Слишком много для одной «ласточки»

***

      Тепло. Сначала оно разлилось по плечам, где ткань халата легла тяжеловато, но уютно — плотно обвивая, словно невидимые руки. Потом спустилось вниз, заполняя всё тело странным ощущением безопасности, будто погружаясь в вязкую, сладкую смолу покоя. А запах. Сука, этот запах. Ло незаметно втянул носом воздух, разбирая оттенки: горечь — лёгкая, как послевкусие кофе, тёмная и дымчатая; что-то сладковатое, но не приторное — ни конфеты, ни духи, а глубже, теплее, словно мёд, постоявший на горячем асфальте; кислинка, будто лесные ягоды, чуть примятые пальцами, их сок, смешанный с чем-то. Он замер, слишком увлёкшись этим странным анализом. И вдруг — резкое озарение, как удар хлыста. Джон стоит прямо перед ним. Безмолвствует. Взирает. Уильям резко отворачивается, но уже поздно — жар разливается по щекам, доходит до кончиков ушей, пылает, как краска, вылитая на пергамент. Сука-сука-сука, он же просто нюхал его халат, как какой-то... даже мысль не формулируется, сжигаемая стыдом. — Д-дождь сильнее пошёл... — бормочет шатен первое, что приходит в голову, сжимая края халата вспотевшими пальцами. Горячая волна срама накрыла с головой, будто тяжёлое, мокрое покрывало. Казалось, даже кончики волос тлеют. Он ощущал эту ухмылку за спиной — Джон видел его насквозь, со всеми этими дурацкими мыслями про «вкусный запах», словно читал по складам. — Запах понравился? — голос звучал близко. Слишком... довольным, бархатистым, с ленивой усмешкой в подтексте. — Ага... — вырвалось само собой, против воли. Губы предательски дрогнули, будто живые, не подчиняясь. Тихий смешок мужчины прозвучал как удар хлыста по голой коже. Пациент скрестил руки на груди — броня, последний оплот. Пальцы впились в собственные локти, ногти оставили полумесяцы на бледной коже. — Не дуйся, это нормально, — голос врача был... каким? Добродушным? Игривым? Насмешливым? Ло не мог разобрать, звук казался то ли сладостью, то ли отравой. Медленно, через силу, он повернулся. Лицо уже почти остыло, только лёгкий румянец остался на скулах — как след от поцелуя солнца.       Контроль. Нужен контроль. Правила всплывали в голове автоматически: не показывать слабость; не расслабляться; не... но Джон стоял перед ним, и что-то в его улыбке заставляло эти правила трещать по швам. Он хороший? Мысль проскочила, как молния. И сразу сопуствовал после неё мгновенный ответ: нет. Нельзя. Опасно. Страх подползал липкими лапами. Беспомощность, как в те первые дни, когда даже имени не помнил. Безысходность, как в кошмарах, где всё становилось неестественным. Кривым. Неисправным. Предательство, как... Глубоко в груди клубилось противоречие — томление по опоре и страх перед ней. Джон казался иным, непохожим на прочих, но как удостовериться? Внутренний голос вопил предостережения, заглушая робкие порывы благодарности. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Довериться? Но как? Разум твердил о защите, а сердце рвалось к теплу этого необычного человека. Му́ка раздирала грудь — жгучее бессилие перед собственной нерешительностью. Молчание затянулось. Ветер растрепал пряди волос, дождь участил свою дробь. — Эй, Лололошка, ты в порядке? — голос врача прозвучал непривычно взволнованно. От этих слов в груди что-то ёкнуло — странное и незнакомое ощущение. «Он беспокоится? За меня?» — сердце забилось чаще, громче, словно пытаясь вырваться из клетки рёбер. Приятно. Хоть кто-то переживает за него. — Д-да, я в п-порядке... — выдавил он, сжимая окоченевшие фаланги пальцев. Холод проникал под кожу, но внутренняя дрожь была не от него. Как объяснить это смятение? Как назвать трепет, что пробежал по жилам при звуке его обеспокоенного голоса?       Ветер свистел в ушах, смешиваясь с гулким стуком в груди. Он не сразу осознал, как пальцы начали коченеть. Возможно, это его собственная защита — отвечать холодом на любую попытку сближения. Холодом, который теперь проникал в кости, сковывал мысли, делал дыхание прерывистым. Молчание снова повисло между ними. Зачем солгал? Руки дрожали — уже не от страха, а от привычного, почти родственного напряжения и холода. Это началось... когда? Месяц после попадания сюда? Два? Время в этих стенах текло иначе, смазывая границы. Дождь усилился, но Ло почти не замечал его — густые ветви хвойных деревьев принимали основной удар на себя. В воздухе витал смолистый аромат, смешиваясь с запахом мокрой земли. Джон скрестил руки на груди. Чего он ждал? Какого ответа? Какого поступка? Ло медленно поднял взгляд. Глаза. Вот что всегда цепляло. Кальянные, глубокие, с золотистыми искорками — они казались тёплыми, но в глубине таили лёд. Как будто в этом человеке действительно жили две личности: один — тот, что сейчас стоял перед ним в мокрой от дождя рубашке, другой — скрытый, недоступный. Привлекательный.       Мысль пронеслась без спроса, но синеглазый не стал её гнать. Правда ведь? Их взгляды сцепились снова — дольше, чем нужно, глубже, чем допустимо. Что-то изменилось за эти секунды. Ветер резко качнул ветку, и холодные капли обрушились на них обоих, разрывая момент. Ло моргнул, отводя взгляд. Слишком. Слишком близко. Слишком... — Почему ты на меня так смотришь? — вопрос повис в воздухе, заставив Джона отвернуть голову. Ло наблюдал, как напряглась его челюсть, как пальцы непроизвольно сжались. Почему? Он и сам не знал ответа. Как объяснить, что Джон — единственный, чьё лицо не расплывается в чёрной дыре или в потери фокуса? Единственный островок ясности в этом туманном мире. — Если не хочешь — можешь не говорить.       Эти слова сняли камень с души. Парень почувствовал, как дыхание стало глубже, ровнее. Но вместе с облегчением пришло другое чувство — досадное осознание собственной... неполноценности. Два года. Два года он заново учился: словам, которые то и дело выскальзывали, как мокрые камни из пальцев; эмоциям, что казались чужими, непонятными иероглифами; простым человеческим жестам, которые другие совершали не задумываясь. Он оставался мягким внутри, как перезрелый плод, в то время как мир вокруг требовал брони. А теперь... теперь внутри что-то менялось. Странные, новые ощущения: тепло в груди, когда Джон смеялся; лёгкость, когда тот просто молчал рядом; это странное щемящее чувство, когда их взгляды встречались. Эти эмоции были ему незнакомы. Ло потрогал пальцами мокрый рукав халата, ощущая текстуру ткани. — Спасибо, — выдохнул он неожиданно для себя. За что? За то, что не давит. За то, что видит. За что-то... мысли путались, как нити в руках у неумелой швеи. Дождь стучал по земле, заполняя паузу. Губы сами собой растянулись в лёгкой ухмылке. — Надо уходить, а то промокнем насквозь, — бросил он через плечо, уже разворачиваясь. Ноги сами зашагали быстрее — не бегом, но ускоренным шагом, каким ходят по улицам под внезапным ливнем. За спиной слышалось шарканье торопливых шагов Лошки, пытающегося поспеть.       