Раздражение лидирует

***

      Утро началось неестественной, гнетущей тишиной. Сайрисса растворилась в пространстве, не оставив даже вмятины на подушке — ни прощального поцелуя, ни шёпота «Доброе утро». Лишь холодная и бездонная пустота. Он лежал, прикованный к кровати этой тишиной, чувствуя, как тело становится одновременно свинцово-тяжёлым и призрачно-невесомым, будто его накачали ртутью и подвесили за тончайшую верёвку. Вчера был ёжик. Крошечное, колючее создание, вырвавшее у Лололошки первую искреннюю улыбку. Но в тот миг, когда синие глаза пациента вспыхнули детским восторгом, Джон увидел иное. Карие. Глубокие, как старый коньяк. Тёплые, как спелая кора. Её глаза. Всего на мгновение. На одно проклятое, украденное у реальности мгновение. Мир померк, звуки утонули в вате, и перед ним снова стояла она. Саша. Его сестрёнка. Его погибшая, растоптанная судьбой сестрёнка. Почему она? Почему именно её вырвали из этого мира? Вопросы, словно ржавые скобы, впивались в израненное сознание. Ноги предательски прижались, стали ватными. Голова гудела, будто наполненная перебродившим дурманом. Сердце — этот тупой, никчёмный мотор — захлебнулось, отказавшись гнать кровь по жилам. Сайрисса никогда не заменит Александру. Она — суррогат. Эрзац. Пыльная копия на полке.       Если бы она не была его женой... если бы... но она есть. И теперь он обречён каждое утро просыпаться рядом с женщиной, которая никогда не станет его семьёй. Которая стала для него чужой и всегда будет ею. Врач перевернулся на бок, с силой уткнувшись лицом в подушку, пытаясь заглушить внутренний вой. Он больше не хотел этого. Однако выбора вновь не оставалось. Его спокойствие закончилось в тот день, когда замолчало дыхание сестры. С постели вставать не хотелось. От слова — совсем. Он просто лежал, сначала сжавшись в комок, а потом перевернувшись на спину, бессмысленно вглядываясь в шершавую поверхность потолка. Они спали на первом этаже — он смотрел в пол второго, в эти тёмные балки, которые напоминали рёбра какого-то доисторического животного. Пока они со светловолосой ещё спали вместе. Но это — пока. Если бы не вчера навестивший Солус, эта абсурдная пародия на брак уже рассыпалась бы в прах. Джон не хотел извиняться. Ему было не за что. Сайрисса тоже молчала, как сова, затаившаяся на ветке в ожидании жертвы. Готовая бесшумно спикировать и вцепиться когтями в горло.       Кареглазый сглотнул густую, неприятную слюну, с трудом отрываясь от матраса. Телефон с тумбочки холодно блеснул экраном. Супруга уехала неестественно рано. Даже подозрительно рано. Почему? Ах, да... Точно... Джон ведь сам делал то же самое, чтобы сбежать от её удушающего присутствия. Уезжал до её пробуждения, задерживался до ночи, прятался в больнице, словно в убежище. А она... она ничего не пропускала мимо своих холодных глаз. Недавно закатила истерику. Внимания, видите ли, он не уделяет. Лёгкое, почти призрачное раздражение поскребло изнутри черепную коробку, но он едва зарегистрировал его. Какая разница? Откуда оно? Почему? Эти вопросы казались теперь такими же бессмысленными, как и узоры на потолке. Всё равно — наплевать. Всё равно — пусто. Он отринул будильник два года назад, когда ритм работы в клинике вжился в плоть и кровь, превратив его внутренние часы в идеальный хронометр. Лишь изредка, словно старый, заезженный граммофон, механизм давал сбой, но он всегда возвращал стрелку в привычное русло, подкручивая винтики воли. Ноги сползли на холодный пол, а руки потянулись вверх, разминая затекшие, одеревеневшие мышцы. Столько мыслей с самого утра. Столько вопросов. А Сайрисса — словно заноза, впившаяся глубоко под ноготь, которую не вытащить, не ковыряя. Её присутствие в последние дни особенно разъедало, будто нарыв, который нельзя вскрыть, — только терпеть тупую, ноющую боль.       Джон осознавал, что чувства угасают, словно свеча под стеклянным колпаком, медленно задыхаясь от нехватки воздуха. Что-то внутри методично, с холодной точностью палача, убивало их и подталкивало к единственному разумному исходу — разводу. Но едва он, казалось, собирался с духом, как накатывала обратная волна, желание не делать этого. Будто он предаст не её, а самого себя. Или словно в игре, где знаешь путь к благой концовке, но думаешь: «А почему бы не свернуть на тропу, которую ещё не исследовал?» — и этот выбор оказывается настолько роковым, что мир рушится, а персонаж гибнет в муках. Харрис ощущал себя точно так же. Словно вот-вот допустит ошибку, необратимую, фатальную. Решит что-то изменить — и всё лишь только усугубится. Ноги на миг подкосились, будто подкошенные серпом, но он вовремя опомнился, ухватившись за край тумбочки. Что с ним творится? Раздражала эта неподвластность самому себе. Его же собственное нутро будто восстало против разума, противилось логике. Он всегда был силён, умён, рассудителен. Так почему же сейчас настолько глуп, что не может принять простое решение без усложнений?       Почему он поймал себя на этом — на желании примерить на себя чужую кожу, влезть в шкуру того, кто справился бы лучше его? Вдруг в голове заелось, заскрипело, как плохо смазанный механизм. Кто-то явно превосходил бы его в этой ситуации. Кто-то легко, играючи, разобрался бы с этим узлом проблем, распутал бы его одним точным движением. Кто-то. Кто-то. Но он ведь не этот безликий «кто-то». Он — это он. И ему не подобает себя ни с кем сравнивать, это пустая трата и без того скудных душевных сил. Он не должен даже допускать подобных мыслей.

