Головная боль

***

      Он сидел на скамейке, залитой последними лучами заходящего солнца. Воздух был тёплым и бархатистым, наполненным ароматами уходящего дня. Город постепенно пустел, уступая место вечерней тишине. А долгожданная подруга всё не приходила. В руках Уильям сжимал букет — прекрасные, яркие розы. Они были жёлтого цвета, а кончики лепестков плавно переходили в алый, с лёгкой примесью оранжевого, словно закатное небо в миниатюре. Шерон обожала эти цвета. Особенно жёлтый. Она много раз говорила об этом юноше, и потому он выбрал именно такие цветы. Он не решался позвонить и спросить, где она, не желая торопить или показаться навязчивым. Вместо этого погрузился в свои мысли, уставившись на небо, которое медленно меняло палитру — от золотистого к огненно-оранжевому, затем к нежно-розовому. Облаков почти не было — весь день стояла ясная, солнечная погода. Было не слишком жарко, но и не прохладно — идеальный вечер, который он мечтал разделить с ней. Тишину нарушал лишь отдалённый гул города и щебетание последних птиц, спешащих устроиться на ночь. Он ловил себя на том, что мысленно репетирует их встречу — как протянет ей цветы, как улыбнётся, что скажет. Но время шло, а её всё не было. И где-то глубоко внутри, под слоем надежды и ожидания, начало шевелиться холодное, неуютное чувство — тревога.       Он был настоящим паникёром и нервозником — эта черта въелась в него, как старая краска в дерево. Ничего поделать с этим не мог. Часто его преследовали навязчивые и пугающие мысли, но он отгонял их, словно комаров в знойный летний полдень, мысленным баллончиком против насекомых, только нацеленным на внутренних демонов. Ходил к психологу, опять же по настоятельным советам Шерон. Не помогло. Дейвисон списал это на досадную мелочь — как бы иронично, даже комично, это ни звучало. Он резко дёрнулся, когда услышал её приятный голос совсем рядом. Умела же подруга подкрадываться бесшумно! А он слишком глубоко погружался в свои думы, вот и не заметил её приближения. Она же звонко рассмеялась, глядя на него радужками, напоминающими дикий и неизведанный лес — таинственный, полный скрытых троп и секретов. Присела рядом на скамейку. Он почесал затылок и глупо ухмыльнулся в ответ. Его подруга была такой... забавной и очаровательной одновременно, как солнечный зайчик, поймавший его в свои лучи. Блондинка, вытерев пальцем слезинку от смеха, довольно воскликнула: — Ло, ну ты как всегда! — уголки её губ были изогнуты в радостной дуге, словно оповещая парня о её прекрасном настроении. Он снова зря переживал — его тревоги оказались напрасными, как обычно. Потом её взгляд упал на цветы, она с любопытством изучала их несколько мгновений, будто разгадывая скрытый смысл в каждом лепестке. Лололошка потряс головой, окончательно выныривая из своего подобия транса, и вручил их ей в руки, мягко проговорив: — Это тебе. Прости, я снова затупил, — он отвел глаза, испытывая лёгкую неловкость под прицелом её очарованного и восхищённого взгляда. Шатен и вправду застеснялся, ведь впервые уделял какой-либо девушке такие признаки внимания — это было для него новой, неизведанной территорией. Она хихикнула, давно привыкшая к его странностям, затем приняла букет и внимательно рассмотрела его. — Всё в порядке. Благодарю, это очень мило с твоей стороны, — она прижала розы к груди, вдохнув их упоительный аромат, наслаждаясь им, словно драгоценным эликсиром. — Старался, — пальцы его слегка подрагивали, словно тонкие ветки, задетые ветром, ибо смущение нежно покусывало его кожу, окрашивая щёки лёгким румянцем. Блондинка была писательницей, настоящей жрицей слова, поглощённой миром разнообразных чтив. Поэтому её речь была украшена богатым словарным запасом, которым она пользовалась с непринуждённой грацией, не стесняясь своего дара.       Шерон первому и ему единственному доверяла свои новые творения, те самые рукописи, которые ещё не решалась показывать посторонним глазам. Парень всегда слушал её с неподдельным интересом и глубочайшим удовлетворением, ведь подруга обладала даром затягивать любого в водоворот своих историй, словно опытный мореплаватель, ведущий корабль сквозь туман неизведанных сюжетов. Лололошка не являлся исключением — он обожал её слушать, особенно в тишине вечеров, когда слова обретали особую магию, превращаясь в живые картины перед его внутренним взором. — Ой, блин, мне надо будет домой забежать и в вазу это чудо поставить! — воскликнула она, с восхищением разглядывая пышные розы, будто впервые видела нечто столь прекрасное. Уильям кивнул в ответ, полностью понимая её порыв и готовый последовать за ней хоть на край света, будто верный паж своей королеве.       Вдруг она мягко отложила цветы, положив их рядом на скамейку. Лошка слегка опешил, не поняв её действий. Однако спустя мгновение её пальцы нежно коснулись его головы, запутываясь в прядях, словно исследуя шёлковую паутину. Он не отстранился — она часто позволяла себе такие вольности, играя с его локонами. Они были мягкими и послушными, едва касаясь плеч, словно шёлковое покрывало. Она не раз говорила, что длинные волосы ему к лицу, и он, вопреки мнению окружающих, не спешил расставаться с ними, храня её невольный комплимент как талисман. Ло не сопротивлялся, напротив — слегка наклонился, облегчая ей доступ, будто домашний питомец, подставляющий голову под ласку. — Божечки, какой же ты лапочка! — радостно прощебетала она, не в силах сдержать умиления. Дейвисон ощутил, как жар разливается по его щекам, а её нежные пальцы, проведя в его волосах ещё несколько мгновений, наконец отпустили его.       Ему захотелось ещё — это мимолётное прикосновение пробудило в нём жажду ласки, которую он так тщательно скрывал, как бы ни пытался отрицать это даже перед самим собой. Он опустил взгляд, не находя слов в ответ на её восторженные возгласы, и в конце концов предпочёл промолчать, словно язык его внезапно отяжелел. Потом девушка поднялась со скамейки, грациозно потянулась, прихватив цветы, и позвала его за собой, будто подзывая заблудшего путника. Лололошка настолько отвык от простых, элементарных желаний — жажды прикосновений, потребности в ласке — что теперь они казались ему чужими и пугающими. А ведь Шерон не была его девушкой. Поэтому просить о подобном казалось ему постыдным, почти преступным в его собственном понимании. И даже... неправильным. К ней он испытывал тёплые, искренние чувства, но они были окутаны слоем страха и неуверенности. Она была первым человеком, кто оказал на него такое глубокое влияние, пробудив то, что давно было похоронено.       Они шли молча, ведь юноша снова погрузился в свои грёзы. Ощущал себя маленьким щенком, который безнадёжно желал заботы, готовый вилять хвостом и стучать лапками по полу в надежде на внимание. Кошмар. Какой-то сюрреалистичный кошмар, а не ощущение. Он не хотел быть животным, зависимым и нуждающимся. — Слу-ушай, Ло, — протянула девушка, бережно прижимая подарок к груди и не замедляя шаг. — Сыграешь для меня на скрипке?.. — она слегка засмущалась, отведя взгляд в сторону. — Просто у тебя это шикарно получается. Мне хотелось бы услышать снова, — сердце Лололошки ёкнуло, отозвавшись на её слова болезненным, но сладким трепетом. Он неестественно быстро закивал, и глупая, счастливая улыбка расползлась по его лицу. Этот комплимент прозвучал особенно тепло, будто луч солнца в пасмурный день. — Да, конечно! — его ответ вырвался мгновенно, наполненный искренним воодушевлением. На душе стало светло и приятно, а сердце забилось чаще, словно пытаясь выпрыгнуть из груди. Хоть синеглазый лишь учился играть на скрипке, — чуть больше года, — ему казалось, что у него неплохо получалось. Его подруга думала иначе — она видела в его игре нечто большее, чем просто умение.       Она ярко улыбалась, и это наполняло Уильяма чувством внутреннего спокойствия и умиротворения. Но медленно всё начало расплываться. Чернеть. Гаснуть. Цвета искажались, запахи менялись, «реальность» дала трещину. Он даже не осознал, как стал просыпаться, возвращаясь в суровую правду.