Бежать не хотелось — ноги сами предательски засеменили, подчиняясь инстинкту. Каждый шаг давался с трудом: мокрый асфальт скользил под мягкими тапками, а лужи, будто живые, так и норовили затянуть ноги в свои грязные объятия. Больница. Охранник-блондин — имени которого Ло не знал — бросил на них косой взгляд, когда они ворвались внутрь. На регистратуре тут же начался шепот — мерзкий, липкий, словно дождевые капли на шее. Синеглазый прижал плечи, ускорив шаг, упираясь взглядом в спину Джона. Не слушать. Не оборачиваться. Просто идти. Но шепот все равно пробивался сквозь шум в ушах: «...снова вместе...»; «...ещё и в халате его...»; «...Харрис совсем забыл про...» Пальцы сами сжались в кулаки. Неважно. Совсем неважно. Пусть судачат. Пусть шепчутся за спиной, словно стая воронья, подбирающая крохи чужих тайн. Всё едино. До палаты добрались будто за мгновение — время спрессовалось в плотный комок. Джон лишь кратко кивнул на прощание, выдернув из халата свой бейдж, но оставив саму одежду. Дейвисон ответил тем же — немым кивком, слова застряли где-то в горле. Всегда так. Его лексикон напоминал скудный осенний сад — редкие, облетающие слова. Говорить? Молчать? Даже это простое решение становилось му́кой.       В груди что-то билось — заражённая бешенством ласточка в костяной клетке. Он мысленно сжал её в кулаке, заглушив этот трепет. Тишина. Покой. Озираясь, он искал в углах палаты те самые глаза, что обычно шевелились на периферии зрения. Но сейчас — ничего. Лишь ровный свет лампы и монотонный стук дождя в стекло, а также собственное отражение в окне — бледное, размытое. Последние дни принесли неожиданное облегчение. Еда перестала быть скудной пайкой — теперь это были настоящие блюда, пахнущие специями. Дискомфорт отступил, как прилив. Даже воздух казался менее спёртым. Но почему-то именно сейчас, в этой внезапной тишине, он почувствовал... что? Тоску? Нет, не то. Скорее странную незаполненность. Пальцы сами потянулись к рукаву халата, всё ещё хранящего чужое тепло. Запах. Приятный аромат того человека. Мысль проскользнула, как луч сквозь тучи. Он резко отдернул руку, будто обжёгся. Он не мог убить эту ласточку в груди — не хватало жестокости. Лишь сжимал её в кулаке, пока не раздавался тонкий, почти неслышный писк. На несколько мгновений она затихала, обмякшая, но не мёртвая. Просто притворялась. А потом снова взмах крыльев под рёбрами, когда Джон рассказывал что-то увлекательное. Щекотка перьев в горле, когда тот называл его по имени. Глупо. Слабо. Он прижал ладонь к груди, чувствуя, как дыхание становится прерывистым, пульс учащается, а в висках стучит кровь.       Ласточка билась с новой силой, будто почуяв свободу. Затихни. Замри. Перестань. Умри. Но она не слушалась. Никогда не слушалась. Особенно сейчас, когда в памяти всплывали: тёплые искорки в карих глазах; грубоватые, но аккуратные пальцы, поправляющие очки; тот чертовски расслабляющий запах — кофе, мята и что-то ещё, что Ло не мог определить. Он закрыл глаза, снова сжимая невидимую птицу в кулаке. Ненадолго. Лишь до утра, или вечера. Лишь до следующей их встречи. Птица внутри захрипела последним предсмертным писком, когда его пальцы сжались в очередной раз. Хруст тонких косточек отдался во всем теле — болезненный, но какой-то... облегчающий. Так лучше. Так безопаснее. Он стоял посреди палаты, прислушиваясь к тишине внутри. Ни трепета. Ни щебета. Только гул в ушах, лёгкая тошнота под ложечкой, как и пустота — просторная и ледяная. Не доверять. Не привязываться. Не надеяться. Слова сознания выжглись в голове кислотой: Джон — врач. Только врач. Его доброта — часть работы. Эти прогулки, этот халат, эти разговоры — всего лишь терапия.       Лололошка повалился на койку, натянув одеяло до подбородка. Закусил губу, пока не почувствовал вкус крови — металлический, ясный, настоящий. За окном дождь сменился моросящей изморосью. Где-то вдали гудел генератор. В палате пахло антисептиком и чем-то чужим. Он сжал веки крепче. Нельзя. Никогда. Повторяй, пока не поверишь. Пальцы впились в рукав халата, и не отпускали. Не могли отпустить. Тело оцепенело, будто сковано невидимыми оковами. Эх, кабы Джон был обычным врачом — одним из тех безликих белых халатов, что мелькают в коридорах, — он бы сомкнул уста навеки. Но судьба-насмешница подсунула именно его — с этим пронзительным взором, что буравил душу насквозь, вытягивая признания, словно больной зуб. Если бы... всего лишь если бы... Он жаждет исцелиться и бежать. Но как врачевать душу, не вверяя её лекарю? Первая заповедь выздоровления — доверие — для него недосягаема, как луна в колодезном отражении. Холод проникал повсюду: под кожу — колючими иглами; мысли — свинцовой тяжестью; самое нутро — ледяными щупальцами. Разум пытался бунтовать, требовать трезвости: А что после? Где кровные? Где дом родной? Где деньги на хлеб? Ничего. Пустота. Он — заблудшая песчинка в пустыне мироздания. Ненужный. Ущербный. Повреждённый. Пальцы вцепились в рукава халата, будто это единственный якорь в бушующем море. Нет. Не смей. Забудь. Но ласточка в груди, та самая, что, казалось, была задушена, слабо шевельнула крылом. Предательски. Несмотря ни на что.       Она оживала вопреки всему. После долгого молчания её щебет вновь зазвучал под рёбрами на этой неделе — тихий, но настойчивый. Он зевнул во весь рот, потягиваясь на койке. Кто-то из санитарок когда-то болтал, что от долгого сна можно впасть в беспробудную кому. Ну и что? Хоть на время выпасть из этого липкого времени. Выключиться. Забыться. Он даже не уверен, помнит ли ещё, как выводить буквы. Учиться снова? Бессмысленно. Эти стены, кажется, станут его вечным пристанищем. Странное чувство — быть никем. Без имени. Без прошлого. Без будущего. Где-то внутри щемит — то ли боль, то ли равнодушие. Он путается в этих ощущениях, как: бабочка в паутине — чем больше бьётся, тем крепче опутывают нити. Или как в трясине — каждое движение затягивает глубже. Приходит страшное прозрение. Скоро грязь заполнит лёгкие, тьма сомкнётся над головой, агония станет последним спутником. Но пока... пока есть только эта койка. И сон. Ненадолго. Хотя бы ненадолго. Он натянул одеяло на голову, словно пытаясь спрятаться от самого себя. В ушах стучала кровь, ритмично отсчитывая последние минуты перед забытьём. «Существо в клетке» подало голосок — один-единственный, едва слышный. Он сделал вид, что не расслышал.