«Джон, пожалуйста, оставайся собой. Я люблю тебя именно таким, какой ты есть. Ты мой брат, и никто другой. Не случайный прохожий. Не обращай внимания на слова мамы.»

      В памяти всплыли её слова, тёплые и ясные, будто вчера сказанные. А ведь теперь у него на плече — шрам. Уродливый, грубый след, последнее, что осталось от неё. И самое болезненное. Ни фотография, ни записка — а именно шрам, вечное напоминание о боли и потере. «Не обращай внимания на слова мамы». Как же он мог забыть о ней? О родной матери. Отрава. Она вечно, после того как отец ушёл, сравнивала Джона с ним. Твердила, что он выйдет таким же. Неудачником. Подлецом. Ублюдком. А ведь она, чёрт возьми, была права. Он и вправду ублюдок. Разве не так? Тоже собрался бросить жену. Повторить путь отца. Стать тем, кого так презирал. Откуда берутся эти смрадные, гнилостные мысли? Видимо, нынешний вечер тоже придётся провести в баре с Саймоном. В прошлый раз их беседа крутилась вокруг пациента, мельком касалась супруги... на сей раз речь пойдёт только о ней. Исключительно. Мужчина с трудом верит собственному состоянию. У него, по всем приметам, выгорание, которое уже видно на лице — то самое, что накрывало его, когда Сайрисса оказалась в больнице. А теперь... снова она. Как царапина в сознании. Раздражает. Конечно, он не намерен взваливать все беды на неё одну и выставлять единственной виновницей. На это влияли и иные обстоятельства. Как минимум — работа, эта бездонная бочка, высасывающая все соки. Глубокий вдох. Выдох. «Прекрати», — приказал он себе мысленно, бродя по кухне. Кофе пить не хотелось — эта горькая, обжигающая жижа. — «Снова зацикливаюсь на ерунде.» — если бы кареглазый мог, он бы с наслаждением треснул себя чем-нибудь тяжёлым. Чтобы встряхнуло, прочистило засорившиеся извилины. Курить... вариант, но не сейчас. Тоже не тянуло.       С этим внутренним безумием, клокочущим в черепе, он приготовил себе завтрак — что-то простое, без затей: поджарил котлеты из готового фарша, наскоро нарезал салат. Поглотил всё, почти не ощущая вкуса. Лучше, чем ехать на пустой желудок. Одежда надевалась быстро, как бы автоматически: рубашка, безупречно завязанный галстук, сверху — белый халат, его вторая кожа. Взгляд, брошенный в окно, не сулил ничего доброго — за стеклом бушевал проливной, яростный дождь, небо было затянуто сплошной серой пеленой, низкой и угрюмой, словно крышка гроба. Во время вспомнил о пакетах с вещами для Уильяма — их предстояло протащить под этим ледяным потопом, под этим неумолимым ливнем, смывающим всё на своём пути. Мужская пелерина — белая и длинная, из шёлкового меха, скорее зимняя, чем осенняя, — стала единственным спасением. На улице висела мерзкая, пронизывающая сырость ровно в ноль градусов, и чувствовалось, что к вечеру ртутный столбик поползёт вниз, в царство мороза. Непогода для начала второго месяца осени — слишком суровая, слишком безжалостная. Захватив охапку пакетов, он ринулся к машине. Чудом проскочил под струями воды, хлеставшими с неба, лишь слегка промочив волосы. Пакеты швырнул в багажник, на мгновение задержав взгляд на их содержимом — чёрные, тёмные вещи, такие непохожие на его собственную белоснежную униформу, будто собранные для кого-то из другого мира.       Сел за руль, резко повернул ключ зажигания. Двигатель отозвался низким рычанием. И он тронулся, оставляя за спиной дом — этот немой свидетель его неудавшейся жизни. Мысли о работе нахлынули сами собой, без приглашения, словно назойливые гости. Скоро он будет сидеть в кабинете, разбирая чужие диагнозы, как старые, пожелтевшие письма, пытаясь извлечь из них смысл. Большую часть уже удалось систематизировать, так что там остались лишь крохи, обрывки. Но его личная работёнка... Лололошка. Нелепое, почти клоунское имя, так не сочетавшееся с той бездной боли в глазах этого парня. Джон не знал, что о нём думать. Почему Дейвисон хочет доверять, но не может? Это странно. Неуловимо. Если хочешь — сделай. Но, видимо, он просчитывает шаги вперёд, словно шахматист, опасающийся ловушки. Возможно, он полагает, что Харрис не справится с его проблемой? Снова совершит ошибку, поставив неверный диагноз, как и предыдущие врачи? В таком случае, он глубоко заблуждается. Для Дейви важно выслушать проблему, а не пропускать мимо ушей сказанное и настаивать на своём. Он же не идиот. Кареглазый бы сейчас отдал немалую сумму, чтобы разгадать, что не так с этим пациентом. Конечно, самому тоже интересно узнавать, собирать по крупицам, как археолог, раскапывающий древний артефакт. Но чертовски долго. Мужчина не хочет тратить уйму времени на едва знакомого юношу. Он мог бы заниматься другими пациентами. Теми, кто сразу выложит своих бесов на стол, без утайки. Но всё же. В глазах врача загорается азарт перед такой диковинкой. И было бы настоящим грехом отказаться от этого вызова. Тем более, Джон и вправду хочет помочь. Просто помочь.       