Ёлки-иголки

***

      Машина плавно скользила по извилистой лесной дороге, фары охватывали из темноты лишь узкий коридор пространства — стволы сосен, мелькающие как частокол, колеблющиеся под ветром кусты, а иногда — отблеск глаз какого-то ночного зверька. Тьма за окном казалась почти физической, густой, как сажа. Лес в этих местах поглощал свет с ненасытностью живого существа — днём солнечные лучи с трудом пробивались сквозь кроны, а ночью и вовсе сдавались без боя. Спидометр показывал ровно шестьдесят километров в час — не быстрее, иначе можно было не успеть среагировать на внезапный поворот или выскочившего на дорогу зайца.       Пальцы Харриса постукивали по рулю в такт играющей по радио классике — негромкое, переливающееся, как лунный свет. Но мысли его были далеко от музыки. Сегодняшний день. Вчерашний. Упрямый, шипастый пациент с глазами, полными одновременно и надеждой, и глухой обороны. Дейвисон. Джон сжал руль чуть сильнее. Он старался — подбирал слова, давал пространство, даже эти дурацкие мелки принёс. А в ответ? «Я вам не доверяю». Фраза резанула не столько самим фактом, сколько тем, как она была сказана — с какой-то обречённой прямотой, будто это аксиома, не требующая доказательств. Он не мог спорить с этим парнем. Причина лежала на поверхности — прозрачная, как стекло, и простая, как детская головоломка, которую даже решать не нужно. Его предавали. Раз за разом. Выбивали из-под ног опору, оставляя лишь зыбкий песок недоверия. Каждый раз, когда он хоть на секунду опускал щиты, жизнь подсовывала ему нового «специалиста», который потом с лёгкостью вонзал нож в спину.       Разве после такого можно вот так запросто взять и довериться человеку, которого знаешь всего несколько суток? Ничуть. Ни на грамм. Даже если этот кто-то сидит напротив, смотрит выцветшими, будто выгоревшими на солнце, глазами и делает вид, что ему можно верить. Дейви осознавал это. Слишком хорошо осознавал. И одновременно ненавидел своё понимание. Потому что работа с такими, как Лололошка, — это не просто стандартные приёмы и прописанные методики. Это бесконечные попытки разбить панцирь, который пациент годами лепил из страха, боли и разочарований. Это месяцы сеансов, на которых тот либо молчит, как могила, либо лжёт так виртуозно, что сам начинает верить в собственную ложь.       Дейвисон... он просто изувечен. Искорёжен. Раны, невидимые глазу, явно глубже, чем можно предположить. Джон ловил себя на том, что представлял, через что мог пройти этот парень, и по коже бежали мурашки. Однако, сегодня был прогресс. Прорыв. №993 наконец выдавил из себя правду: галлюцинации. Глаза. Джон почувствовал знакомый холодок азарта. Это было... интересно. Очень. Этот пациент не выходил у него из головы. Загадка с глазами – лишь первый слой, который удалось приподнять. Но оставалось ещё столько неразгаданного: голоса; кошмары, разрывающие сознание на части. С кошмарами, впрочем, всё было более-менее ясно. Сертралин. Препарат, который Лололошке прописывали ранее, мог давать такие побочные эффекты — яркие, почти кинематографичные сны, граничащие с галлюцинациями. Джон мысленно прокручивал список возможных последствий: тревожность, деперсонализация, ночные ужасы... но что, если дело не только в этом? В бланке значился только сертралин, но кто знал, чем ещё могли пичкать юношу? Антипсихотики? Транквилизаторы? Может, вообще что-то из разряда «экспериментальной терапии»? Лололошка не из тех, кто легко раскрывает карты, и прошлые врачи явно не стремились вникать в его состояние глубже поверхностного диагноза.       Вечерняя беседа, прошедшая не на прогулке, а в полумраке палаты, приоткрыла новые грани. Лололошка, сонный и апатичный, отказался выходить, зато нехотя выдал несколько обрывочных воспоминаний из прошлого, так и ответил на некоторые скромные вопросы. Каждый фрагмент — как кусочек мозаики, который Харрис осторожно складывал в общую картину. А ещё... ещё он накануне уволил двух медсестёр. Тех самых, что позволяли себе откровенное хамство и — если называть вещи своими именами — психологическое и физическое насилие в отношении Лошки.

