4. Понедельник — день тяжелый.

       Ваня снова попытался открыть глаза. После наркоза сделать это было особо сложно. Пару раз он уже так просыпался, но усталость брала верх, поэтому ничего не оставалось, как опять уснуть. Однако на сей раз разлепить веки всё же получилось. Не без труда, конечно.           Больничный белый свет потолочной лампы неприятно ударил по привыкшим к темноте глазам. Ваня зажмурился. Уставшее сознание обрадовалось, понадеялось, что можно снова провалиться в сон, но Барашкин сдержался. Не хотелось уснуть ещё на несколько часов… а часов ли? Сколько он тут уже лежал? Нельзя так.           Ваня чуть дёрнулся, вдохнул, но выдохнуть не смог, скривившись от боли. Грудь неприятно закололо. От дыхания её словно разрывало на куски.           — Ванечка… — вдруг позвал со стороны знакомый нежный голос. Ваня осторожно  повернул голову и приоткрыл глаза, растерянно поморгав. Рядом с кроватью сидела мама. Она грустно улыбнулась и взяла его за руку, погладив пальцами тыльную сторону ладони. — Как ты?          Ваня хотел бы ответить, да только слова в горле застряли. Даже говорить, судя по тому, как напряжённо сдавило всё внутри, было бы больно.           Улыбка исчезала с маминого лица, и Барашкин понял, что это было связано с его убитым видом.           В палату зашёл отец. Выглядел он весьма уставшим и каким-то взволнованным. Он подошёл к кровати, встав позади жены и положив руки ей на плечи. В глазах его застыла печаль.           — Проснулся, сын? — Тихо спросил он.           Ваня слегка кивнул.           — Ну вот и славно. Значит, скоро всё хорошо будет.           — Может, тебе водички принести? — Поинтересовалась мама.           — Н… не… — еле выдавил из себя Ванька.           Больно.           — Тихо-тихо… — прошептала мама. — Не напрягайся пока.           Ваня вдруг почувствовал себя до ужаса беспомощным и слабым. Слова папы дали обратный эффект: в едва пробудившейся ото сна голове зародилась мысль о том, что дорога в большой спорт отныне закрыта. Навсегда. Сгорело то, на что ушли годы усердной и тяжёлой работы. Стало больно не только физически.           Глаза предательски защипало. Ваня держался, как мог, но слёзы всё равно покатились по его щекам. Он всхлипнул, и это маленькое действие отозвалось острой болью в груди.           — Ванечка, ну чего ты… — мама припала губами к его ладони, ласково погладила по плечу.           — Сынок, — отец осторожно присел на край больничной койки, — не расстраивайся раньше времени. Тебе важно сейчас отдохнуть. Об остальном потом подумаешь. К тому же, через пару дней друзей можно будет пригласить.          Ваня рвано выдохнул. Слова родителей помогли ему немного успокоиться, однако на душе всё равно скребли кошки. 

***

         — Я думаю, что в хоккее главное — слаженная командная игра, взаимопонимание и поддержка, — честно признаётся Барашкин в одном из интервью.           — Я думаю, что в хоккее главное — забить как можно больше голов в ворота соперника. Любой ценой, — фыркает Сиякин в ответ на вопрос журналиста.            Они слишком разные. Это бесит.           Рому вообще бесит абсолютно всё в Барашкине. Слишком правильный, прилизанный, добрый. Аж врезать хочется. И ведь дело частенько до драки доходит. Ваня дерётся, хоть и не очень хочет. А Рома, внутренне ликуя, наблюдает за появлением синяков и ссадин на идеальном лице и за тем, как аккуратная причёска превращается в растрёпанное нечто.           А чего он, Рома, привязался-то так к этому Барашкину? Ни на льду, ни в школе покоя не даёт. Потому что этот самый Барашкин, будь он неладен, сам его провоцирует. Просто потому что он такой есть.          Ваня-Ванечка-Ванюша-Ваниш…         Чем чаще Рома обращает на него внимание, тем больше бесится и тем сильнее его тянет к Барашкину. Только он даже не может определиться, в каком плане.           — Ты меня настолько сильно ненавидишь? — Тихо спрашивает Ваня.           Обстановка резко сменяется. Сиякин не понимает, где они стоят. Но Барашкин выглядит каким-то помятым, уставшим.           — Я… — слова застревают в горле. Роме впервые не хочется при нём язвить, не хочется задеть. Он смотрит растерянно, не понимая, как лучше ответить.           Барашкин вдруг бледнеет. Но по-прежнему улыбается. Дурак.           Даже одна его грёбанная улыбка вызывает множество противоречивых чувств.           — Ром, ну скажи, — просит Ваня, приблизившись к нему. А сам вдруг начинает задыхаться, широко открывая рот и пытаясь вдохнуть. Сгибается пополам, падая на пол.           Рома отступает.           — Ром, скажи! — Доносится отовсюду, и Сиякин замирает на месте, уши руками закрывает, жмурится. Невыносимо.           — Нет! — Удаётся выкрикнуть ему.           Шум стихает.           Рома обнаруживает себя посреди катка. Почему-то он на коньках и с клюшкой в руках, но в пижаме. А где-то вдалеке, у ограждения, сидит Барашкин. Вокруг него суетится его команда.           — Ну что ты наделал! — Всплёскивает руками Глебов.           — Кошмар… — выдыхает Хитрюк.           — Рома, перебор, — замечает Тарас.           Сиякин подъезжает к «Вымпелам». А у Барашкина все рёбра наружу. Из груди торчат. И глаза грустные-грустные, взгляд безжизненный. Страшно. Руки начинают дрожать. Не может быть! Это же был лёгкий толчок! И где вообще скорая?           — Уйди! — Отталкивают застывшего Рому Синие. Тот поскальзывается, падает спиной вперёд и проваливается во тьму…          Рома подскочил на кровати в холодном поту. Давно его мозг не играл с ним настолько злую шутку. Вот уж начало недели. Еле-еле отдышавшись, Сиякин ткнул пальцем в лежавший на тумбочке телефон. Тот зажёгся, показав время.           Шесть утра. На десять минут раньше проснулся.           Заранее отключив будильник, Рома поднялся с кровати и зашагал в ванную. Он долго стоял перед зеркалом, пялясь на своё отражение и безынициативно водя щёткой по зубам. Воскресенье пролетело незаметно. Ромка даже не мог вспомнить, чем он занимался помимо самобичевания и попыток забыться с помощью отцовского пива.           «Понедельник — день тяжёлый», — мысленно проговорил он, рассматривая синяки под глазами. Комета проскользнула в ванную через приоткрытую дверь. Потянувшись и зевнув, она подошла к ноге хозяина, встала на задние лапы и принялась точить об неё когти. Не очень сильно, конечно, как могла бы, но было довольно больно. До крови кожу расцарапала, вот только Роме было плевать.           Отец встал ближе к семи. Как раз тогда, когда Рома приготовился выходить.           — Что-то ты сегодня рано, — заметил Виктор, посмотрев на часы. — Поел хоть?           — Не хочу.           Мужчина удивлённо вскинул брови. Не похоже это было на его сына. Чтобы тот и не поел… Где такое видано вообще?           — Всё, я пошёл, — Рома закинул на плечо рюкзак и вышел из квартиры.           — Удачи тебе… — не очень уверенно проговорил на прощание отец. Столь рано сын тоже никогда не уходил. Обычно его приходилось выгонять из дома пинками под зад, а тут…           Впрочем, своего ребёнка Виктор понимал. Непростое время.           Рома возненавидел этот понедельник ещё больше, как только переступил порог школы. Во-первых, к нему сразу пристали ребята из школьной газеты с расспросами о прошедшем матче.          — Как Вы оцениваете позавчерашнюю игру? Не омрачает ли победу произошедшее? Вы уже говорили с Барашкиным? — Закидывали они вопросами, не давая Сиякину прохода.           — Народ, он очень занят, — позади Ромы неожиданно возник Лёва. Приобняв товарища за плечи, он вывел его из толпы. Вместе парни скрылись в туалете. — Пиздец они приставучие стали, — Глебов закрыл дверь и упёр руки в бока.           — Спасибо, — Рома сел на подоконник, опустив голову. В коридоре он заметил «Вымпелов». Их взгляды, полные неодобрения и презрения, Метеор чувствовал на себе до сих пор.           — Да всегда не за что, — Лёва устроился рядом с ним. — Ты сегодня рано.           — Ты тоже.           — Да у меня бессонница началась просто. Выхода особого нет.           — А у тебя она с чего вдруг появилась?           — Да бля, вот лежу и думаю: вдруг ты от горя сдохнешь. Кому мне кружочки из ментовки потом присылать? Хитрюку, что ли?           — Разнообразие не помешает… слушай, Лёв, — Рома с мольбой посмотрел на товарища. — А можешь у «Вымпелов» спросить насчёт Барашкина?           — А? — Из-за маски (её вратарь «Метеоров» не снимал даже дома) не совсем было ясно, что за эмоции на лице у Глебова, но глаза выдавали удивление.           — Ну, меня они даже видеть не хотят… есть такое ощущение, да. А вот ты бы мог поинтересоваться. Ну, типо, когда часы посещения, все дела.           — О, как, — хмыкнул Лёва. — Ладно. Будет сделано, капитан.           — Заранее спасибо.           — Бушь жваку? — Как же Глебов любил сокращать слова.           — Давай.           Они просидели в школьном туалете все полчаса, болтая на отвлеченные темы друг с другом или с людьми, которые иногда заходили к ним. Встали только тогда, когда прозвенел первый звонок.           Класс был полон. Почти. Но большинство было на месте. Хитрюк дожидался товарищей на последней парте, изредка искоса поглядывая на Палкина и Ёлкина, обсуждавших что-то возле доски.           А Рома снова проклял понедельник, потому что первым уроком сегодня было ОБЖ. А потом проклял ещё раз, так как учитель не нашел темы лучше, как оказание первой помощи утопающим.           Сиякин чуть не взвыл на демонстрации массажа сердца. Нет, со стороны это выглядело, конечно, интересно и даже круто, но когда учитель заикнулся о том, что, если переусердствовать, можно сломать человеку рёбра и продавить грудную клетку, Рому начало тошнить.           С трудом он дотянул до перемены. Выйдя в коридор, ему наконец удалось сделать нормальный глоток воздуха.           — Лёв, «Вымпелы», — Рома указал на собравшихся у окна Синих.           — Щас всё будет, — пообещал Глебов.           Затянув потуже лямки маски и сунув руки в карманы кофты, он направился в сторону команды-соперника.           — Привет, ребят, — «Вымпелы» сразу обратили на него внимание.           — Привет, — первым подал голос Гена.           — Это… от лица всех «Метеоров» ещё раз хочу принести соболезнования…           — Рановато. Никто не умер, — заметил Гоша.            — Всё равно вы лишились на время своего товарища… не очень красиво получилось, — продолжил Глебов.           — Скажи «спасибо» Роме, — фыркнул Гена.           — Он сожалеет, — напряжённо проговорил Лев.           — Мы знаем, — Стёпа Прыгунков сложил руки на груди. — Он общий чат вчера просто засрал своими извинениями. Только это пока мало что меняет.           — Как там Барашкин-то? — Поспешил сменить тему Глебов. — Вы у него были?          — Не пускают пока, — вздохнул Гоша Ёлкин. — Сказали, что ещё пару дней нужно подождать.           — Понятно. Просто мы бы тоже пришли. Поддержали бы.           «Вымпелы» были удивлены. Они переглянулись, затем снова посмотрели на Льва. Возражать не стали.           — Ладно, приходите, — махнул рукой Стёпа.           — Ой, спасибо, — хмыкнул Лёва. — А Ванька на связь вышел-то? Или молчит?           — Молчит, — вздохнул Гена. — Пока всё через тренера узнаём. Вроде Ване ничего не удалили — уже хорошо. Ждём, когда сам обо всём расскажет.           — Ясно-понятно. Скорейшего выздоровления ему.           — Передадим, — кивнули «Вымпелы».           Лёва попрощался с ними и вернулся к Роме.           — Ну как? — Взволнованно поинтересовался тот.           — Всё хорошо, — пожал плечами Глебов.          — Можешь быть менее равнодушным, а? — Сиякин потряс его за плечи. — «Всё хорошо» вообще не катит!           — Да в порядке твой Барашкин. Просто пока восстанавливается. Через несколько дней можно будет к нему заглянуть. Пойдёшь?           Рома закусил губу.           — О, парни, здорóво, — поприветствовал Лёва подошедших Петю и Тараса.           — Ну вы даёте! — Возмутился Хитрюк. — Какая мы после этого команда, если вы нас игнорируете?          — Мы не игнорируем, — спокойно заметил Глебов. — Просто Рома страдает.           Сиякин недовольно посмотрел на вратаря, а затем отвесил ему не хилый такой подзатыльник.