Врач уставился на дорогу, погружённый в тяжкие, как свинцовые тучи, думы. Достал телефон из кармана, положил на подставку. Может, позвонить Крапивке? Или не стоит? В который раз Джон ловил себя на том, что даже несмотря на раздражение, он... испытывал к ней какую-то досадную, назойливую заботу, словно к заживающей ране, которую то и дело хочется потрогать? Ему претило это чувство. Он не желал испытывать ничего к тому, кого уже не любил. Осознание, что любовь угасла, что «помидоры завяли», в какой-то мере угнетало, как тиски, сжимающие виски. Ему уже ничего не нравилось. На мгновение он задумался — а что будет, если они разведутся? Сайрисса переведётся в другую клинику? Или останется в этой? Выселится из его — по документам — дома? Что будет? Какие отношения останутся после? Может, она возненавидит его? Пошлёт? Назовёт тварью? Или, напротив, не станет злиться, молча уйдёт, как тень? Что будет?.. Он тяжко выдохнул, всё же решившись позвонить. И что он потеряет, если разведётся?..       Пальцы нашли её контакт, подписанный как «Крапивка», нажали по нему. Послышались медленные, размеренные гудки, он перевёл на громкую связь, руки легли обратно на руль. Спустя полминуты раздался её голос. Только... холодный, высокомерный. — Алло, по какой причине звонишь? — начала она с вопроса. Раньше она была мягче. Раньше нежно спрашивала: «Что случилось, дорогой?». Раньше... но это было раньше. Джон сам виноват. — И тебе доброго утра, — он закатил глаза. — Почему ты уехала раньше обычного? — возможно, он и понимал, в чём причина, но признавать не желал. Она его зеркалит?.. — Делаю то же самое, что и ты, — Харрис отчётливо услышал раздражённый вздох, лёгкое цоканье языком. — Занимайся своими делами.       Джон не успел и слова вставить, как Сайрисса бросила трубку, и в ответ зазвучали лишь короткие, обрывистые гудки, словно последние удары отступающего сердца. И что это было? Откуда столько наглости, эта ядовитая спесь, будто она уже вычеркнула его из своей жизни? В груди колит — глупая, ноющая боль, словно от иглы, вогнанной глубоко под кожу. Неприятно. Раздражает до бешенства. Почему она не может быть... как кто? У Джона ведь из близких нет никого. Из родных — одна мать, что последняя, кто будет осведомлён о его смерти. Не друзей — лишь единственный, верный, как правая рука. А кого-то просто близкого... как Саша. Но её нет, и не будет. Её не смогут превзойти или повторить — она была единственной, неповторимой, как редкий узор на стекле после мороза. Она совершенно другой человек. Ни Сайрисса с её наигранной нежностью, ни Саймон с его барской снисходительностью. Она — его сестра. Его кровь. Его утраченная часть. Никто не сможет заменить эту пустоту, даже если Сайрисса будет ломать себя в попытках. Она — не она. Почему кареглазый вообще влюбился в неё? Впрочем, думать нечего — ответ ясен, как чистое стекло. Искал замену. Был слишком измучен одиночеством. Пытался разыскать в ней черты сестры — ту же улыбку, тот же взгляд, тот же тембр голоса. Но сам же стал осознавать, что это бесполезно. Что он строил замок из песка на краю прилива, а теперь волны холодной реальности медленно, безжалостно смывают его. И остаётся лишь горький осадок — понятие, что он не только потерял прошлое, но и загубил настоящее.       Как же уморительно то, что успешный врач-специалист изводит себя куда изощреннее любой юной девицы, терзающейся в переходном возрасте. И причём делает это с поистине клинической жестокостью. Не просто бросает в себя пустыми словами: «О нет, как же я уродлив». Нет. Он прекрасно осознаёт свою внешнюю привлекательность. Вместо этого он методично, как настоящий хирург, вскрывает собственную душу вопросами, на которые нет и не может быть ответа. Это медленное, размеренное самоуничтожение. Без спешки, но неотвратимо, словно яд, капля за каплей падающий в сосуд. Оно подтачивает его изнутри, разъедает основы, на которых держится его разум. Скоро мужчина не выдержит. Этот момент когда-нибудь наступит — терпение лопнет, как переполненный водой шар, и все проблемы уйдут с концами, утянув за собой в пучину и то, что он когда-то называл своим внутренним миром.       