***

      Как и предполагалось, уже через час дрожащие от страха сотрудницы стояли в его кабинете. — Просветите меня, — голос Джона был ледяным, пальцы методично выстукивали ритм по полированной поверхности стола. — На основании какого клинического протокола вы санкционировали применение агрессии в отношении пациента?       Петрова, та самая брюнетка, что молча наблюдала, как Громова чуть ли не швырнула синеглазого в палату, теперь так же молчала, опустив взгляд. Её дородная напарница тоже не находила слов. Джон позволил паузе затянуться, наслаждаясь их дискомфортом, прежде чем продолжить: — Вы действительно считаете подобное анормативное поведение в трудовой сфере допустимым? — голова слегка наклонилась, бровь изогнулась в язвительной насмешке. — Интересно, как бы вы отреагировали, окажись на месте пациента? Или, скажем, если бы я позволил себе аналогичную поведенческую модель в ваш адрес?       Громова толкнула подругу локтем – этот жалкий жест не ускользнул от его наблюдательного взгляда. Что, пытается перевести стрелки? Забавно. И подло. Петрова нехотя пробормотала: — Было бы неприятно... — её глаза отчаянно бегали по комнате, избегая встречи с его взглядом. Но Джону нужен был ответ не от неё. — Громова, — его голос прозвучал как хлопок двери морга. — Вы планируете затягивать этот диалог до завтрашнего обхода? — пальцы сплелись в чёткий «замок», локти легли на стол. Холодная театральная пауза. — Петрова, вы свободны. У вас тридцать минут на сборы, — он кивнул в сторону двери, даже не удостоив её дополнительным взглядом. Врач прекрасно видел, как дрогнули ресницы у оставшейся сотрудницы. Теперь она осталась один на один с тем, чего боялась больше всего — с собственной ответственностью.       Губы девушки дрогнули, но вместо внятных объяснений из её рта вырвался лишь бессвязный лепет. Джон сохранял спокойствие — его терпение в подобных ситуациях было безграничным, как у хищника, наблюдающего за трепыханием добычи. Взгляд за очками безжалостно фиксировал каждую её микрореакцию: дрожание век, нервное подёргивание уголка рта, предательскую игру сосудов на шее. Минута напряжённого молчания — и терпение медсестры лопнуло: — Да взбесил он меня, и в-всё! — её голос сорвался на визгливую ноту. — Почему я должна терпеть пренебрежение от пациента!? Он мне х-хамил!       Джон едва заметно передёрнул плечами. Этот внезапный эмоциональный всплеск, эта истерика... отвратительное двуличие. Всего минуту назад она толкала подругу под удар, а теперь разыгрывала оскорблённую невинность. — Взбесил? Хамил? — он произнёс это с преувеличенной задумчивостью, медленно снимая очки и протирая линзы халатом. — Любопытно... Дейвисон, который на сеансах с трудом выдавливает из себя больше трёх слов подряд? Который избегает даже случайного зрительного контакта? — его губы изогнулись в ядовито-саркастичной дуге. — Верю, верю... как и в то, что наши санитары практикуют балет по выходным.       Бывшая сотрудница замерла, осознав провал своей лжи. Её пальцы судорожно сжали край белого халата, выдав внутреннюю панику. Джон тем временем уже доставал из ящика заявление об увольнении, с лёгкостью заполняя пустые графы изящным врачебным почерком. — Ваши фантазии, Громова, могли бы украсить сборник психиатрических кейсов, — он протянул ей документ. — Но, к сожалению, не имеют ничего общего с реальностью.