***

      Пробуждение пришло с ощущением, будто его переехал асфальтовый каток. Веки налились свинцом, во рту привкус медной монеты. Свет за окном уже перетекал в вечерние тона — бледные солнечные лучи цеплялись за хвойные ветви, словно не желая уходить. Дверь скрипнула вместе с писком, впуская Молли. Она всегда казалась жизнерадостной, навязчивой, «правильной». Хотя Джон как-то обмолвился, что она «менее склонна» к чему-то там. Что именно — Ло не запомнил, да и не старался. — Добрый вечер, Лололошка! — её голос звенел, как перезвон бубенцов. — Думала, придётся вас будить, — Она вошла, пустые руки уперла в бока, голову слегка склонив набок. Всё в ней кричало о наигранности: белые зубы в улыбке; бойкий наклон головы; громкая интонация. — Сейчас будет ужин, а потом у вас встреча с Джоном.       Ло тупо уставился, мозг медленно продирался сквозь паутину сна. Покачал головой, пытаясь стряхнуть остатки дремоты, и поднялся с койки. — Мгм... с добрым... — пробормотал он, голос хриплый от недавнего сна. Шаги его были неуверенными, когда он последовал за ней в коридор. Дилана нигде не было видно — обычно тот вертелся где-то рядом. Но синеглазый не стал заморачиваться — одного притворщика меньше, одной проблемы меньше.       Холодный линолеум под босыми ногами, резкий свет ламп, давящий потолок — всё казалось сегодня особенно отталкивающим. Встреча с Джоном. Он вдруг осознал, что стоит босыми ногами на холодном полу. На миг застыл, затем резко развернулся — точёным движением, будто солдат на плацу — и зашагал обратно в палату. Тапки валялись у постели, одна перевёрнута вверх дном. Молли фыркнула в кулак, наблюдая за этой пантомимой. Когда он вернулся, на её губах играла умилённая улыбка, но в глазах читалось что-то расчётливое. Молчание в коридоре давило, пока она не нарушила его вопросом: — Как вы себя чувствуете, Лололошка? — тон изменился — никакой слащавой бодрости, только ровная профессиональная интонация. Он запнулся. Голова была пустой, как вымерший колодец. — Уставшим, — буркнул он, уставившись в швы между плитками пола. Ноги сами понесли его вперёд, будто знали дорогу. Столовая встретила полупустыми рядами стульев. Посетителей — раз, два и обчёлся. Видимо, большинство предпочитало в этот час коротать время в палатах. Он машинально опустился на привычное место — то самое, куда его усадили в первый день. — Тому есть причина? — не унималась Молли, присаживаясь напротив. — Как прошёл ваш сегодняшний диалог с Джоном? — «вы». Это резануло. Раньше она обращалась на «ты». — Н-не знаю, может спал много, — он тупо уставился в стол, будто школьник, загнанный в угол учителем. — Да вроде нормально... — пауза. Затем резко: — Не обращайтесь ко мне на «вы». Брови девушки поползли вверх, но она быстро взяла себя в руки. — Ой, прости, я загруженная совсем была, всё из головы вылетело, — её смешок прозвучал неестественно. — Ладно, ты посиди, а я еду принесу.       Она скрылась за столами, оставив его в странном состоянии — будто между сном и явью. Голова тяжёлая, мысли вязкие, как пàтока. Он не знал, каково это быть пьяным, но сейчас ощущал что-то похожее: туман в сознании, лёгкую тошноту под ложечкой, мир, плывущий перед глазами. Пальцы сами собой начали выбивать нервный ритм по столу. Ждать. Просто ждать. И не думать о том, что скоро снова увидит... своего врача. Мысли кружились, как осенние листья в вихре — беспорядочно, навязчиво, без возможности остановить. Весь день. Каждый час. Каждую минуту. Один и тот же образ перед глазами. Нормально ли это? Вопрос гвоздем засел в мозгу. Спросить — значит выставить себя дураком. Промолчать — продолжать мучиться. Молли вернулась с подносом, аромат еды ударил в ноздри — насыщенный, манящий, но... — Слушайте, а нормально думать об одном и том же человеке весь день? — слова вырвались сами, глупо и нелепо повиснув в воздухе. Идиот. Немедленно сгори. Провались сквозь землю. Щеки вспыхнули, пальцы вцепились в край стола. Аромат еды вдруг стал казаться приторным. Аппетит куда-то испарился. Он уставился в тарелку, чувствуя, как горло сжимается, а ладони становятся влажными. Глупо. Так глупо. Но так важно знать... Ухмылка блондинки ударила по нервам, словно электрический разряд. — Ты про Джона, что ли? — он попытался отвести взгляд, но было поздно — глаза сами выдали его, расширившись на долю секунды. Пришлось сдаться — короткий кивок, будто признание в преступлении. — В твоём случае это совершенно нормально, — её голос звучал успокаивающе. — Если человек произвёл хорошее впечатление. Голова сама наклонилась вбок, как у пса, слышащего странный звук. — Правда? — вырвалось с ноткой детского недоверия, таким глупым тоном, что самому стало стыдно. Молли рассмеялась — не злорадствуя, а как-то... тепло? — Не волнуйся, всё хорошо, — она бросила взгляд на часы, пальцы уже бежали по экрану телефона, но слова продолжали литься: — Джону можно доверять. Он хороший врач. Я знаю его не первый год. И он хороший человек.       Слова застряли в горле, как кость. Голова гудела от противоречий — её заверения принесли лишь частичное облегчение. Внутри всё ещё клокотало неприятие, будто организм отказывался принимать эту простую истину. Это естественно. Пытался убедить себя Уильям. Просто защитный механизм. Базовый инстинкт мешает. Он машинально принялся за еду, пережёвывая пищу вместе с бесполезными мыслями, крутящимися в черепной коробке. Осознание пришло неожиданно: «Я не ненавижу эти встречи. Не боюсь их. Даже...» — мысли оборвались. Но факт оставался фактом — после каждого разговора с JDH на душе оставалось что-то новое, неизведанное. Будто невидимая рука проводила по ржавым прутьям его клетки, оставляя странные, ещё тёплые следы. Да, некоторые темы ранили. Но за ними всегда следовали другие — лёгкие, как летний ветерок. Взгляд скользнул к Молли. Девушка по-прежнему что-то печатала, на губах играла... улыбка? Кому она пишет? О чём? О нём? Ложка в его руке замерла на полпути ко рту. Неважно. Сейчас важно только одно, что через некоторое время он снова увидит те самые карие глаза. Это не страшно. Совсем не страшно.       