Ещё раз. Глубокий, полногрудый вдох, словно пытаясь втянуть в себя весь этот промозглый утренний воздух, всю тяжесть предстоящего дня, и размеренный, контролируемый выдох — будто выпускаешь из груди накопившуюся за ночь тоску. Нельзя расслабляться. Он даже недели не провёл в этой клинике, как началось это беспощадное, изнурительное самокопание. А оно ему сейчас категорически не нужно. Не вписалось ни в его чёткие планы, ни в расписание, испещрённое пометками, ни в его отчаянные попытки сохранить остатки душевного равновесия. Во время дороги он заодно позвонил Солусу, и голос его звучал не так, как обычно — не с привычной стальной строгостью, а с измождённой, почти умоляющей нотой. Хоть он и пытался скрыть это, придать беседе налёт обыденности, Саймон мгновенно раскусил его: «Не прикидывайся. Снова Сайрисса?». Брюнет уже буквально читал Джона, как открытую книгу с потрёпанными страницами — вдоль и поперёк, зная каждую пометку на полях, каждую заломленную уголком страницу.       Их дружба зародилась, когда Дейви стукнуло четырнадцать, а Солус, семнадцатилетний старшеклассник, уже заглядывал во взрослую жизнь с видом опытного картёжника. Тогда подросток был более-менее стабилен, ещё не сломлен будущими потерями, ещё не носил в себе эту зияющую пустоту. Познакомились они необычно: Джон гнался за Сашей на перемене, пока та, хихикая, забавно обзывала его, а он театрально и демонстративно злился, кидая вдогонку угрозы, что прибьёт, как только догонит. Он мог запросто поймать её, но не хотел расстраивать — это была их маленькая игра. В один момент навстречу шёл старшеклассник, она споткнулась об него и испуганно взглянула снизу вверх. Тогда старший первым извинился и протянул руку, которую та приняла. Молодой юноша быстро подошёл, тоже извинившись за данное недоразумение. Тогда кареглазый смерил его презрительным взглядом, но представился, и завязалось общение. Солус оказался умён, отличным соперником в играх, да и как человек приятен. Джон доверился ему, пустил в свой замкнутый круг, как на планету, куда редко ступала чужая нога. И вот, через год, в злополучную ночь, произошёл инцидент с сестрой, после которого он никогда её не видел. Разумеется, Солус был первым и единственным, кто услышал душераздирающую историю из первых уст — без прикрас, без умолчаний, во всей её ужасающей наготе.       Сказать, что в Джона после этого вцепилась депрессия — ничего не сказать. Это было всепоглощающее ненастье души, мрак, опустившийся на его сознание тяжёлым, неподъёмным саваном. Он почти перестал разговаривать, слова застревали в горле, как комья глины. Ел мало — пища казалась безвкусной, словно пепел. Школу чуть не забросил — учебники пылились в углу, а тетради оставались чистыми. Мать не знала, как его поддержать, да и не стремилась — её горе было избирательным: дочку жалко, а сына нет. Родного, блядского сына. Саймон был единственным якорем в этом бушующем море отчаяния. Единственным, кто понимал. Кто осознавал чудовищность случившегося, масштаб травмы, которая изменила ландшафт его души навсегда. В таком состоянии Джон пробыл полгода — шесть долгих месяцев, каждый из которых тянулся, как год. Потом стало постепенно легче — не светлее, но тише. Боль притупилась, превратившись в фоновый гул, в вечного «друга». Умудрился подружиться с одноклассницей. Яркая блондинка с тёмными, пронзительными радужками. Она сама настояла на знакомстве, заметив его острый ум на уроках, восхищаясь его способностями там, где другие видели лишь угрюмого замкнутого юношу. Молли. Ей он открывался с большим трудом — крошечными порциями, с неохотой, будто выдавливая из себя признания под пыткой. Доверие к людям было подорвано, подкошено у самого корня. Чем младше он был, тем легче дарил наивные улыбки. Ближе к шестнадцати готов был оскаливать зубы любому, кто приближался слишком близко, — за исключением немногих избранных. Удивительно, что они у него были. Солус, Молли.       Позже, словно по мановению волшебной палочки, из-под земли вырос Дилан. Не сказать, что близкий, но и незнакомцем язык не повернётся назвать. Саймон привёл его в их круг. Да и то, Дилан был чем-то похож на Джона характером в то время — такой же колючий, недоверчивый, с тенью в глазах. От лица Харриса он историю не услышал, а вот от Молли — ещё как. После этого они стали его последними спутниками, немногими, кто прошёл сквозь годы. Со всеми другими он знакомился уже в универе, куда смог поступить вопреки всему — словно пытаясь доказать самому себе, что жизнь не остановилась. Сайрисса не услышала подробностей его прошлого. Когда они начали встречаться, Джон не был уверен в своём выборе, но что-то внутри — глухое, настойчивое — моментально переубедило его. Должен вырасти успешным. Опытным. Жениться. Иметь дом. Завести детей и любить свою супругу. Он выполнил только три первых пункта. Остальное пошло прахом. Вместо детей — редкий, механический секс, давно переставший приносить какое-либо удовольствие. Вместо любви — тошнотворная, удушающая привязанность, больше похожая на привычку к боли.       