***

      Мысли о вчерашнем разговоре с медсестрой оборвались резко, как перерезанная нить. Перед машиной внезапно выскочила косуля с двумя пятнистыми детёнышами – он успел ударить по тормозам в последний момент, чувствуя, как резина скрипит по асфальту. «Блять...» — руки рефлекторно сжали руль, пока сердце глухо стучало где-то в горле. Если бы он продолжил витать в воспоминаниях — о том, как медсестра хлопнула дверью, как потом пил виски с Солусом, как оправдывался перед Сайриссой за позднее возвращение и извинялся, — то сейчас здесь был бы искалеченный капот, а на дороге — трупы животных. Но не в этот раз. Джон выдохнул, включил аварийку и вышел на несколько минут, чтобы проверить, не пострадала ли машина. Косули уже исчезли в чаще, будто их и не было. — «Знак?» — мелькнуло в голове. Но он тут же отогнал эту мысль. Суеверия — это для тех, кто верит в сказки. Он предпочитал факты. Завёл двигатель и двинулся дальше. Дом был уже близко.       Машина мягко тронулась, и через пару десятков метров он уже заворачивал на знакомую грунтовку, ведущую к дому. Тормознул, выключил зажигание — тишина. Резко свежий лесной воздух с примесью хвои и влажной земли ударил в лёгкие. Как холодный душ после долгого дня. Последние обрывки воспоминаний о больнице наконец отпустили. «Зато прогресс есть.» — подумал он, доставая ключи. Лололошка сегодня вечером говорил больше обычного. Не то чтобы потоком сознания, но уже не односложными ответами. Маленькая победа, но победа. Дверь скрипнула, и его встретил знакомый травяной аромат — мята, крапива, что-то сладковато-цветочное. Сайрисса снова колдовала со своими сборами. Не то чтобы это раздражало, но... надоедало. Постепенно. Особенно эта едкая мятная нотка, въедливая, как назойливая муха.       Она не была какой-то деревенской знахаркой, вешающей пучки трав от сглаза. Нет. У неё был целый кабинет на втором этаже — аккуратные стеллажи с сушёными растениями, стеклянные банки, этикетки. Почти лаборатория. Ему даже нравилось это... когда-то. Сейчас он просто прошёл мимо, даже не заглядывая туда. Тихие шаги на втором этаже, лёгкий скрип половиц под чьим-то весом — Сайрисса явно была где-то там, наверху. Он не стал кричать, лишь сухо бросил в пространство: — Я дома.       Голос прозвучал глухо, будто застрял где-то между усталостью и безразличием. Скинул халат — белый, слегка помятый после долгого дня, — осторожно повесил его на крючок у двери. Пальцы привычным движением поправили складки ткани, будто даже в этом жесте была какая-то автоматическая педантичность. Обувь встала ровно рядом, подставленная под полку, как будто и она должна была соблюдать порядок. Дальше — душ. Он вошёл в ванную комнату, щёлкнул выключателем. Свет холодных ламп отразился в зеркале, выхватывая его уставшее лицо: тени под глазами; чуть напряжённую линию губ. Очки, снятые с переносицы, легли на полку с едва слышным стуком. Раздевался не спеша. Светлая рубашка, оранжевый галстук, белые брюки — всё аккуратно сложено на стул. Он не мог позволить себе выглядеть неряшливо. Никогда. Первое впечатление — это броня, и он годами оттачивал её до блеска.       Сложные термины, холодноватая вежливость, расчётливые паузы — с коллегами, с пациентами, с незнакомцами. Это работало. Но с близкими... Сайрисса. Саймон. С ними не нужно было играть роль. Можно было просто быть. А ещё... №993. Почему он снова о нём думает? Мысли должны крутиться вокруг жены. «Любимой» жены. Или уже нелюбимой? «Саша бы точно уже вцепилась в меня, как собака в кость», — подумал Дейви. Если бы сестра услышала его мысли о Сайриссе, она бы тут же закатила глаза и отчитала его за самокопание. «Ты себя накручиваешь, Джон. Как всегда. Перестань выдумывать проблемы там, где их нет!». Но разве это выдумка? Он чувствовал себя... фальшиво. Говорил «люблю», но слова будто застревали где-то в горле, не долетая до сердца. Обнимал её, но без того тёплого трепета. Целовал — по привычке, а не от желания. И самое противное — он не мог это исправить. Сайрисса была ему дорога. Но... — «Пока всё останется как есть», — решил он. Вода текла по телу, смывая пену, но не внутреннее напряжение. Джон не любил затягивать с такими вещами — шампунь вспенился быстро, пальцы механически прошлись по прядям, вымывая следы рабочего дня. Тело — подтянутое, без лишнего жира, рельеф мышц, проступающий под кожей. Он следил за собой. Спортзал по выходным, иногда домашние тренировки, когда не хватало времени или просто не хотелось никуда ехать.       