответы. И знаешь, в чём самый пиздец? Я их не нашёл! Во всём этом дерьме про Геенну нет ни слова о том, откуда мы пришли и в чём смысл нашего жалкого существования! Понимаешь?! — голос то и дело срывался на хрип. — Грёбаный мир закончится, а я так и не выяснил, с чего он начался! Линнея попыталась отдёрнуть руку, явно желая высвободиться из хватки, но вместо того, чтобы выпустить её, Беккет перехватил и вторую. — Я получил только проклятый таймер с обратным отсчётом и даже не успел взглянуть на цифры на нём! И мне невыносима мысль, что всё закончится вот так! Она снова дёрнулась, на этот раз настойчивее, но Беккет не выпускал — так, будто бы она была последней опорой в рушащемся здании его рассудка. — И не потому что мне жаль этот проклятый мир, о нет. И не из-за тяжести неизбежного конца. А просто потому что я — лицемерный и эгоистичный ублюдок, который не хочет умирать, так и не найдя ответ, зачем жил всё это время! — Затем, что у тебя была свободная воля! И есть до сих пор! — её глаза кипели расплавленной медью, сверкали диким, яростным огнём в сочащемся сверху слабом свете звёзд. — Свобода делать то, что важно, не ища божественного предназначения, свобода самому выбирать, кто ты и что ты значишь! Это ведь твои слова! Единственная и непреклонная правда, которую ты знаешь! — Да ничего я не знаю! — он уже почти кричал ей в лицо. — Я больше не знаю, что правильно! Он бы плакал, если бы мог. Но слёзы — это для тех, у кого осталась хоть капля надежды. У него — больше нет. — Всё, во что я верил, рассыпалось в прах! Если всё предопределено, если наш конец был предсказан тысячи лет назад, то нет никакой свободы! Всё, что я делал, всё, к чему стремился, чем гордился, оказалось лишь пляской марионетки в руках безразличного кукловода! — Беккет стиснул её запястья ещё крепче, в приступе отчаяния не вполне понимая, что делает. — Во всём, что я из себя представляю, нет никакого смысла, понимаешь?! — Да ни в чём нет смысла! — Линнея бросила попытки освободиться и тоже перешла на крик. — Ни чёртова смысла, ни справедливости — ничего! Завтра, через год, а может, в следующий миг всё, чем ты являешься, весь привычный тебе мир может рухнуть на хрен, и ты ничего не сможешь с этим сделать! Никак не сможешь предотвратить! И всё, исчезающе малое грёбаное всё, которое только у нас есть, — вот эта секунда! И только от нас зависит, какую ценность ей придать! И это и есть чёртова свобода: выбирать надежду, а не отчаяние, пусть даже на одну треклятую секунду! — Да за каким дьяволом она нужна?! Зачем обманывать себя надеждой, если она ложная?! — Да потому что даже ложная надежда лучше, чем никакая!!! На мгновение между ними повисло молчание. Будто очнувшись, Беккет вдруг обнаружил, что навис над Линнеей, почти касаясь её носа кончиком своего. Почувствовал липкую влагу под пальцами: его когти так сильно впились ей в руки, что ранили до крови. Запах железа щекотнул ноздри. Голодный Зверь внутри заворчал и заворочался, но Беккет остался глух к его желаниям. У него было своё. Скользнуть ладонями к лицу. Обхватить, притянуть ближе. Накрыть её губы своими. Отчаянно, горячо, несдержанно. Больше не скрывая, как сильно он нуждается в этом. Пальцы путаются в волосах, опускаются ниже, принимаясь беспорядочно блуждать по телу: скользя, сжимая, мечась в лихорадочной ласке. Нетерпеливо проникают под одежду в поисках кожи, близости, утешения. Не из страсти, лишь из отчаянного желания почувствовать её под своими руками, почувствовать её реальность. Почувствовать, что он сам всё ещё реален, а не рассыпался на осколки вместе со всем, во что он верил. Губы несдержанно скользят по её шее, по тонким ключицам, по плечам, пытаясь вкусом её кожи заглушить рвущийся из глубины безмолвный крик. Руки обвивают крепче, каждым прикосновением отчаянно ища подтверждения, что он ещё существует. Потому что мир рушится к чёрту, и это — единственное, что у него ещё есть. А поэтому — притянуть сильнее, прижав телом к перилам помоста. Целовать глубже. Резче, чем следовало бы. Жёстче, чем… Проклятье, с ней нельзя так. Только не с ней. Она такая хрупкая, она такая уязвимая, она… Она нужна ему. Так сильно, что руки, вцепившиеся в её плечи, почти сводит судорогой. Так остро, что он не может иначе. Она поймёт. Она не оттолкнёт. И она не отталкивает. Но… и не отвечает. Она… Замерла. Оцепенела под его руками, словно дикий зверёк, зажатый в капкане. Прямо как тогда, в подземелье Джованни, когда он… Нет, проклятье, нет! Только не сейчас, когда ему так больно, когда она ему так мучительно необходима! Это ведь не то же самое, что он делал тогда, это ведь… Чёрт… Чёрт! Он резко остановился. Отчаяние захлестнуло разум шквалом вязкой тьмы, и Беккет едва не потерял равновесие, леденея от осознания: всё разрушено. Всё. Мир полетел в бездну, а он собственными руками доломал то последнее, что у него ещё оставалось. Нужно отстраниться. Отпустить. Разжать руки. Немедленно. Найти в себе смелость остаться один на один с этой воющей пустотой. Найти в себе смелость посмотреть ей в глаза и увидеть в них… Что?.. Как она теперь посмотрит на него? Со страхом? С отвращением? Как на чудовище. На ничтожество. И будет права. Ну давай же. Оттолкни сама. Помоги хоть в этом. Разрушь окончательно, не оставив возможности сохранить хотя бы каплю достоинства. Сделай хоть что-нибудь, только не стой вот так, разрывая на части каждой секундой этого жуткого безмолвия. Он отстраняется медленно, как осуждённый, поднимающийся на казнь. Смотрит на неё — хрупкую, словно утренний лёд, готовый треснуть от любого неосторожного прикосновения. Смотрит на отражение тусклого света в расширенных глазах, пытаясь разглядеть в них то, что разобьёт его безвозвратно. Смотрит, как остекленевшая пелена в её зрачках вдруг трескается, вытесненная лихорадочной вспышкой какого-то острого, непонятного ему перелома. Смотрит, не в силах подобрать слов для царящих в его душе боли и хаоса. И не может, не может разжать дрожащих пальцев на её плечах, словно боится, что, если он сделает это — она просто исчезнет. Мгновения нескончаемой пытки молчания длятся так долго, что Беккет почти вздрагивает, внезапно ощутив прикосновение к лицу. И цепенеет сам, когда её прохладные пальцы едва ощутимо скользят по его щеке. Когда Линнея вдруг тянется к нему, привставая на носочки. Когда её губы невесомо прижимаются к его виску, к уголку глаза, стирая что-то мокрое. Когда нежно касаются скулы, и щеки, и края челюсти — медленно, будто бы она сама боится своей смелости. А потом — электрическим разрядом по взведённым нервам — прикосновение губ к губам. Языка к языку. Прикосновение ладоней, скользнувших ему под рубашку — осторожно, но с такой трепетной искренностью, что его собственные руки судорожно стиснутые на её плечах, разжимаются сами собой. Но лишь для того, чтобы переплестись за спиной в объятии — порывистом, импульсивном. Для того, чтобы привлечь ближе. Чтобы целовать в ответ — уже иначе, зная, чувствуя каждым обожжённым нервом: это была не покорность из страха. Не жалость, которой он боялся ещё сильнее. Это было «я здесь». Это было «мне страшно, но я всё равно выбираю тебя». Это было «я принимаю». Мягкие изгибы тела под его руками. Шорох влажного шёлка её кожи под кончиками пальцев. Лишняя, ненужная одежда, падающая на землю деталь за деталью — возможно, всё ещё слишком резко, слишком нетерпеливо. Но он больше не останавливает себя, потому что её руки делают то же самое. Потому что её прикосновения ищут его. Жаждут его. Потому что глаза цвета солнечных бликов смотрят так, будто он и в самом деле что-то значит. Глубокий вдох и долгий выдох в её губы. Дыши со мной. Позволь своему сердцу биться. Позволь моему биться в такт. Он на мгновение закрывает глаза, сосредотачиваясь на ускоряющемся пульсе. На стремительном движении крови по венам, заставляя её бежать ещё быстрее, чтобы