Может, он ошибся с человеком? Может, Сайриссу он изначально не любил и перепутал это с дружеской симпатией, с эхом того тепла, что когда-то дарила другая? Нет-нет. Он не мог. Не настолько же он глуп, чтобы не отличить привязанность от любви. Стыдно. Так стыдно, что аж физически тошнит. Какое же он бестолковое позорище. Джон чувствовал, как слегка щипает глаза — предательское жжение, которое он тут же подавил, — а в горле стоит твёрдая, как камень, горечь, которую не получается вытолкнуть ни глотком, ни вздохом. Ему удалось напечатать Молли сообщение о том, что он подъезжает, — пальцы едва слушались, словно чужие. Припарковавшись, он протёр глаза тыльной стороной ладони, словно стирая не только усталость, но и следы внутренней бури. Взял бутылку воды с соседнего сидения и сделал несколько длинных, жадных глотков, выпив чуть меньше половины. Дикая, внезапная жажда очнулась — тело требовало хоть какого-то очищения. А так же хотелось освежиться, смыть с себя эту липкую пелену тяжких дум. Всё хорошо. И всё будет хорошо. Просто надо прекратить накручивать себя, перестать жевать эту умственную жвачку. Он повторил процедуру с дыханием — глубокий вдох, медленный выдох, — окончательно успокоившись, но оставаясь в действительно испорченном, надтреснутом настроении, как фарфоровая чашка, склеенная из осколков.

Плохо ли сложилась его жизнь?

***

      Идя впереди по знакомой, утоптанной тропе, он вслушивался в звуки леса: отдалённое, почти призрачное пение птиц; едва слышимые и редкие скрипы тяжёлых ветвей старых елей, будто стоны из другого времени. Пациент, как всегда, шёл позади, на почтительной дистанции. Его присутствие почему-то смягчало давление пространства и тяжёлого настроения, словно глушило внутренний шум. Джон слегка удивлялся этому, не понимая причину. Лололошка не был ему близким человеком. Он был просто пациентом, а Джон — врачом. И была одна цель — вылечить. Но к этой цели придётся идти поэтапно, ведь сначала идёт доверие — хрупкий мост над пропастью. Глав-врач и сам мало кому доверял в нынешнее время. Мог делать вид — искусно, почти гениально. Но он не собирается вовлекать ещё кого-то в ущелье своих проблем. Это только его проблемы. Он должен сам их разгребать. Его вина. И только его. Через пару шагов они были на месте. Дейвисон снова встал около него и замер, уставившись вниз. В землю. Половину лица спрятал за тёплым шарфом, будто ища укрытия от вселенной. Джона это вызвало смутное, даже предательское желание улыбнуться. Но без причины он не станет этого делать. Делать ему нечего.       Улыбаться от того, что какой-то взрослый парень прячется в шарфе и пялит в землю. Стыд и срам. Ещё и странно. Фу. Даже мерзко. Как он может с такого улыбаться? Смотреть на парня и, если откровенничать, умиляться его обыкновенным, почти детским действиям. Ненормальный. От безысходности он тоже взглянул на влажную землю, ещё хранящую следы недавнего ливня. Какая гадость. Ещё и в браке смотрит на других. Но с чего он сразу подумал об этом? Нет же ничего необычного в том, чтобы наблюдать за чужими действиями. Тем более, Джон — врач, он анализирует всё. Это его долг. Ничего более. Он заметил, как длинноволосый шатен сложил руки на груди, словно пытаясь собрать себя воедино. Глубокий, почти болезненный выдох. Как будто он собирался что-то сказать, вытащить наружу слова, давящие на грудь изнутри. Джон взглянул на него. Мельком. И заметил тот же пристальный взгляд на себе — открытый, беззащитный. От чего стало неловко, будто его застали на месте преступления. Лололошка, не сдержавшись, всё же промямлил: — Спасибо, Джон... — очередной выдох, облако пара в холодном воздухе. А слова прозвучали так тепло и мягко, будто шерстяное одеяло в стужу. Кареглазый видел, как чужие пальцы теребят края толстовки, иногда касаясь яркого шарфа — того самого, что он выбрал. — Правда, спасибо. Навряд ли я бы сейчас был здесь, если бы не ты.       Сердце участило своё биение — не тревожной дробью, а чем-то иным. Прозвучало слишком искренне и приятно, словно глоток горячего чая после долгого переохлаждения. Джону явно не хватало этого, вот он и ощущает какие-то не колючие колики. Скорее мягкие, едва невесомые. Харрис застыл на месте, словно поражённый тихим разрядом. Растерянность сковала его обычно такие уверенные движения. Но слова, обходя сознание, вырвались сами — тихие и лёгкие: — Тебе не за что меня благодарить, Лололошка, — улыбка, вопреки всем внутренним запретам, медленно выкристаллизовалась на его губах, натянувшись, как тонкая нить. — Я делаю это, чтобы ты чувствовал себя хоть немного человеком.       