Вены на руках вздувались после нагрузок, и он ловил на себе восхищённые взгляды женщин. «Напрягает.» — всплывает в черепной коробке, пока вытирается полотенцем. Не то чтобы ему не нравилось внимание. Просто... — Джон! Ты где? — голос Сайриссы, обычно такой мягкий и обаятельный, сейчас резал воздух с непривычной резкостью. Он закатил глаза, но ответил через силу: — В ванной, — слова вышли сухими, будто выжатыми из себя. Ему не хотелось этого разговора — не хотелось вообще ничего, кроме тишины и одиночества. Но социальные условности, как кандалы, тянули его вперёд. Перед выходом накинул на бёдра полотенце — белое, чуть жёсткое от стирок. Зевок предательски выдал его усталость, но он даже не пытался его скрыть.       Игнорировать — невежливо, — автоматически пронеслось в голове. Ноги понесли его к кухне сами, будто против воли. И вот она. Сайрисса стояла у стола, в руках — небольшой букет, аккуратно собранный из полевых цветов и каких-то трав. Положила его на стол осторожно, будто это было что-то хрупкое. — Я хочу серьёзно поговорить, — её лицо изменилось. Обычно спокойное, мягкое, сейчас оно было напряжённым. Губы слегка подрагивали, брови сведены — не злостью, а чем-то другим. «Не похоже на неё», — мелькнуло у него. Она сделала глубокий вдох, потом выдох — намеренно медленный, будто собиралась с мыслями. Глаза, обычно тёплые, сейчас смотрели прямо в него. — О чём? Я слушаю, — его голос прозвучал глухо. Он прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки. Мог бы догадаться, о чём пойдёт речь. Но не хотел. В груди зашевелилось что-то холодное и тяжёлое. «Плохое предчувствие», — констатировал Харрис про себя. Тишина. Густая, давящая, как одеяло, под которым нечем дышать. Потом она заговорила — медленно, будто каждое слово давалось с усилием: — В последнее время... ты стал другим, — её голос дрогнул, но она продолжила, уже быстрее: — Ты задерживаешься на работе. Перестал первым обнимать м-меня. Даже... даже отворачиваешься, когда я пытаюсь поцеловать тебя, — пауза. Глубже вдох. — Джон, ты... ты даже отказываешься от близости, — губы её дрогнули. — Ты стал холодным. Ледяным. Будто я... б-будто я просто мебель в этом доме, — она выпалила это на одном дыхании, а потом резко сжала кулаки, впиваясь взглядом в его глаза. — Ты вообще ещё любишь меня? — голос сорвался на шёпот. — Ты придумываешь сто причин, лишь бы не быть рядом... уезжаешь раньше, приходишь позже... Даже дома — молчишь, утыкаешься в телефон, засыпаешь, не спросив, к-как я...       Она замолчала, сглотнув ком в горле. И в этот момент он увидел — действительно увидел — как изменилось её лицо. Не просто расстроилось — потускнело. Как букет, который она только что положила на стол. Яркий, свежий и обречённый увядать. Тишина затянулась. Он стоял, ощущая, как её слова повисают в воздухе, будто тяжёлые капли перед грозой. Его взгляд скользил по её лицу — по морщинкам у глаз, по дрожащим губам. Сердце сжалось. Но не так, как раньше. Не так сильно. — Всё нормально, — наконец выдавил он. Голос звучал плоским, безжизненным, будто запись на автоответчике. — Я просто устал. Сайрисса скривилась, словно от боли. — Устал? — её голос дрогнул, а потом резко сорвался вверх. — Ты всегда устаёшь, Джон! — её пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Почему я должна терпеть это? Скажи мне! От чего ты можешь устать? Не от работы точно, раз пропадаешь там сутками! — слова супруги били, как молотком. — Признайся, что я тебе безразлична! Джон моргнул, поражённый. В груди что-то зажглось — горячее, колючее. — Что ты несёшь? — его голос стал резче, жёстче. — Хватит нести чушь, — он не хотел ссоры. Но и не хотел этого разговора. Не хотел её слез. Не хотел её боли. — Хватит, Крапивка, — последние слова прозвучали твёрже, чем он планировал. Он должен был контролировать эмоции. Всегда. Но сейчас... что-то рвалось наружу. — Я, сука, не перестану! — её голос перешёл на крик. Слезы, которые она так долго сдерживала, теперь текли по щекам, оставляя блестящие дорожки. — Джон, я правда... очень сильно устала, — руки дрожали. Глаза, обычно такие яркие, сейчас казались потухшими. — Я просто хочу понять, что с тобой! Хочу, чтобы всё было как раньше!       Он стоял, ощущая, как её слова впиваются в кожу, как иголки. «Низко», — подумал он. Но жалость, которая должна была прийти, так и не появилась. Вместо неё — тяжесть. Будто кто-то положил ему на плечи гирю, и она давит, давит, не давая вздохнуть. — Этого хочешь ты, — произнёс главврач наконец. Голос был глухим, но твёрдым. Он хотел уйти. Просто развернуться и уйти. Но тело не слушалось. — ...Что? — она смотрела на него так, будто видела впервые. Глаза — широкие, полные непонимания. Взгляд блондинки жёг его кожу. — Блять... ответь на один, единственный вопрос... ты меня любишь или нет? — воздух между ними застыл.