вернуть собственному телу давно утраченное тепло. Хотя бы на время, чтобы сделать собственные прикосновения горячими, чтобы Линнея почувствовала этот жар. Чтобы смогла согреться об него. Его руки скользят по её телу, будто по бесценному манускрипту, расшифровывая его тайны. Ближе, теснее, кожей к коже. Вслушиваясь в пульс под губами, считывая его языком, скользящим по царапинам от его собственных когтей. Не из желания насытиться, лишь из потребности ощутить её на всех уровнях восприятия. Деревянный помост и разбросанная одежда: Беккет тянет её вниз за собой, на доски, заскрипевшие под их весом, когда он подминает её под себя. Когда, сдаваясь мучительному нетерпению, соединяет их тела вместе — порывисто, несдержанно. И глотает беззвучный вскрик с её губ, каждым движением и каждым касанием моля: прими, прими таким. С когтями, с клыками, с острыми углами и шрамами. Сломленного, запутавшегося, способного на ошибки. Всё ещё живого даже в смерти. И слышит безмолвное «да» в каждом ответном порыве навстречу, раз за разом наполняя её собой. Заполняя ею пустоту внутри себя. Быстрее, сильнее, каждым движением сплетаясь не только телами: прорастая друг в друга импульсами тысяч нервных окончаний, способных чувствовать вопреки всем законам материи и мироустройства. Кровь в жилах гудит и вибрирует от резонанса. Зверь взвинченно рычит в глубине, Зверь требует её вкуса, жаждет её всю — больше, ещё! И Беккет даёт ему ещё. Но не кровью, а ритмом. Обжигающей полнотой ощущений, электрическим замыканием чувств на грани сенсорной перегрузки. Не прекращая двигаться, касаться, гореть под ответными прикосновениями, он прижимается губами к её шее и обнажает клыки: не кусая, лишь чувствуя пульсацию крови под кожей. Позволяя Зверю убедиться: она здесь. Она моя. Она наша. Это меньше, чем кровь. Но это больше, чем всё, что было до. И Зверь соглашается. Её взгляд обжигает сильнее солнечного света. И это почти невыносимо, но Беккет ни на миг не опускает глаза. Потому что в эту секунду она видит его, видит его всего. Даже не как открытую книгу — как неотредактированный черновик: с исправлениями и кляксами, с вопросами без ответов на полях. С вычеркнутыми словами — яростно, до шрамов и дыр в бумаге, местами скомканной, местами опалённой… И он теряет себя в этом взгляде. И он находит себя, отражаясь в глубине её зрачков. И пустота и тьма отступают — может, не навсегда, но на этот миг. Пальцы переплетаются крепче — сильно, почти больно, до побеления костяшек, — чтобы не утонуть в подступающем шквале, заставляющем кровь кипеть и жечься в венах. И ещё лихорадочнее, ещё жарче — до тех пор, пока их общий резонанс не обернёт хаос блаженством, до тех пор, пока ослепляющая экстатическая вспышка не закоротит каждый нерв в теле, разрывая на части, на миллиарды клочков. Пока не соберёт обратно — более целостно, более… правильно. Сердце по инерции совершило ещё несколько ударов, прежде чем замереть, оставляя их в тишине, нарушаемой лишь редкими всплесками капающей воды. Тишине, в которой больше не нужно было быть кем-то. Достаточно было просто быть. Беккет уткнулся носом в её шею, выдыхая. Позволяя себе ещё несколько мгновений этого блаженного безмолвия. Он мог бы сказать «спасибо», но это было бы слишком по́шло. Лучше не говорить ничего. Лишь прижать крепче. Не разжимая объятий, он перекатился на спину, увлекая Линнею за собой, устраивая сверху, на своей груди. Вновь на секунду прикрыл глаза, вслушиваясь в ощущение приятной тяжести, в мягкую щекотку волос, рассыпавшихся по его коже. В прикосновения её пальцев — всё ещё чуть подрагивающих после пережитой бури ощущений. — Знаешь, никогда прежде я не рассматривал подобное в качестве способа оставить за собой последний аргумент в споре, — потянул он с притворной задумчивостью. — Непростительное упущение, не находишь? Линнея выразительно фыркнула ему в грудь, и этот звук откликнулся в его остановившемся сердце удивительным