Глубокий вдох. Выдох. Он решил отдаться простому физиологическому удовольствию — ощущению сытости, которое хотя бы ненадолго должно было прогнать тревожные думы. Каждый кусочек пережёвывался не спеша, словно он выполнял важную миссию. Когда тарелка опустела, Молли не спешила уходить. Её пальцы барабанили по столу в нервном ритме, прежде чем она нерешительно нарушила тишину: — Лололошка, Джон завтра задержится... — она сделала паузу, подбирая слова. — Так что можно после обеда я тебе волосы расчешу? Опрятнее будешь выглядеть, — её улыбка была мягкой, но в глазах читалось беспокойство — знала ли она о его страхе перед расчёской? Дейвисон замер. Волосы... эти проклятые спутанные пряди, что становились источником му́ки при каждой попытке ухода. Сколько раз он сам рвал их клоками, пытаясь распутать узлы? — Я буду аккуратна, честно, — добавила она, словно уловив его колебания. — Д-да, наверное... — он отвел взгляд, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Мысли метались: доверить ей эту уязвимость? Позволить прикоснуться к тому, что даже сам он боится трогать? Рискнуть испытать боль от чужой руки? Но альтернативы не было. Он кивнул ещё раз, уже твёрже, но взор так и не поднял. — Вот и отлично! — её голос прозвенел, как колокольчик, разрывая тягостное молчание. Улыбка осветила её лицо, делая черты мягче, человечнее.       Когда она поднялась, её движение было таким естественным, что он без раздумий последовал за ней. И странное дело — в груди не было привычного спазма тревоги. Ни колючего ощущения наблюдающих взглядов, ни параноидального желания оглядываться через плечо. Необычно. Неправдоподобно. Пугающе. Обычно он чувствовал себя как: застывший олень в свете фар; экспонат под микроскопом; подопытный кролик в клетке. Но сейчас... тишина. Настоящая, не давящая. После последнего приступа что-то переключилось внутри. Те навязчивые ощущения, что годами грызли подкорку, вдруг стихли — словно заглох мотор старого автомобиля. Он шёл по коридору, отмечая, как свободно движутся лёгкие, как ровно бьётся ласточка сердце, как отсутствует привычный ком в горле. И это... страшно. Потому что непонятно. Потому что ненадёжно. Как долго продлится это затишье? Его пальцы непроизвольно потянулись к пряди волос, но вовремя остановились. Завтра. Завтра она будет их расчёсывать. Пальцы сами собой сжались — лучше ни трогать, ни дёргать, не провоцировать. Они шли размеренным шагом: Молли впереди, он следом, как тень. Коридор превратился в музейную галерею: окна с матовыми решётками, за которыми клубились хвойные ветви; стены, выкрашенные в больничный бледно-зелёный; линолеум с едва заметными потертостями; двери с цифрами — №989, №990, №991...       Не думать. Не анализировать. Просто смотреть. Голова была тяжёлой, мутной — будто накануне перебрал, хотя в рот не брал ни капли. Палата №993. Молли исчезла с лёгким взмахом руки. И тут... он. Сидящий на койке, будто ждал. Взгляды скрестились: карие глаза — тёплые, но с холодной глубиной; синие — расширенные, чуть испуганные. Искра? Нет. Злые шутки больного сознания. За окном последние лучи солнца цеплялись за верхушки сосен. Джон поднялся, пальцы автоматически поправили галстук: — И снова здравствуй, — улыбка. Лёгкая. Ненавязчивая. Ло стоял в дверях, ощущая, как тапки прилипли к линолеуму, а в горле пересохло. Ласточка в груди — блять, она же должна была быть мёртвой! — шевельнула крылом. Тишина. Сколько так можно стоять? Минуту? Час? Вечность? Он сделал шаг вперёд. И ещё один. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. — Пр-ривет... — голос сорвался на полуслове, пальцы нервно заскользили по рукаву, сминая ткань. Он стоял как двоечник, вызванный к доске, ощущая всю нелепость ситуации: в собственной палате чувствует себя гостем. Джон усмехнулся, не издеваясь. С каким-то приятным спокойствием. — Ты стесняешься или боишься? — его голос звучал мягко, почти игриво. — Я тебе не враг, а это твоя палата, — Уильям почувствовал, как уши заливаются жаром и плечи непроизвольно поднимаются к шее, язык прилип к нёбу. Не враг. НЕ враг. Тогда почему так сложно сделать шаг? — Давай-ка лучше пойдём на улицу, расслабишься может, — голос прозвучал как вспышка противного света. Ло резко выдохнул, кивнул — автоматически, будто марионетка.       Соберись, утырок. Думы закрутились воронкой: холодным. Будь холодным. Каменным. Непробиваемым. Чёртовым ледяным идолом, блять. Он не смеет растаять. Не позволит себя одурачить. Не станет очередной жертвой в длинной череде предателей. Но... желание — подлое, предательское — скреблось под рёбрами, как голодный монстр. Довериться? Хотя бы на йоту? Нет. Нет-нет-нет. Он сжался внутренне, будто захлопнул стальные двери перед торнадо. Запереть. Запечатать. Замуровать нахуй. Но Джон уже шёл к выходу, не оглядываясь. А он... он последовал, как пёс на поводке, проклиная себя за эту слабость. Воздух в коридоре внезапно стал густым, как сироп. Каждый шаг давался с усилием — будто шёл по дну океана, с грузом на плечах. Не открывай. Не выпускай. Не верь. Но птица — чёртова, непокорная тварь — снова билась о рёбра, требуя свободы. Годы «тренировок» не прошли даром. Это ебаное летающее существо может биться о ребра сколько угодно — её крики уже не пробьются сквозь броню. Он научился: сжимать губы в бесстрастную линию, когда внутри вой; притворяться глухим к собственному стону; замораживать дрожь и боль в конечностях ледяным усилием воли. Он давно утонул в этом дерьме. Смирился. Привык к его вкусу на языке, к липкости на коже. Больница? Пожизненный приговор? Ну и хуй с ним. Мечты-то сбылись: увидел чьё-то лицо, и какое ещё — не расплывающееся в чёрную бездну; вышел на улицу, и ветер был настоящий, а не галлюцинация; поел как человек, а не как скотина из миски. Не излечился? Да кому это нужно?       