Нет.

***

      Утро встретило его серым светом и тяжестью в веках. Он провёл ночь в странном полусне, где образ Сайриссы с её последним вопросом смешивался с тенями. Кофе, который обычно бодрил, сегодня казался просто горькой жижей. Он пил его механически, чувствуя, как напиток обжигает язык, но не приносит желанного пробуждения. Машина. Дорога. Знакомые повороты. Всё, как всегда — и в то же время совсем не так. Он ехал на работу, но мысли оставались там, в спальне, где он оставил Сайриссу среди смятых простынь и невысказанных обид.

«Ты меня любишь или нет?»

      Вопрос висел в воздухе, как неразорвавшийся снаряд. Он не ответил. Не смог. И теперь это «не смог» грызло его изнутри, как крыса, запертая в клетке рёбер. Логика подсказывала: нет, не любит. Чувства... чувства были похожи на грязное стекло — всё видно, но ничего не разобрать. Он знал одно — так жить нельзя. Мучить её — подло. Мучить себя — глупо. Но что делать, если ты застрял где-то посередине? Машина встала на привычное место будто сама — он даже не заметил, как руки сами выполнили все нужные движения. Взгляд скользнул по часам: 9:17. Опоздание. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Он шёл к входу, сжимая ключи от машины так, что металл впивался в ладонь. Под рёбрами — противная, липкая пустота, будто кто-то выскоблил всё содержимое, оставив только тошнотворное послевкусие вчерашнего. На пороге больницы Брэндон-охранник клевал носом, едва держась на ногах. У регистратуры Карл и Чед вели свою вечную болтовню — сегодня, судя по довольным рожам, обсуждали кого-то из медсестёр. — ...А у неё тогда такие глаза были, — фыркал долговязый парень, размахивая руками. Джон прошёл мимо, лишь кивнув. Не сегодня. Сегодня он не вынесет ни их тупых шуток, ни притворного: «Доброе утро, Харрис».       Коридор больницы встретил его стерильным светом и запахом хлорки. Здесь, среди белых стен и чётких графиков, всё было просто. Здесь он знал, что делать. Только он ступил на третий этаж, как перед ним возник Дилан — взъерошенный, с тенью беспокойства в глазах, прислонившийся к стене возле палаты №993. Увидев Харриса, парень резко оттолкнулся и почти подбежал. — Джон, это полный пиздец, — выпалил он, игнорируя все нормы приличия. Мужчина поморщился, медленно проводя рукой по лицу. — Дилан, давай без словесного мусора, — пробурчал он, чувствуя, как голова раскалывается ещё сильнее. Не сейчас. Только не сейчас. Но юноша уже несся дальше, слова вылетали пулемётной очередью: — У твоего подопечного ночной приступ был. Ричард, пока камеры смотрел, чуть сам с катушек не съехал. Сейчас Молли уже который час пытается №993 успокоить. Он вроде стабильнее, чем ночью, но... — он замолчал, нервно сунув телефон в карман, будто боялся, что тот взорвётся. Джон почувствовал, как по спине пробежал холодок.       Глаза его снова предательски закатились, прежде чем он резко цокнул языком: — И почему, интересно, меня никто не уведомил? — голос прозвучал сдавленно, сквозь стиснутые зубы. Раздражение клокотало где-то под рёбрами, но железная выдержка пока держала его в узде. Дилан лишь фыркнул, нарочито небрежно запрокинув голову: — Да Саймон тебе звонил и писал, — он сделал паузу, демонстративно осмотрев Джона с ног до головы. — А у кого-то, похоже, уведомления наглухо отключены, — последнюю фразу брюнет сопроводил дурацким подмигиванием, за что мгновенно получил взгляд, которым обычно прожигают дыры в стенах. — Свободен, — Джон бросил это резче, чем планировал. — Сам разберусь, — он быстро двинулся с места, чувствуя, как по спине растекается липкое раздражение. Шаги его были жёсткими, отчётливыми — каждый удар каблука по линолеуму словно высекал искру.       Карта скользнула в считыватель, дверь открылась с противным металлическим визгом, и издавая писк. Перед ним развернулась настоящая «картина маслом»: Молли, присев на краешек кровати, активно жестикулировала, пытаясь разговорить Лололошку. Её голос звучал нарочито бодро, но по напряжённой линии плеч было видно — ситуация далеко не простая. А сам пациент... Он сидел, зажавшись в угол, как загнанный зверёк. Тот самый защитный кокон, что был на втором сеансе — только теперь дрожь была заметна невооружённым глазом. Пальцы впились в колени так, что костяшки побелели, а взгляд уставился в одну точку на полу, будто пытался прожечь в линолеуме спасительный выход. Молли обернулась на скрип двери. Увидев Джона, поправляющего очки, её лицо на мгновение исказило странное выражение — смесь облегчения и «господи-спасибо-что-пришёл-но-почему-так-долго». — Джо-о-он... — начала она, но кареглаз уже сделал шаг вперёд. Его профессиональное «я» мгновенно включилось, перевешивая личные проблемы. Сейчас здесь был не мужчина с разваливающимся браком — только врач и его пациент. — Мои благодарства, Молли, — голос звучал ровно, без намёка на утреннюю раздражительность. — Я возьмусь, — он медленно приблизился к кровати, специально создавая шум шагами — чтобы не спугнуть. — №993? — Джон опустился на корточки, оказываясь на уровне пациента и так, чтобы тот видел его, но сохраняя дистанцию. — Это снова я. Можно присесть?       