Жаль, что проснулся.

***

      Голова раскалывалась на тысячи осколков, каждый из которых впивался в сознание острой болью. Тело было покрыто липким, холодным потом, будто его только что вытащили из ледяной воды. Одеяло он отшвырнул прочь, мгновенно приняв сидячее положение, свесив ноги с кровати. Темнота. Непроницаемая, густая, словно поглощающая всё вокруг. Страшно. Холодно. Птица внутри трепыхалась и билась о клетку рёбер, как будто её вот-вот собирались принести в жертву. Пациент ощущал невероятный страх, смешанный с горькой ностальгией. Он не помнил эту яркую девушку, но чувствовал каждое её прикосновение на своей коже. Видел всё от первого лица, словно был заточён в чужом сознании. Слышал свои же мысли, но искажённые, чужие. Говорил своим же, но одновременно не своим голосом. Это был другой человек. Тогда он был другим — не тем сломленным психом, запертым в стерильных белых стенах, а обычным, ничем не примечательным парнем, чья жизнь ещё не превратилась в кошмар. В полной темноте ему мерещились силуэты — может, блики призрачных и неуловимых чьих-то глаз. Горло сжалось так сильно, что он потерял дар речи. Ни крика, ни разборчивого слова — только беззвучный стон, застрявший где-то между отчаянием и ужасом. Потом, вслушиваясь в тишину, он отчётливо начал различать шёпот. Не за стеной, не за дверью, не за окном, не из ванной. Очень близко. Близко до мурашек. Прямо в ушах. Скользкий и прилипчивый, словно шёпот из самого нутра ада. И не незнакомых голосов — он слышал шёпот, похожий на голос Молли, Дилана, и, в конце концов, Джона. Именно его голос звучал громче всех, настойчивее, проникая сразу в оба уха, будто нитка, вползающая в сознание.       Лололошка не мог разобрать слов — только отдельные звуки, шипящие и рычащие, сливающиеся в хаотичный поток.