Смерть придёт всё равно — может завтра, может через сорок лет. Разница? Да никакой, блять. Смешно, да. Буквально вчера в груди что-то ёкало при мысли о завтрашнем дне. Сегодня? Пустота. Тишина. Лёгкость почти что. Он шёл за Джоном, отмечая, как хрустят ветки под их ногами, как пахнет мокрой хвоей, как неестественно громко звучит собственное дыхание. Умрёт — ну и хули. Хотя бы не будет этих вечных качелей между «хочу жить» и «скорей бы сдохнуть». Ласточка в последний раз дёрнулась в конвульсиях — и затихла. Площадка встретила их сырым дыханием — прохладным, пропитанным запахом мокрой хвои и прелой листвы. Вместо того чтобы выйти на середину, он прилип к месту рядом с Харрисом, уставившись в одну точку на потрёпанном покрытии. Взгляд остекленел, будто вымер. Всё это метание, эта внутренняя война — из-за него. Из-за этого чертового врача с его карими глазами и странной манерой говорить так, будто каждое слово имеет значение. Без него Ло так и продолжал бы гнить в своём сладком болоте, в привычной грязи, среди лживых улыбок и фальшивых обещаний.       Закопался бы в себе, как в могиле. Намертво. Навеки. Медсёстры продолжали бы похабно хихикать за его спиной, подкармливая его объедками, которые даже свиньи бы брезговали. Еда — если это можно было так назвать — шевелилась бы на тарелке, как живая, липкая и отвратительная. Глаза, как вечные спутники, следили бы за каждым движением, а голоса шептали бы в ушах без перерыва, без передышки. А сейчас? Тишина. Голоса стихли. Лишь изредка — раз в день, может, два — в голове проигрывался привычный голос кареглаза, его нравоучения, его вопросы, от которых так хотелось сбежать и в то же время... Но он не видел глаз уже несколько дней. Два? Три? Лишь мельком, краем зрения, и то — неясно, неотчётливо. Даже кошмары стали реже. Странно. Это тоже его влияние? Но как? Они просто говорят. Ничего особенного. Никакой магии. И всё же... Дейвисон резко тряхнул головой, как псина, стряхивающая воду. Насрать. Забить. Похуй. Он не станет копаться в этом. Не станет искать причин. Не станет надеяться. Он стиснул зубы, ощущая, как холодный ветер пробирается под халат, цепляется за кожу, напоминая: ты здесь один. Всегда был. Всегда будешь. Даже если сейчас рядом кто-то стоит. В той самой точке, куда уставился его взгляд, вдруг прорвалось нечто — гнилостное, влажное, живое. Глаз. Совершенно чёткий, с кровавыми прожилками и мутной желтизной зрачка, будто вскочивший из ниоткуда нарыв. Он продолжал смотреть, мозг медленно перемалывал этот образ, как жвачку. Что... Где... Почему... осознание ударило с запозданием — ледяной волной по спине. Он дёрнулся назад, тело потеряло равновесие, мир накренился... и вдруг — твёрдые руки, цепкие, уверенные. Джон подхватил его, поставил на ноги, как куклу. Ладони врача легли на плечи, тяжёлые и тёплые даже сквозь ткань. — Лололошка, с тобой всё в порядке? — голос звучал приглушённо, будто из-под воды. Синеглазый поднял взгляд — карие зенки врача хмурились, в них плавала тревога. Там, где секунду назад был глаз — пустота. Чистое покрытие, мокрое от дождя. Было? Не было? — Не уверен, — выдавил он, делая шаг назад. Руки Харриса отлипли, повисли в воздухе, затем скрестились на груди. Тишина повисла между ними, густая, как смог.       Лололошка почувствовал, как ладони стали влажными, как в висках застучал пульс. Опять. Снова. Он машинально огляделся — нет ли ещё? Нет ли их везде? Но площадка была пуста. Только они, ветер, да далёкий гул генератора. Джон что-то говорил, но слова тонули в гуле крови в ушах. Наблюдают. Смеются. Ждут. Молчание затянулось, став почти осязаемым. Слова Джона пролетали мимо, не задерживаясь в сознании, как осенние листья над головой. Он стоял, опустив взгляд, глаза остекленевшие — два тёмных осколка синего бутылочного стекла, в которых не читалось ничего, кроме пустоты. Внезапно — прикосновение. Не грубое, но и не нежное. Чужие пальцы впились в тёмные пряди, встряхнули резко, будто пытаясь вытряхнуть дурь. — Проснись уже, — нота шипящая, но без злобы. Пациент дёрнулся всем телом, как кот, на которого брызнули водой. Голова резко замоталась из стороны в сторону, сбрасывая чужую руку. На коже головы осталось странное ощущение — словно след от прикосновения продолжал жечь.       Взгляд Джона стал пристальным, как луч фонарика в темноте, и анализирующим, словно рассматривал под микроскопом. Но что страшнее — под этой маской профессиональной сдержанности начало пробиваться что-то другое. Раздражение? Юноша видел, как челюсть врача слегка напряглась, пальцы сжались в кулаки — потом разжались, — а дыхание стало чуть глубже. Он стоял, чувствуя себя: как крыса перед очередным опытом; как ошибка в уравнении; как сломанная вещь, которую вот-вот выбросят. Он сглотнул, ощущая, как слюна липкой нитью проходит по пересохшему горлу. Что-то нужно было сказать. Что-то... но слова застряли где-то между рёбрами, не находя выхода. Джон вдохнул — глубоко, шумно, будто тащил на себе неподъёмный груз. Выдох вырвался со свистом, как пар из перегретого котла. — Лололошка, что случилось? — голос врача дрогнул, в нём сплелись ноты растерянности, тревоги — глухо бьющейся под рёбрами, раздражения — острого, как заноза. Он выводил его. С каждым разом — всё сильнее. Этот факт давил на грудь, как гиря.       Молчание обладателя синих омутов было гробовым. Будто стоял не на больничной площадке, а в чистом поле — один, под хлёстким ветром, с каменной стеной вместо собеседника. Недоверие точило изнутри, как червь. Грызло. Разъедало. Ещё один вздох Джона — резкий, сдавленный — заставил Ло понять: ждут ответа. Ни мычания, ни обрывков фраз. Именно человеческих слов. Вдох. Выдох. А если... если не верить своей голове? Ведь она: лжёт, преувеличивает, рвётся на части. Она диктует правила, а он — слепо следует. — Я... не знаю, — прошептал он, и слова вышли горькими, как полынь. — Я хочу тебе довериться, но не могу, — молчание повисло тяжёлой пеленой. Внутри поднялась паника — липкая, удушающая: не то сказал? Слишком много? Слишком откровенно?       