Голос он опустил до приглушённого шёпота, выровнял до спокойной, ровной тональности — ни резких интонаций, ни лишних движений. Увидел боковым зрением, как девушка бесшумно исчезла за дверью, оставив их один на один. Тишина. Только прерывистое дыхание Лололошки да лёгкий скрип кровати, когда тот непроизвольно сжимал пальцами край матраса, вместо колен, или собственных рук. Джон сидел неподвижно, терпеливо, ощущая на себе робкие, скользящие взгляды. Они казались почти осязаемыми — будто кто-то осторожно водил кончиками пальцев по его лицу, проверяя реакцию. — Не называй меня номером... пожалуйста.       Фраза прозвучала так, словно её выдохнули после долгой задержки воздуха. Голос дрожал едва заметно, но этого хватило, чтобы кареглазый медленно приподнял брови. Он не стал задавать лишних вопросов. Просто слегка наклонил голову: — Хорошо. А как тебе комфортнее, чтобы я обращался? — углы его губ приподнялись в расслабленной, ненавязчивой улыбке. Не той бесстрастной, которую он привык носить как щит. А чуть теплее.       Мгновения тянулись густыми, вязкими каплями. Он видел, как Лололошка буквально физически выдавливает из себя каждое слово — горло сжимается, губы подрагивают, веки нервно вздрагивают. Но ждал. Неподвижно. Без давления. — Лололошка.. или Ло... н-не знаю... — голос пациента постепенно обретал плотность, дрожь в руках потихоньку стихала. Джон ощутил едва заметное расслабление в собственных плечах — тело отреагировало раньше сознания.       Любопытно. При Молли — опытной, мягкой медсестре — парень замыкался, начиная свою глухую оборону. А сейчас, пусть и с трудом, начал выстраивать хрупкий мостик контакта. Разница между ним и Молли была не в опыте или подходе, не в словах или жестах. Что-то неуловимое, что заставило замкнутого шатена начать этот хрупкий диалог именно с ним. Вчерашние слова о недоверии теперь казались ироничным контрастом — ведь сейчас Уильям сам протягивал руку контакта. — Как скажешь, Лололошка, — взгляд Джона на секунду отвлёкся на окно, где за стеклом колыхались ветки деревьев. И тут же он ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. Повернувшись, он застал Ло в странной позе — голова наклонена, глаза широко открыты, будто изучал Джона под микроскопом. Но стоило их взглядам встретиться, как парнишка резко отвернулся, словно пойманный на чём-то запретном. — Не хочешь проветриться? Можем погулять до обеда, — собственный голос прозвучал для Джона неожиданно мягко — так он когда-то говорил с Сайриссой в их лучшие дни. Странное ощущение: эта бережная интонация теперь доставалась пациенту, а не жене.       Реакция была мгновенной — Ло резко закивал, и в этот момент его глаза будто вспыхнули изнутри. Синие радужки стали ярче, почти прозрачными на свету, а напряженные черты лица внезапно разгладились, превратив обычно закрытое выражение в что-то уязвимое и... да, умилительное. Уголок рта Джона непроизвольно дрогнул. Необычная загадка — этот парень мог всем видом выражать целую гамму эмоций, но его губы упорно сохраняли нейтральную линию. Ни намека на улыбку. Ни разу. Возможно, где-то в его травмированной психике улыбка ассоциировалась с опасностью или с отвращением? Или просто забыл как это — позволять себе такие простые проявления радости? Дейви мысленно отметил это для дальнейшего анализа. — Тогда одевайся потеплее, — сказал он, встав и намеренно отвернувшись, чтобы не смущать пациента своим взглядом. — На улице ветрено, — его пальцы сами собой потянулись к карману халата, где обычно лежали сигареты, но тут же остановились. Позже. Сначала — прогулка.       Пальцы снова непроизвольно потянулись к карману, где лежала пачка. Это новое, навязчивое желание — затянуться, когда нервы на пределе. Странно. Он всегда презирал эту привычку, считая её слабостью. Но сейчас... одна сигарета. Всего одна. Неужели это так страшно, если в остальном его жизнь — образец контроля? Мысли прервал тихий голос: — А мне... не во что, — Ло стоял теперь, нервно потирая шею. Его тонкая больничная одежда висела мешком, подчеркивая худобу. Да, конечно — всю его обычную одежду забрали при поступлении. Стандартный протокол. — М... ясно, — Джон на секунду задумался. Третий этаж — изоляция. Здесь не предполагалось прогулок. Но что, если... глупо. Он никогда не задумывался о таких вещах раньше. Почему сейчас?.. — Какой размер твоей одежды? — спросил он, уже доставая телефон. Молчание повисло неловким грузом. Ло стоял, потупив взгляд, его пальцы медленно теребили край рубашки. — Я... не знаю...       Выглядел он при этом одновременно трогательно и нелепо — взрослый парень, а растерянный как ребенок перед простым вопросом о размере одежды. Уголки губ Джона предательски дрогнули, но он подавил улыбку, просто кивнув. Быстрым оценивающим взглядом окинул фигуру пациента: плечи — не слишком широкие; талия — узкая; рубашка висит мешком, но в целом... — L или M, — пробормотал он себе под нос, пальцы уже летали по экрану. Чат с Солусом.