теплом. Чуть помедлив, она приподнялась на локте. Вгляделась в его лицо с какой-то незнакомой ему прежде нежностью во взгляде — до того пронзительной, что это почти причиняло боль. Помолчала, словно пробуя на вкус эту новую тишину между ними. — Так значит, это была дискуссия? — улыбнулась она чуть насмешливо. — И за кем в таком случае осталось решающее слово? — Ммм… — он изобразил глубокомысленные раздумья. — Пожалуй, у меня недостаточно данных для однозначного вердикта. Для более широкой статистической выборки необходимы полевые испытания в менее экстремальных локациях. Многократные. Он не удержался от усмешки, видя эту очаровательную озадаченность в её глазах: наполовину смущённую, наполовину… многообещающую. Боже, он не заслуживает, чтобы на него так смотрели… Но, чёрт побери, пусть она продолжает. — И ещё желательно, чтобы мир при этом перестал саморазрушаться, — добавил он, скользя ладонью по её спине, обводя кончиками пальцев светлые полосы шрамов, тянущиеся от плеча до самого запястья. — Первое условие я смогу обеспечить. Со вторым сложнее. Но это ведь не значит, что не стоит и пробовать, хм? — О, так значит, теперь ты всё-таки собираешься остановить Геенну? — Её смех, мягкий и тёплый, прокатился вибрацией по его коже. — Я собираюсь продолжать исследования. Если Геенна намерена этому препятствовать — тем хуже для неё, — он фыркнул с наигранным высокомерием. — И, предвосхищая твой возможный следующий вопрос: нет, я не в порядке. Я в полном хаосе. Но это ничего не меняет. Даже если для нас предуготовано печальное окончание — я найду ответы о том, каким было наше начало. И каким может быть будущее, если предположить, что эту машину конца света получится остановить или обмануть. Я узнаю это. Чего бы мне это ни стоило. А если вдруг в процессе этой работы мы наткнёмся не только на Саулота, но ещё и на Каина — просто напомни мне, чтобы я не начал доказывать ему, будто он — всего лишь аллегория. — Обещаю, — вновь негромко хохотнула Линнея. Легонько коснулась пальцами его щеки — аккуратно, почти вопросительно, будто проверяя, в самом ли деле у неё теперь есть на это право. Беккет поймал её ладонь и тронул пальцы губами. Ещё как есть. Он позволил себе ещё несколько секунд этого блаженного бездействия, прежде чем его взгляд скользнул вверх, к вентиляционной решётке. Призрачное сияние над их головами начало едва заметно менять оттенок: луна уходила, уступая место мглистому предрассветному мареву. — Ну а сейчас, как бы мне ни импонировала мысль провести остаток вечности на этих живописных досках, — он на мгновение стиснул её ладонь крепче, — боюсь, у вращения Земли на этот счёт свои соображения. Ночь подходит к концу, а я получил уже достаточно загара на сегодня. Он медленно отстранился и помог Линнее подняться. Собрав разбросанные и всё ещё чуть влажные вещи, они оделись и покинули помост, ставший местом их столь внезапной… остановки. Когда они дошли до конца зала, туда, где проход разветвлялся на три одинаковых тоннеля, Беккет уверенно выбрал правый, ощутив лёгкое дуновение сквозняка из его глубины. — Как ты думаешь, что именно произошло в том зале с кровавым механизмом? — заговорила Линнея, когда они рука об руку шли по тёмному коридору. — И почему именно в тот момент? — Не хотелось бы переоценивать нашу значимость, но, судя по тому, что именно наше присутствие спровоцировало этот ад, я бы предположил, что нас пытались… убрать? — Беккет чуть пожал плечами. — Если Саулот может влиять на тремеров, связав их в единую сеть, весьма вероятно, что он может в каком-то смысле и видеть их глазами. Он увидел нас, и ему не понравилось, что кто-то узнал о его планах. — Но в то же время — Штраус позволил нам это увидеть, — Линнея задумчиво нахмурилась. — Хотел, чтобы мы узнали правду. — Мы не знаем, чего он на самом деле хотел. — Беккет с сомнением покачал головой. — Да, он вёл исследования и следил за процессом. Возможно, он