Но ведь... это правда. Голая. Неудобная. А что, если Джон сейчас развернётся и уйдёт? Что, если это последняя капля? Пальцы сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Боль — острая, реальная — хоть как-то заземляла. Где-то вдали закаркала ворона. Ветер донёс запах хвои и больничной стерильности. Он стоял, не смея поднять взгляд. Губы слегка дрожали. Он ждал. Ждал этого неизбежного, предсказуемого «почему?», которое должно было сорваться с чужих губ. Но вместо этого — тишина. Густая, давящая, как болотные испарения. В груди что-то сжалось — не сердце, нет. Скорее, та самая крошечная пленница, что ютилась за рёбрами: измождённая пташка с общипанными крыльями, бессмысленно бьющаяся о прутья своей клетки. Как и её хозяин. Джон молчал. Ло молчал. Нервы натянулись, как струны перед разрывом. И вдруг — голос. Неожиданно мягкий, лишённый привычной врачебной дидактичности: — ...Ты не обязан мне доверять, — слова прозвучали странно — не как формальная отговорка, а как подлинное, выстраданное признание. — Мы знакомы от силы дня четыре, — продолжал Харрис, и в его интонациях читалось что-то почти исповедальное. — Так почему ты должен вверять мне свои терзания? Да, я врач, но для тебя я пока всего лишь... сторонний наблюдатель. Чужой человек, — парень поднял взгляд — медленно, нехотя — и встретился глазами главврача.       Ни капли лжи. Ни тени притворства. Только это странное, невыносимое понимание. Карие глаза держали его в фокусе: глубина — как в омуте, где теряется дно; теплота — как у осеннего солнца, уже не жгучего, но ещё ласкового; интенсивность — будто видел насквозь, но не спешил осуждать. Шатен почувствовал, как дыхание стало чуть свободнее. Он ждал нравоучений. Ждал, что его начнут ломать через колено, заставляя «открыться». А вместо этого — такая простая, такая человеческая мысль: ты не обязан. Ветер шевельнул пряди волос, принося с собой запах сырой хвои, мокрого асфальта и чужого одеколона. — Доверие — не аксиома, — добавил Джон, и в его голосе зазвучали те самые «трудные термины», которые он так любил, но подавал без привычной менторской интонации. — Это производная времени и взаимного респекта. А у нас пока ни того, ни другого в достаточной мере.       Ло стоял, впитывая эти слова, как пересохшая земля — первый дождь. Он не обещал. Не давил. Не требовал. Просто... понимал. И в этом понимании было что-то такое, от чего та самая птичка в клетке вдруг затихла, прижалась к прутьям, будто впервые за долгие годы перестала биться в истерике сама. Тишина между ними уже не казалась гнетущей. Он опустил глаза, но на этот раз — не от страха, или чего-либо ещё, а потому что внезапно осознал: Джон — единственный, кто не пытается его сломать. Пока. Тонкий миг, хрупкий и нечаянно согретый теплом, рассыпался в прах — шорох в темноте за спиной заставил его вздрогнуть, инстинктивно прижаться чуть ближе к мужчине. Врач лишь усмехнулся, доставая телефон. Яркий клинок света рассек черноту, выхватывая из небытия: пожелтевшие листья, слипшиеся в мокрые комья; шевелящийся комок травы; мелькнувший острый носик. Лололошка замер, окаменев в немом восхищении. Ёж. Настоящий. Живой. Ни мираж, ни плод воспалённого воображения. Такой крошечный. Такой беззащитный. Прячется, съёживается, будто зеркальное отражение его самого. — Это ёжик? — голос сорвался на детский шёпот, прозрачный, как утренняя роса. Зрачки расширились, жадно впитывая каждую деталь: чёрные бусинки-глазки; взъерошенные иглы, будто рассерженные перья; крошечные лапки, подобранные под брюшко. — Можно его на руки взять? Джон вздохнул, стеклянные линзы очков холодно блеснули, когда он поправил их: — У него может быть бешенство. Или цапнет за палец. Занесёт инфекцию, — голос звучал, как заезженная пластинка инструктажа по технике безопасности. Но юноша уже присел на корточки, подобно ребёнку перед рождественским подарком, протягивая руку — осторожно, почти благоговейно: — Ну пожалуйста... — взгляд, брошенный снизу вверх, был широким, как у оленёнка, впервые увидевшего фонарь. Без слов, но с такой мольбой и таким чистым восторгом, что даже Джон дрогнул. Уильям, сам того не ведая, был природным манипулятором. Таким, умилительно-сияющим, что даже самый чёрствый человек на земле сдался бы без боя. Джон скрипуче кивнул, и пациент едва не взмыл в воздух от счастья, будто подброшенный невидимой пружиной. — Только я не знаю, как... — синеглазый потух, будто свеча на сквозняке. Ещё секунда назад — сиял, как маяк, а теперь — лишь тлеющий фитиль. За спиной раздался терпеливый, почти отеческий вздох. — Мягко погладь его по спине, — рука провела по лицу, словно стирая усталость. — Потом он высунет мордочку, начни пальцами поддевать снизу иголки, — объяснял он с непривычной нежностью, и Лололошка невольно расцвёл в улыбке. — Только аккуратно, когда подденешь, возьми его за живот и чуть подбрось, чтобы развернулся.       Дейвисон внимал указаниям с почти монашеской сосредоточенностью, исполняя их с трепетной точностью. Чёрнокрылая ласточка в груди, что обычно билась о рёбра в яростном буйстве, теперь лишь лениво водила перьями по прутьям клетки. Щекотно. Тепло?.. Словно кто-то провёл по душе солнечным зайчиком. Новые грани чувств. Новые оттенки бытия. Столько нового... и всё это — через него. Через несколько минут Лололошка уже держал колючий комочек в ладонях, расплываясь в улыбке настолько широкой, что казалось — вот-вот треснут щёки. Так странно — чувствовать, как губы сами тянутся вверх, будто их поднимают невидимые ниточки. Ёжик сначала сидел, свернувшись в оборонительный шар, но под тёплыми пальцами юноши постепенно размяк — будто снежинка на тёплой ладони. Лололошке удалось осторожно провести пальцем по крошечным лапкам, а потом — коснуться мягкой, влажной мордочки. И в этот миг мир сузился до точки: до тёплого комочка в руках, до тихого посапывания зверька, до странного щемящего чувства где-то под рёбрами.

— Спасибо, Джон..