Он произнёс это почти шёпотом, глядя куда-то поверх головы пациента, в сторону голых ветвей, будто ища там оправдания своей внезапной мягкости. Фраза прозвучала грубовато, даже резко, но в контексте их странных, только зарождающихся дружеских отношений она обрела неожиданную глубину. В воздухе повисла пауза, наполненная немым диалогом взглядов. Джон поймал себя на мысли, что впервые за долгое время его улыбка не была дежурной маской — она родилась где-то глубоко внутри, прорвавшись сквозь слои усталости и цинизма. Это пугало его. Но и радовало одновременно. Всё чаще его улыбка становилась по-настоящему искренней. И самое невероятное — проявлялась именно рядом с этим синеглазым существом. Лололошка явно оказывал на него странное влияние, но природа этого воздействия оставалась для Джона загадкой. Особенно в те моменты, когда на него смотрели теми самыми щенячьими глазками — широкими, бездонными, полными немого вопроса. Врач вчера внутренне чуть не сгорел от странной смеси стыда, когда Ло взглянул на него так. Пациент смерил его тяжёлым, почти безжизненным взглядом, пробормотав: — Знаешь, несмотря на все твои усилия, я бы всё равно предпочёл смерть, — Джон, мягко говоря, обомлел от этих слов, будто получил удар в солнечное сплетение, вслушиваясь. — Я не помню свою жизнь. Лишь этот обрывок: больница, где я заработал кучу синяков, гематом и... много других травм, что сидят глубже кожи. А ещё... я не знаю, что будет потом. Если мне удастся вылечиться. Куда мне идти? — это явно был риторический вопрос, висящий в воздухе, как рыба на крючке. Харрис не находил логического ответа. Некуда тебе идти. — Вероятнее всего, я просто сгнию на улице. Так или иначе — умру.       Мужчина молчал, пребывая в состоянии, близком к столбняку — шок и глухое негодование сплелись в тугой узел где-то под рёбрами. Действительно. Что произойдёт с Лололошкой? Он же не помнит ничего. Умом, как считает Джон, не сильно блещет — когнитивные функции серьёзно пострадали, психика расщеплена, амнезия тотальна. Возможно, до этого всего интеллект был сохранен, но сейчас — явно нет. Он почти всё забыл. Нет родственников, которые бы искали его, любили и переживали. Нет дома, где он бы мог обосноваться после этого психиатрического ужаса. Нет денег, с которыми мог бы достигнуть чего-то. Нет ничего. Он — ничто, чистый лист, исписанный чужими диагнозами. Харрис устало выдохнул, собирая в кучу разрозненные мысли: — В этом нет ничего патологического. Ты мыслишь подобными категориями, потому что в твоей перцептивной реальности альтернативные сценарии отсутствуют. Но давай заключим пакт о временном моратории на подобные решения? Месяц, два — это не такой долгий срок в контексте всей жизни, — он старался подбирать слова, опуская сложные термины до уровня метафор. Правда. Он хотел поддержать. — Возможно, к тому времени перспективы обретут иные очертания.       Он не сулил райских кущ и безоблачного будущего. Не рисовал утопических картин полного исцеления через указанный срок. Нет. Он просто хотел, чтобы этот заблудившийся в собственной психике человек захотел жить, а не видел в смерти единственный логичный исход. Жизнь — многосоставный, полифонический феномен, прекрасный своей непредсказуемостью вне больничных стен. И Лололошка должен узнать, какая она на вкус — пусть даже через боль, через пробы и ошибки. Обладатель синих очей поднял взор на него. Смотрел с той странной, невыразимой и многослойной грустью, которую не каждый смог бы описать или объяснить — будто в его взгляде отражалась вся тяжесть мира, непосильная для одного человека. Он выглядел жалко и безысходно, словно травинка, прибитая к земле внезапным ливнем. А JDH молча наблюдал, понимая без лишних слов, как мучительно живётся шатену. Что он может чувствовать. Какие бури бушуют за этим внешним спокойствием.       Лололошка смотрел ещё пару мгновений — пристально, чуть ли не в упор, будто пытаясь прочесть ответы на свои вопросы в чертах лица врача. Потом отвернул голову, обронив глаза на землю, теперь вглядываясь в её мокрые очертания с таким сосредоточенным отчаянием, будто искал там путь к спасению. — Я... п-попробую, — до этого его слова звучали явно увереннее, теперь же... обречённо, будто он подписывал кабальное соглашение с собственной судьбой. Он осознавал всю тщетность затеи. Был смышлёным по-своему — не книжной мудростью, а горьким опытом выживания.       