JDH:

Саймон, заедь в ближайшее ТЦ и купи одежды размера L, M в мужском отделе. Деньги переведу на счёт.

09:35

      Три точки ответа замигали почти мгновенно. Оно и очевидно. @SS_Pistris Саймон Солус: Ого! Удивительное явление, сам Джон Дейви Харрис о чём-то просит. 09:36       Джон фыркнул, закатывая глаза. Повседневный Солус, однако Харрис знал, что с ним делать.

JDH:

У тебя будет сегодня выходной, если выполнишь просьбу.

09:36

@SS_Pistris Саймон Солус: Принято. 09:37       Экран погас. Дело сделано. Телефон скользнул в карман халата. Он бросил взгляд на Ло — худого, съёжившегося в своей светлой рубашке — и подавил вздох. — Ладно, пойдём пока так, — в крайнем случае отдаст ему свой халат. Сам-то он не мёрзнет, в отличие от этого вечно дрожащего существа рядом. Ло кивнул, покорно зашагав следом. Их молчаливое шествие к выходу напоминало странную процессию: Джон — прямой, с привычной врачёбной осанкой; Лололошка — ссутулившийся, будто пытаясь стать меньше.       Охранник на выходе лишь кивнул — слишком привык к их прогулкам. Утро встретило их серым, ватным небом. Воздух был тёплым, но без вчерашнего солнечного напора — словно сама природа соответствовала настроению врача. Они свернули на лесную тропу. Тишина. Только хруст веток под ногами да редкие птичьи трели. Джон не задавал вопросов — не хватало душевных сил. Ло не начинал разговор — он, кажется, вообще не умел этого делать. Джон украдкой посмотрел на спутника. Тот шёл, уткнувшись взглядом в землю, но без обычного напряжения. Почти... спокойно. «Начинаю привыкать.» — поймал себя на мысли глав-врач. Привыкает к его молчанию. К его странностям. К тому, как он иногда смотрит — будто видит что-то, чего не видит в других. Они вышли на небольшую площадку со специальным мягким покрытием — нечто среднее между стадионом и реабилитационной зоной. Лололошка автоматически сделал несколько шагов вперед, остановившись посередине, а Джон остался у края, скрестив руки на груди. Наблюдал. И ловил себя на странном контрасте.       С Сайриссой тишина всегда казалась звенящей — натянутой, как струна, которая вот-вот лопнет. Её нужно было заполнять. Обсудить погоду, работу, любую ерунду. Лишь бы не этот гнетущий вакуум между ними. А сейчас... Ло стоял, запрокинув голову к хмурому небу, дышал глубоко и ровно. Совершенно спокойный в своем молчании. И Джону не нужно было его нарушать. Не хотелось. Он моргнул, пытаясь осознать это противоречие. Перед ним был пациент. Сложный. С травмой, которую ещё предстоит распутать. Но почему-то именно с ним тишина становилась... комфортнее? Пальцы нащупали в кармане гладкую поверхность пачки. Он не сопротивлялся — просто позволил руке выполнить это автоматическое движение. Коробка с предупреждениями о раке и гниющих лёгких открылась с характерным шуршанием. Одна сигарета. Одна зажигалка. Механические действия: зажать фильтр губами; щелчок колесика; яркое оранжевое пламя касается кончика. Первая затяжка обожгла горло едким дымом. Джон сглотнул, чувствуя, как горечь растекается по языку. Дым заполняет лёгкие плотной массой, а в висках появляется лёгкая пульсация.       Всего неделю назад от этого же самого у него кружилась голова. Сейчас — только противный привкус и странное удовлетворение. Он выпустил дым в сторону, наблюдая, как серые клубы растворяются в сыром воздухе. Паттерн избегания. Да. Сайрисса — это накопившиеся претензии, нерешённые вопросы, давление ответственности. А Лололошка — это молчание, никаких требований, никаких ожиданий. Дым снова заполнил лёгкие. На этот раз тело не сопротивлялось — уже привыкло. И где-то в глубине есть понимание: это не решение. Всего лишь отсрочка. Но сейчас ему нужно именно это. Веки сомкнулись на секунду, лицо непроизвольно поднялось к серому небу – жест бессознательного бегства от реальности. Мысли путались: «Нужно вывести его на откровенный разговор... но как? Пока получаются только эти робкие шаги...» — А... что ты делаешь..? Куришь? — голос прозвучал так неожиданно близко, что Джон резко открыл глаза. Перед ним стоял Дейвисон — бледное лицо слегка сморщено, синие глаза перебегали то с его лица, то на сигарету, обратно на лицо. Дым застрял в горле. Он подошёл совершенно бесшумно — как призрак.       