***

      Кошмары не пришли. Вместо них — густая, бархатистая чернота, обволакивающая, как тёплое одеяло. Даже пробуждение оказалось мягким: Молли вплыла в палату с сияющей улыбкой, будто принесла с собой кусочек солнца. И ещё... что-то не так. Он вчера улыбался. Не кривлялся, не оскаливался — а именно улыбался. Мысль об этом кололась, как забытая булавка в складках одежды. Вроде ничего страшного, а где-то глубоко — щемит. Как будто сделал что-то запретное, сорвал печать с запертой двери. Блондинка щебетала о его состоянии, о вчерашнем разговоре с Джоном. Уильям кивал, не вникая, будто её слова были рябью на поверхности воды. Ёжика они отпустили почти сразу. Но внутри осталось лёгкое, воздушное чувство — будто в груди застрял пузырь шампанского, и он тихо-тихо лопался, рассыпаясь по венам тёплыми искорками. Оно убаюкало его, утянуло в сон, обмякшего, почти что счастливого. И ещё кое-что. Шатен уловил закономерность. Достаточно сделать «щенячьи» глазки — широкие, чуть влажные, чуть-чуть снизу вверх — и Джон... сдаётся. Не сразу, неохотно, скрипя зубами — но сдаётся. Как будто у врача есть своя слабость.       Лололошка лениво зевнул, потягиваясь, как кошара на подоконнике, пока Молли объявляла, что пора на обед. Где-то внутри него что-то тихо защебетало — он уже предвкушал, как будет наслаждаться едой. В столовой действительно кормили прекрасно, и это было одним из немногих моментов, которые он искренне ценил. Что удивительнее всего — настроение сегодня было... обычным. Не тяжёлым, не мрачным, без привычного груза на плечах. Просто нормальным. Возможно, вчерашний вечер со зверьком и... с Джоном, оставил после себя что-то тёплое, что теперь тихо грелось где-то под рёбрами. Он не стал копаться в этом глубже. Просто встал и пошёл за кураторшей, ловя лёгкость в шагах, которой раньше не замечал. Как и предполагал Лололошка, обед оказался по-настоящему вкусным. Жаль только, что порция исчезла слишком быстро. За последнее время он начал замечать изменения в себе: тело постепенно набирало форму, рёбра уже не так выпирали, а в мышцах появилась едва уловимая сила. Ещё бы — до недавнего времени он напоминал скорее оживший скелет, чем живого человека. Мысль о тренировках периодически приходила в голову — куда-то же нужно девать эту странную энергию, что начала появляться. Но пока о спортзале можно было только мечтать. После обеда Молли проводила его в палату и, к его удивлению, осталась. Сегодня она почему-то таскала с собой небольшую сумочку, что выглядело немного необычно для её обычного образа. Оказалось, девушка задумала привести в порядок его непокорные патлы. А он и забыл.       Ло послушно направился в ванную за расчёской, но когда протянул девушке свой «инструмент» та аж подпрыгнула от ужаса: — Да ты что! Этой штуковиной можно не только волосы, но и кожу головы до черепа содрать! — вскрикнула она, с отвращением разглядывая жалкий пластиковый обломок с полуоторванными зубьями. — Ну хорошо хоть я свою захватила, — с облегчением сказала она, с торжеством доставая из сумочки аккуратную деревянную расчёску с ровными, блестящими зубчиками. Уильям смущённо поёрзал на месте, сжимая в руках своё «орудие пытки», пока Молли, закатив глаза, требовательно протягивала ладонь: — Давай сюда эту рухлядь. Выбросим наконец этот ужас. Моя идеально подойдёт тебе, — сказала она, уже усаживая его на кровать спиной к себе, и с профессиональным видом разбирая пряди пальцами.       Лололошка невольно поморщился, вспоминая, как всего пару месяцев назад его длинные волосы превращались в мокрую, сальную массу, прилипающую к шее и вискам в летнюю жару. Теперь, когда за окнами золотилась осень, а в палате установилась комфортная прохлада, дышать стало легче. Хотя он прекрасно знал — бабье лето ещё напомнит о себе душными деньками. Молли, удобно устроившись рядом на кровати и перебирая его пряди пальцами, вдруг спросила с ноткой укора в голосе: — Ты когда в последний раз волосы мыл? Парень опустил взгляд, почувствовав внезапный приступ стыда. После паузы пробормотал: — Дня два назад... — он сидел, скрестив ноги по-турецки на своей больничной койке, пока та разглядывала его волосы с видом опытного парикмахера. Хотя он всё ещё не доверял кураторше, альтернатива в виде спутанного «птичьего гнезда» на голове казалась ещё менее привлекательной. Когда же последовал следующий вопрос — «Чем моешь?» — Дейвисон невольно съёжился, чувствуя, как пружины кровати слегка прогибаются под их весом. Его ответ прозвучал неуверенно: — Мылом...       Глаза сами собой закатились вверх, когда он услышал её разочарованное фырканье. Молли, удобнее устроившись на краю кровати, с драматическим вздохом подняла прядь его волос, демонстрируя сухие, посечённые кончики: — Ну вот и разгадка! Ты ими вообще не занимаешься! Мыло — это же катастрофа для таких длинных волос! — её тон звучал так, будто он совершил настоящее преступление против собственной шевелюры. Лололошка лишь глубже вжался в постель, слегка хмурясь. — Ладно, делать нечего, потом принесу тебе шампуни, бальзамы, скрабы... — Молли перечислила с деловитым видом, заставляя глаза пациента округлиться в немом ужасе. Его левый глаз дёрнулся, будто пытаясь самостоятельно сбежать с этого безумия. — Я что, женщина что ли, чтобы всем этим пользоваться?.. — буркнул он, ёрзая по простыне, но внутренне признавая, что эти чёртовы волосы действительно требуют ухода. Хотя вслух он бы в этом никогда не сознался. Молли изогнула бровь, аккуратно поддевая расчёской первый слой волос: — Ты хочешь, чтобы твои патлы превратились в войлочный коврик? — её пальцы ловко разделяли пряди. — Или может сразу под ноль? Будет практично. — Нет! — вырвалось у него резче, чем планировалось. Мысль о лысине вызвала спазм где-то под ложечкой. А этот её показ про «неправильные кончики»... что вообще с ними не так? Они ж на ощупь как всегда. — Ну вот и договорились, — удовлетворённо протянула она, пока расчёска предательски застревала в очередном узле. — А-ай! Блять! — Лололошка дёрнулся, будто его ударили током. Волосы будто ожили и мстили за годы пренебрежения. Молли лишь вздохнула, придерживая его за плечо: — Тише, Ло. Сам виноват, — в её голосе сквозила фальшивая нежность, пока она с хищным упоением взялась за особенно мерзкий колтун. — Знаешь, это напоминает мне историю про одного пациента, который... — он не услышал конец фразы — новый рывок расчёски заставил его впиться пальцами в матрас. Сегодняшний день явно складывался против него.       Лололошка стиснул зубы, чувствуя, как предательские слёзы наворачиваются на глаза. Но нет — он не даст себе расплакаться из-за какой-то расчёски. Раз уж решил сохранить эти чёртовы волосы, придётся терпеть. Хотя сейчас он больше думал не о боли, а о другом. Она назвала его «Ло». Просто так. Без его разрешения. Мозг лихорадочно проиграл последние дни: их разговоры, её фразу про «знакомство с Джоном не первый год», тот странный момент, когда она что-то писала в телефоне... сука. Как он мог не сообразить сразу? Они же друзья. Коллеги. И, что ещё хуже — работают с одним пациентом. Значит, всё, что он говорит Молли, тут же долетает до Джона. И наоборот. Они обмениваются информацией. Они разбирают его по кусочкам. Лололошка почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Ты меня слышишь? — блондинка дёрнула расчёской, вырывая его из размышлений. — А? Ага... — буркнул он, но внутри уже выстраивал новые границы. Теперь он знал. И будет осторожнее. Гораздо осторожнее.       