Врач так привык существовать под сенью безразличия, отсутствия сочувствия и даже простой эмпатии, разбирая всех как автоматонов — сложные механизмы с поломанными шестерёнками. Но эти самые «автоматоны», а особенно этот, казался живее любой железки на свете. Сочувствие разъедало его изнутри, как кислота. Он никогда бы не подумал, что некоторые пациенты — не просто сумасшедшие, а люди, содержащие в себе целые вселенные чувств и эмоций. Они как все, но со своими причудливыми, искажёнными болью странностями. — Рад, — он слабо улыбнулся. Для приличия, чтобы его фраза звучала нормально, а не как надгробная эпитафия. Потом Джон решил прокрутить в голове несколько их разговоров. Вспомнил, что говорил Лололошка. Кошмары. — Что насчёт кошмаров? Они часто бывают? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, без намёка на клинический интерес. — Не сказал бы, — Джон не знал, что творится в чужой голове, и что пациент мог бы скрывать. Он просто слушал его, как исповедь. — Они стали реже... и, в основном, либо темнота, либо ничего, — одной рукой он почесал затылок, потом подушечками пальцев стал массировать виски — жест, знакомый Джону до боли. Что-то нелепо общее, связывающее их. — Только недавно был странный сон. Моё... прошлое? Я не разобрал... — он задумался, опуская одну руку, а другой устало проводя по лицу. — В плане? — бровь Джона плавно поползла вверх, а всё его существо, подобно радару, настроилось на приём информации. Уши, словно у насторожившегося охотника, уловили малейшие нюансы в голосе пациента. — Ты видел что-то конкретное? Фрагменты, образы? Дейвисон нахмурился, черты его лица исказились лёгкой гримасой умственного напряжения. — Я шёл по улице. На плече, в сумке, вроде была... скрипка. Наушники с музыкой были, — синеглазый выпаливал это обрывочно, слова опережали мысли, сплетаясь в причудливый, почти сюрреалистичный узор. — Когда подошёл к переходу, загорелся зелёный... а после я-я не понял... — голос его дрогнул, в нём послышались ноты сомнения и, возможно, страха. — Меня сбила машина?.. — он ещё больше нахмурился, скрестив руки на груди в защитном жесте. — Хуйня какая-то.       Джон едва подавил непроизвольный смешок, услышав грубый мат из уст обычно столь сдержанного пациента. Но скрыть лёгкое удивление не смог — уголки его губ дрогнули, выдав мимолётную реакцию. — Лучше воздержись от нецензурной лексики, — мягко, почти отеческим тоном проговорил Харрис. В его голосе сквозила лёгкая, едва слышимая теплота — странное чувство удовлетворения от того, что парень наконец-то делится чем-то, пусть и в такой своеобразной форме, вместо привычного упорного молчания. Уильям взглянул на него с внезапной живостью в глазах. — Если я перестану материться, то не стану ближе к богу, — пожал плечами он, озорная ухмылка тронула уголки его губ, а в синеве глаз вспыхнул редкий для него огонёк. Потом он потянулся во весь свой рост, как кот на солнце, и громко зевнул, выдавая накопившуюся усталость. Видимо, эмоциональное напряжение последних минут исчерпало его и без того скудные силы.       На шутку пациента Джон демонстративно закатил глаза, устремив на него взгляд, способный просверлить бетонную стену. С характером, однако. Но подобное вызывающее поведение, честно говоря, несравненно больше устраивало Джона, нежели прежнее гробовое молчание, скрытность и статуарная неподвижность. И единственное, что Дейви мог сейчас отметить про себя — так это то, как идеально шарф оттенял цвет его глаз. А они у него и вправду... красивые. Синие, как глубины океана в безветренный день. Бывало, при определённом освещении они казались почти чёрными, бездонными... но не суть. Он редко встречал столь чистый, пронзительный оттенок, лишённый всякой мути или примесей. Если бы ещё Ло имел более здоровый цвет кожи, набрал хотя бы немного веса, избавился от этих вечных синяков под глазами, словно отпечатавших хронический недосып... он мог бы сойти за эталон. Эталон чего? Юношеской... хрупкости? Нет, скорее — незаурядной внешности, скрытой под слоем болезненной измождённости. Такие мысли не должны были присутствовать в голове главврача. Прочь. Сжечь к корню. Как крысы в подполье сознания. А этих крыс следовало травить, да побыстрее. Не нужен ему зоопарк в стерильно чистом доме разума. Особенно когда подопечный начинал проявлять признаки... индивидуальности. Это усложняло всё.       Он вернул лицо в прежнее обличье — отстранённое, выверенное, лишённое эмоциональных всплесков. Ему надлежало сохранять баланс и равновесие, а не устраивать землетрясение с баллом в девять по шкале Рихтера. Требовалось просто успокоиться, вернуть себе тот ледяной контроль, что всегда был его рыцарем. Теперь они стояли в молчании, но в сознании Джона, словно мелкий кусочек древесины, засел фрагмент — мимолётный, но яркий: как чужие губы игриво искривились в ухмылке, а в глубине синих радужек вспыхнул тот самый живой, почти озорной огонёк.

К чёрту. К чёрту эти нежелательные образы, нарушающие его душевный гомеостаз.