ещё не оказался под влиянием. Или, напротив, заманил нас туда, надеясь уничтожить. Ты ведь сама видела письма: тот, чьим разумом управляют, не осознаёт этого. Его следует опасаться. В свете последней информации — ни одному из Тремер не стоит доверять. — Пока Саулот жив. — Пока? Ты всерьёз веришь, что можно уничтожить допотопное чудовище, которое пережило даже диаблери? — он хмыкнул, но в тоне его не было настоящей насмешки: мысль о том, что Геенна — это лишь сложная конструкция, которая рассыплется, если выбить из-под неё опору, была до наивного заманчивой, но тем не менее не лишённой смысла. — Не пережило, а явно спланировало! — Линнея веско подняла палец вверх. — Ты ведь и сам высказывал такое предположение. Возможно, теперь фактор внезапности повысит наши шансы? — Твой оптимизм очарователен, — Беккет усмехнулся. — Но так уж вышло, что твоя голова нравится мне исключительно прикреплённой к телу, и мне крайне не хотелось бы допустить, чтобы какой-нибудь допотопный монстр мимоходом оторвал её. И даже если предположить, что обитатель саркофага находится в торпоре и не разорвёт в клочки любого, кто рискнёт приподнять крышку, — добраться до него, не сдвинув этой самой крышки, невозможно. И что, если именно открытие запустит необратимую реакцию, как предполагали Тремер? — Тремер не пришли к однозначному выводу, — напомнила Линнея. — Но у них ведь не было доступа к самому саркофагу. А у нас он есть. — В комплекте с иммуно-резистентным к здравому смыслу князем, которому в любой момент могут наскучить наши научные изыскания, — уничижительно фыркнул Беккет. — А разбитый при помощи отбойного молотка саркофаг, как я сильно подозреваю, может сработать ничуть не хуже, чем открытый цивилизованным способом. — Если не брать в расчёт вероятность, что он уже был открыт, — Линнея чуть прикусила губу, сосредоточенно нахмурившись. — Возможно, стоит поговорить со Штраусом. Мне в любом случае придётся встречаться с ним, чтобы он дал мне информацию о Шабаше для князя. И мы всё ещё не знаем, где ключ. А учитывая, что тремеры пытаются предотвратить открытие саркофага, возможно, именно они и причастны к его исчезновению? — Я более чем уверен в этом, — Беккет чуть посторонился, помогая Линнее обойти проломанную ржавую решётку в полу. Дуновение сквозняка становилось всё более ощутимым, воздух стал чуть заметно теплее: почти неразличимый подъём тоннеля понемногу вёл их выше, явно приближая к поверхности. — Но ты не пойдёшь к нему одна. Ещё неизвестно, как он отреагирует на стихийные изменения, устроенные нами в его лаборатории. — Мне придётся, — Линнея покачала головой. — Я не смогу явиться к князю прежде, чем дам ему отчёт по Шабашу. А у нас, думаю, не так много времени, чтобы продолжать проверять его терпение на прочность. — Я надеюсь, ради этого отчёта ты не собираешься и в самом деле соваться к Шабашу? — Беккет выразительно поднял бровь. — Разумеется нет. Но тогда… — ЛаКруа я возьму на себя. Буду удерживать его от чересчур радикальных шагов в отношении столь бесценного археологического экспоната. Заодно буду искать всю возможную информацию по своим источникам, — он поймал её взгляд. — Если Тремер правы в своих расчётах, то у Геенны есть своя система, есть алгоритм, как у математического уравнения. И это будет значить, что ты была права тоже: знамения Геенны — это инструкции, указывающие на поломку. И если так… — Он нашёл её руку в темноте и мягко сжал, вкладывая в этот жест всю свою благодарность за то, что его голос вновь звучит уверенно, произнося: — Мы найдём уязвимость в этой системе. И выведем её из строя. Её пальцы накрепко переплелись с его, давая незримую опору. Исцеляя мятущуюся в сомнениях душу: может, не полностью — некоторые раны слишком глубоки, чтобы исчезнуть в одночасье, — но достаточно, чтобы не сломаться. И это не было ответом на главный вопрос его жизни. Не было концом поискам. Но это было тем, ради чего стоило продолжать.