Молли наконец отпустила его волосы, но ещё мгновение её пальцы медленно скользили по шелковистым прядям, словно прощаясь. Природа одарила Лололошку не просто длинными, а вьющимися с капризным изяществом волосами — теми самыми, что сейчас, расчесанные и ухоженные, мягко переливались при малейшем движении. И самое противное — ему нравилось это ощущение. Эти предательские мурашки по коже, когда деревянные зубья расчески бережно скользили от корней к кончикам... «Хватит.» — мысленно выругался он, когда руки девушки наконец оставили его в покое. Облегченный вздох сорвался с губ сам собой. — Готово, — она отложила расческу, и в ее улыбке промелькнуло что-то матерински-торжествующее. Пальцы потянулись к телефону, экран вспыхнул холодным светом. — Джон будет через пару минут, — бросила она между делом, уткнувшись в переписку.       Лололошка лишь пожал плечами, босыми ногами ступая по прохладному больничному полу в сторону ванной. Зеркало отразило знакомое лицо, но... иное. Волосы, обычно взъерошенные как воронье гнездо после бури, теперь мягкими волнами спадали на плечи. Он осторожно провел пальцами по ним — непривычно гладкие, послушные, будто шелковые нити. Когда он вернулся, в палате уже стоял Джон, но не один — с целым арсеналом пакетов, украшенных загадочными иностранными маркировками. Картина была достойна кисти: Молли, сдавшись смеху, Харрис — мрачнее тучи, и сам Уильям, застывший на пороге с немым вопросом во взгляде. Воздух словно сгустился, наполнившись тем особенным напряжением, когда невидимые нити между людьми натягиваются до предела.       Юноша замер, ощутив, как по спине пробежал холодок. Его пальцы непроизвольно сжали край халата, когда взгляд скользнул между двумя взрослыми — улыбающейся Молли и хмурым, как осенний шторм, Джоном. — Э-э... а что это?.. — голос его дрогнул, выдавая нарастающую тревогу. Молли сияла, словно солнце в разгар летнего зноя, в то время как Джон стоял, скрестив руки, с выражением лица, способным заморозить лаву. Его тяжёлый и неумолимый взгляд вонзился в блондинку, будто требовал: «Ну, объясняй». Лололошка почувствовал, как в воздухе повисло напряжение. «Что-то он сегодня мрачнее тучи...» — плевать, впрочем. Ему-то какое дело? Но потом Молли произнесла слова, от которых кровь в его жилах замедлила ход: — Твой ад только начался, сейчас будешь примерять одежду, — её ухмылка растянулась до ушей, глаза сверкали почти зловеще. Не хватало только, чтобы она потирала руки, как карикатурный злодей из дешёвого сериала. Лололошка медленно отступил на шаг. Он был обречён. Замерев у порога ванной, пальцы сжимали дверную ручку, когда кураторша нервно рассмеялась: — Да я же шучу! Ты чего? — её голос дрогнул, словно тонкая струна, перетянутая до предела. Джон же лишь обнажил зубы в улыбке, от которой по коже побежали мурашки: — За такие шутки в зубах бывают промежутки, — произнёс он сладким, как сироп, голосом. Лошка невольно съёжился, наблюдая, как пакеты с глухим шумом опустились на линолеум, а врач выпрямился во весь свой внушительный рост. — Выбирай и иди примеряй, — прозвучало как приговор.       Оставшись без выбора, пациент покорно подошёл к пакетам. Его внимание привлекла чёрно-голубая ткань, выглядывающая из одного из них. Рядом лежала коробка из-под обуви, пахнущая новизной и свободой. Схватив «добычу», он поспешил в укрытие, чувствуя себя вором, крадущим чужую жизнь. Ванная комната стала его убежищем. Первой на торс опустилась толстовка — чёрная, как ночь, с голубыми языками пламени, лизавшими рукава и подол. Оверсайз джинсы обняли бёдра неожиданно комфортной тяжестью. Когда же он натянул толстовку, мир будто перевернулся — ткань, мягкая как облако, обволокла тело, словно второе прикосновение. Кроссовки, чуть великоватые, всё же сидели как влитые. Зеркало отразило незнакомца. Чёрный силуэт с голубыми всполохами, будто вырванный из ночного кошмара. Он провёл рукой по груди — ткань шелестела под пальцами, как осенние листья. Это был он и не он одновременно. Лололошка задержал взгляд на своем отражении еще на мгновение, мысленно отмечая, как черный цвет странным образом подчеркивает его бледность, делает черты резче, а синеву глаз — ярче, словно льдины под зимним солнцем. «Хотя бы не этот проклятый белый...» — подумал он с облегчением. Но тут же за дверью раздался нетерпеливый голос Молли: — Ты там заснул? Вылезай уже! — он резко выдохнул, словно выпуская последнюю каплю сопротивления, и вышел, неловко прикрыв за собой дверь. Руки сами собой скрестились на груди — привычный жест, щит между ним и остальным миром. Молли аж чуть не подпрыгнула на месте, театрально хлопая в ладоши: — Ну красавец! — её голос звенел, как колокольчик, а алые губы растянулись в улыбке, яркой, как вспышка сигнального огня.       Джон же молчал. Стоял, скрестив руки, изучая шатена взглядом, в котором мешались десятки невысказанных мыслей. Но потом, наконец, изрёк: — Явно лучше, чем прошлое.       Так и продолжалось — один наряд сменял другой, пока Дейвисон не начал ощущать себя манекеном в чьей-то странной игре. Молли ахала и восхищалась, будто на показе мод, её восторженные возгласы звенели, как надоедливый звонок: «Ой, как тебе идёт!», «Просто прелесть!», «Этот цвет — твой!». Харрис же стоял, как каменное изваяние, лишь изредка бросая короткие, словно удары кинжалом, комментарии: «Нет», «Хорошо», «Убери», «Не его размер». Лололошка ловил себя на мысли, что эта сцена до боли напоминает что-то... знакомое. Мать. Яркая, громкая, ослепляющая своей заботой. Отец. Холодный, неумолимый, оценивающий каждый твой шаг. Разница лишь в том, что здесь у него не было выбора. Когда пакеты опустели, а несколько вещей оказались неподходящие кареглазый лишь тяжело вздохнул, пробормотав что-то вроде «разберусь», но по выражению его лица было ясно — это «разберусь» звучало скорее как угроза, чем как обещание. И вот, в самом последнем пакете, Лололошка наткнулся на шарф. Голубой, в синюю клетку. На нём красовалась записка, аккуратно приколотая булавкой: «Этот шарф Джон выбирал лично для тебя :)»       Пациент замер, читая это. Что это? Эта улыбающаяся рожица в конце, этот нарочитый намёк на то, что врач лично выбирал эту вещь... он резко оторвал бумажку, смял её и выбросил, будто она обжигала пальцы. Но шарф... шарф он оставил. Мягкий. Тёплый. Слишком удобный, чтобы сопротивляться. И когда он обернул его вокруг шеи, то почувствовал что-то странное — будто кто-то сейчас незримо провёл пальцами по его коже. Но он не стал задумываться об этом. Потому что если задуматься — придётся признать, что Джон специально выбрал для него что-то... личное. Для него, единственного. Синеглазый вышел на прогулку с Харрисом, закутавшись в новый образ как в доспехи. Чёрно-голубая толстовка, будто второе отражение ночного неба, мягко облегала плечи, а джинсы шуршали при каждом шаге. И шарф. Этот ебливый шарф, который он всё-таки намотал на шею, вопреки внутреннему сопротивлению. Ткань нежно щекотала кожу, напоминая о записке с той дурацкой улыбающейся рожицей. Холодный воздух кусал щёки, но внутри горело странное тепло — благодарность? Нет... наверное. На мгновение ему представилось, как он бросается к Джону, впивается в него руками, чувствует под пальцами ткань халата, тепло тела сквозь неё... мысль ударила как обухом. Он резко заморгал, стараясь стряхнуть это наваждение.

«Слишком мало знакомы для объятий. Тогда почему я этого захотел? Почему именно сейчас?»