***

      Кабинет. Единственное святилище, где Джон ощущал подобие душевного равновесия. Здесь его не тревожили по пустякам, не вторгались в выстроенное с таким трудом пространство умственного порядка. Но существовала и единственная проблема: периодически сюда являлась нежеланная визитёрша, дабы водрузить на стол кипы бумаг, излить поток жалоб или же просто измотать нервы бесплодной болтовнёй. Как и сейчас. Сайрисса вальяжно проникла в помещение, предварительно постучав — хоть она и супруга, этикет предписывал соблюдать формальности. Харрис медленно перевёл взгляд с голубоватого свечения ноутбука на фигуру в дверном проёме, не позволяя лицу выдать ни единой эмоции. Та в свою очередь нервно потерла запястье, прежде чем издать звук: — Джон, может, сходим сегодня куда-нибудь? — её взгляд опустился к полированному полу. Пальцы слегка подрагивали. Она явно испытывала неловкость после утреннего разговора, вернее — того скупого, обрывистого звонка. Уж извини, Сайрисса, но сегодня супруг будет занят более насущными делами. — Извини, Крапивка, я сегодня договорился с Саймоном о встрече, — его пальцы вновь заскользили по клавишам, глаза уткнулись в статьи, изучающие тонкости психических расстройств — чтение, которым он заполнял часы вынужденного одиночества.       Воздух в кабинете застыл, наполненный невысказанными упрёками и горечью взаимных разочарований. Он чувствовал её недовольство, словно физическую тяжесть на своих плечах, но продолжал притворяться, что экран ноутбука поглотил всё его внимание без остатка. — Я понимаю, что твой друг всегда был на первом месте. Но хотя бы делай вид, что это не так, ладно? — её брови взметнулись ввысь, а на лице застыла кислая гримаса, словно она откусила лимон. Вся её показная неловкость и смущение мигом испарились, будто их и не бывало.       Врач ответил красноречивым молчанием. Гнетущей тишиной, в которой висели все невысказанные слова. Он понял, что Сайрисса вновь затеяла свой излюбленный танец — ведёт его к конфликту, где, по объективной правде, он неповинен. Но в её извращённой системе координат виноватым всегда будет он. — Джон, ты меня слышишь? — её голос взвился до пронзительных нот, пытаясь пробить брешь в его равнодушии. Мужчина отчаянно не желал реагировать на эти дешёвые провокации, устраивать драматический спектакль прямо в рабочем кабинете. Просто терпи. Рано или поздно она угомонится. Блять, как же она изматывает. Кровь буквально кипела в жилах. Девушка приблизилась вплотную. — Или я снова разговариваю с пустотой? — Сайрисса, хватит... — проронил он глухо, хрипло и бессильно. Раздражение выжгло в нём всё, даже привычное: «Крапивка». В горле встал ком, грозящий превратиться в приступ тошноты. Терпи. Надо терпеть. Не срываться же на родного человека? Это же отвратительно. Но эта баба выводила его из себя, будто нарочно точила нервы напильником. — Что «хватит»? — она развела руками в стороны, потом уперла их в бёдра. — У тебя всегда есть время на других, кроме меня! — с каждой секундой её голос становился всё пронзительнее, режущим уши визгом. Джону было физически неприятно его слышать. Если бы он мог, он бы вырвал язык этой стерве. Лишь бы не слышать этот визгливый голос, впивающийся в сознание. Голова раскалывалась. Раздражало всё. — Ну? Что молчишь? Сказать нечего? Вырос таким же, как и твой отец, — добила она, скрестив руки на груди. Джон молчал. Впитывал, как яд.

Такой же, как отец. Ублюдок. Мразь последняя.

— Прекрати, — повторил он чуть громче, но всё ещё сдавленно. Ноутбук он захлопнул, от греха подальше, и укрыл лицо ладонями. Он не хотел срываться, не хотел. Он терпел. Сохранял внешнее спокойствие. Или только делал вид. Хватит. Прекрати. Заткнись. Ты не должна этого говорить. Ты не знаешь, что было, чтобы так говорить. Ты ничего не знаешь. Просто заткнись. Он не хочет этого слышать, а она продолжает. Если она думает, что может безнаказанно продолжать лишь потому, что у Джона железная выдержка — Сайрисса глубоко заблуждается. — Прекратить говорить правду? — она ухмыльнулась. Сучка. Он видел это краем глаза. Она стояла сбоку, будто хищник, высматривающий слабость. — Интересно, а твоя идеальная Саша одобрила бы, как ты превращаешь в ад жизнь тех, кто рядом? — Я же сказал тебе... ЗАТКНУТЬСЯ, — он резче, чем ожидал, вскочил, встав перед ней. Его глаза, холоднее арктического льда, впились в неё. Он был почти вплотную, нависая над ней, глядя сверху вниз. Девушка, кажется, наконец осознала, что перешла черту, и смотрела на него с испугом, застывшим в широких зрачках. — Исчезни. Сейчас же, — он едва сдержал порыв поднять руку. Он не хотел этого. Не хотел. По коже бежали мурашки.       Но Саша стояла превыше этой ёбаной выскочки. Сайрисса почти мгновенно испарилась из кабинета. А Джон остался стоять, чувствуя после вспышки ярости лишь раздражающую пустоту и тяжёлую дрожь в сжатых кулаках.

Кажется, это была действительно последняя капля.