Джон резко повернул голову в сторону, выпуская горький дым мимо пациента. Рука с сигаретой автоматически отодвинулась. — Да, — ответил он коротко, чувствуя, как нарастает раздражение. Не на Ло — на себя. А тот продолжал смотреть. Странный, пристальный взгляд: брови слегка сведены; нос сморщен, словно учуял что-то неприятное; губы плотно сжаты. — Тебе неприятно? — спросил Дейви, чувствуя, как бровь сама собой изгибается в вопросительной дуге. Уильям медленно покачал головой, но выражение лица не изменилось. — А почему ты куришь? — вопрос повис в воздухе, неожиданно детский по своей простоте. Ло смотрел на него с тем же выражением, с каким малыши разглядывают запретные вещи — смесь любопытства и неодобрения. Джон почувствовал странный прилив стыда. — Вредная привычка, — ответил он после паузы, намеренно опуская взгляд на дымящуюся сигарету. Правда, но не вся. Он сделал ещё одну затяжку, прежде чем продолжить: — Иногда помогает... стабилизировать когнитивные процессы. «Двадцать один...» — мысленно отметил Харрис. — «Почему вопросы о сигаретах ставят его в тупик? Должен же знать о таких вещах. Если не из жизни, то из фильмов, разговоров.» — наблюдение тревожило: реакции Ло — слишком инфантильные для взрослого мужчины; мимика — открытая, незащищённая, как у подростка; поза — съёжившаяся, оборонительная. — Ты помнишь, как попал сюда? — спросил Джон, сохраняя нейтральную интонацию. Ответом стала гнетущая тишина. Лололошка неестественно наклонил голову, словно пытаясь физически уклониться от вопроса. Его пальцы судорожно сжали край рубашки, образуя складки на ткани. — Я... не помню, как оказался здесь, — голос звучал прерывисто, будто каждое слово давалось с усилием. — И не вспоминаю ничего... из того, что было «до», — Джон ощутил лёгкое покалывание горячего интереса под кожей. Ретроградная амнезия? Но столь тотальная... необычно. Шатен продолжал, его речь теперь напоминала рваный шёпот: — В первые дни... я даже имени своего не мог вспомнить, — пальцы дрогнули, выпуская ткань. — Потом... будто просветы были. Кое-что возвращалось. Но теперь... — он резко оборвал себя, взгляд уставившись в трещину в мягком покрытии. Тишина растянулась на три полных вдоха. — Врачи рассказали мне, кто я, как я, и так далее. Но мало.       Джон внимательно слушал, не пропуская ни единого слова. Он не из тех, кто отвлекается, когда речь идёт о важной информации. Дейвисон внезапно замолчал, явно не собираясь продолжать. Недоверие всё ещё висело между ними. Харрис уже открывал рот, чтобы что-то сказать, но Лололошка резко перебил, будто угадал его намерение: — Давай... хватит таких вопросов на сегодня. Неприятно вспоминать, — его лицо потемнело, выражение стало мрачным. — Добавлю только, что потом мне становилось хуже. И появилось то, чего я видеть не должен, — он резко передёрнул плечами, отряхиваясь от невидимых ощущений, и фыркнул: «Бр-р-р-р».       Сигарета давно была затушена, но теперь Джон заметил, как Ло снова дрожит. Впрочем, на этот раз, кажется, от холода. На улице было не то чтобы очень холодно, но пасмурное небо намекало на скорый дождь. Уже моросил мелкий, почти незаметный дождик, который вскоре мог перерасти в ливень. Не раздумывая, он снял халат и протянул его синеглазому. — На, — коротко бросил он. Тот колебался секунду, но потом взял, неловко накинув на плечи. Халат был великоват, но защищал от капель. Халат висел на Лололошке как на вешалке — слишком широкие плечи, рукава, закрывающие кисти, бейдж «JDH» болтающийся на уровне груди. Выглядело это одновременно нелепо и трогательно. — Выпрями спину, — резко сказал Джон, голос неожиданно приобрел «отцовские» нотки. — Осанку держи, — «Ёжик» нехотя расправил плечи, подбородок автоматически приподнялся. — Вот так. Сразу другим человеком стал, — уголок губ Харриса дрогнул в полуулыбке. Ответ не заставил себя ждать — Уильям насупился как рассерженный котёнок и слабо ткнул его плечом. — Не придумывай! — фыркнул он, резко отворачиваясь, но Джон успел заметить, как его нос непроизвольно втянул воздух.       Ло вдруг замер, будто поймав себя на этом невольном вдохе. Его щёки заметно порозовели. Дождь усиливался, но почему-то сейчас это не имело значения.

Блять, а у Джона вкусно халат пахнет.