Расскажи.

      Было страшно. Он не знал, когда это прекратится, и сможет ли он сегодня уснуть. С каждым разом шёпот становился навязчивее, обрастая шипящими «сссс» и рычащими «рррр». Голову сжимало невидимыми тисками.

Расскажи.

      Больно-больно-больно. Ему будто раскалённым ломом проламывали черепную коробку, а кровь — густая, тёмная — литрами вытекала из невидимых ран, пачкая всё вокруг, отчего это зрелище выглядело дьявольски натурально для подобных мест, будто сама клиника была ненасытным потребителем страданий. Он снова сжался в комок, забившись в угол кровати, прижимая колени к себе так сильно, что кости ныли от давления. Он не знал, сколько времени прошло, не имел и малейшего понятия, когда это кошмарное состояние отпустит его. Виски́ невероятно сильно сдавливало, а руки сотрясал такой отвратный тремор, что они дрожали, словно осиновые листья на ветру.

Расскажи.

      Снова зашипело в ушах, но на этот раз он смог разобрать это слово. Что ему рассказать? Всю правду человеку, который, возможно, не заслуживает доверия? Чтобы Уильям потом страдал из-за очередной чуждой ошибки, из-за предательства, которое последует за откровением? Лучше уж перетерпеть всё в одиночестве и дождаться действительно подходящего... но кто этот подходящий? Разве не нынешний главврач? Первый, чьё лицо пациент смог различить в этом дурдоме, увидеть чётко сквозь пелену безумия. Первый, кто сумел вызвать на его устах что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Первый, кто сделал обитание в этой клетке хоть немного переносимым, реальным. Первый, кто встал на его защиту против чужих, грубых рук. Первый, кто взглянул на ошибки персонала не с молчаливым одобрением, а с холодным, аналитическим неприятием. Он был другим — не таким, как все остальные. Но Ло не хотел понимать почему. В какой-то степени он даже не желал видеть его лицо — мужчины, который одновременно был и спасителем, и потенциальной угрозой. Это чужой человек. Но и родных-то у него не осталось. Может, когда-то и были, но сейчас — лишь пустота, эхо утраченных связей.       В очередной раз до него доходила простая, но пугающая правда: ему необходимо рассказать о своей проблеме. Обнажить то, что гложет изнутри, мучает и не даёт покоя. Даже если не хочется. Сделать последнюю попытку. Он столько планировал лгать, уворачиваться, прятаться за стеной молчания. Но теперь понимал: вредит лишь себе, а не врачу. У него снова психоз. Снова. Эти приступы стали учащаться, превращаясь в бесконечный цикл боли. Лололошка устал, как морально, так и физически. Его силы таяли, словно свеча на сквозняке. Если он не расскажет сейчас — рано или поздно момент будет упущен безвозвратно. Он слышал, что таких пациентов, как он, иногда признают неизлечимыми. Не потому, что врачи не старались, а потому, что человек окончательно сходил с ума, теряя последние нити, связывающие его с реальностью. Так, по крайней мере, шептались медсёстры в коридорах. Возможно, они пытались подтолкнуть его к откровению, но результат был обратным — страх лишь усиливался.       Останется здесь навсегда. Умрёт здесь. Его пугало и другое: яркие, навязчивые сны, которые стали посещать его всё чаще. Сны, что, возможно, хранили обрывки его прошлого. Когда-то он любил. Когда-то у него было... что-то настоящее. Теперь этого не осталось. Он смирился с утратой, но переживать её снова и снова было невыносимо. Ощущения были сродни тому, как если бы он нанёс свежие порезы на руку, подставил открытые раны под ледяную воду — они горели, ныли, после медленно заживали, покрываясь тонкой кожицей. Всё будто шло на поправку. Но затем, ни с того ни с сего, кто-то вновь наносил порезы в тех же местах, и боль возвращалась, острая и знакомая, будто резали бензопилой. Голова его вновь разваливалась, будто под ударами молота средневекового инквизитора — методичными, долгими, призванными выбить признание любой ценой. Боль пульсировала в висках с такой неистовой силой, что, казалось, ещё мгновение, и черепная коробка не выдержит, разойдётся по швам, обнажив беззащитный, исстрадавшийся мозг. Хватит...       В скором времени он расскажет Джону о своей проблеме. Не потому, что испытывает слепое, безрассудное доверие — нет, эта дверь в его душе наглухо заперта, завалена обломками прошлых разочарований. Но потому, что становится хуже с каждым днём, с каждым часом, словно медленный, коварный рицин поднимается по жилам, отравляя всё на своём пути, превращая его внутренний мир в выжженную пустыню. И вдруг — на мгновение весь ебаный шум, весь этот какофонический пиздец в его башке прекратился. Тело обмякло, будто с него сняли тяжёлые, впивающиеся в плоть цепи, которые он таскал на себе целую вечность. Почему? — Лололошка не мог постичь разумом. Его окружала теперь обыкновенная, почти уютная темнота. Ничего сверхъестественного, ничего потустороннего. Всё стихло. Шёпот отступил не сразу — он затих, словно удаляясь вглубь длинного туннеля, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину. Практически в одно мгновение, словно кто-то выключил психологический хоррор в его середине. А потом, словно отголосок из другого измерения, доносящееся сквозь толщу времени, в его ушах вспыхнули, отозвавшись глухим звоном, слова врача, произнесённые когда-то с той странной, непривычной, почти неестественной для него мягкостью:

«Ты не обязан мне доверять.»

      Он имел в виду, что всё в порядке? Что с Уильямом всё хорошо, то есть... пациент не переступил ту последнюю грань, за которой уже нет возврата? Он нормальный, даже если не испытывает слепого доверия? Это... допустимо? Он не обязан... как невыразимо приятно было это слышать, как целебный бальзам на израненную, истерзанную душу...

«Джону можно доверять. Он хороший врач.»

      Затем в памяти, словно всплывая из тёмных вод забвения, возникли слова Молли, произнесённые с той лёгкой, — похожей на материнскую, — улыбкой, что озаряла её лицо, делая его на миг беззащитным и тёплым:

«И хороший человек.»

      Эти фразы витали теперь в воздухе его сознания, словно частицы пыли в луче единственного света, пробивающегося в тёмную комнату, — простые, еле-еле невесомые, но невероятно значимые. Они создавали странный, сюрреалистичный контраст с его нынешним состоянием, с только что пережитым, будто протягивая тонкую, но прочную верёвку — за которую можно ухватиться, чтобы не утонуть окончательно. Однако держаться за это спасение было больно, будто оно было обвито колючей проволокой, впивающейся в ладони при малейшей попытке ухватиться. Парень ещё долгие, тягучие минуты сидел в гнетущем раздумье, пока обрывки приятных голосов лились в его ушах, словно тихая, умиротворяющая мелодия из забытой музыки сфер. Речь не была омерзительна, не вызывала того первобытного отвращения, что глаза в углах. Ему не хотелось закрыть уши и перестать слушать. Наоборот. Он бы даже жаждал услышать их вживую, ощутить живое тепло, исходящее от этих людей. Но довольствовался лишь отрывками из недавних разговоров, будто собирая рассыпанные жемчужины воспоминаний. В основном слышал Джона и Молли. Они были самыми частыми гостями в его изолированном мире, маяками в тумане его сознания. Что-то тёплое растекалось и щекотало его изнутри, подобно первому лучу солнца после долгой полярной ночи. Он сделал несколько глубоких, размеренных вдохов и выдохов, пытаясь вернуть себе подобие равновесия. Решил встать и направиться в душевую — возможно, вода смоет остатки кошмара.       Закрыв за собой дверь, он коснулся выключателя, и свет хлынул в небольшое помещение, озаряя всё своим безжалостно ярким сиянием. Он снова уставился в зеркало. Довольно часто он разглядывал себя без видимой причины, погружаясь в созерцание собственного отражения, как в пучину. Юноша мог простоять так час. Бывало — и два. Очевидно, ноги затекали, но это не имело ни малейшего значения в сравнении с всепоглощающей скукой, точившей его изнутри. Будь его воля, в летние ночи он бы спал под открытым небом. Там хотя бы можно было разглядывать звёзды — немые свидетели вечности. Или слушать, как сверчки ведут свои монотонные, убаюкивающие беседы. Или как ветер, словно его рука, ласково покачивает ветви деревьев. Ему так отчаянно не хватало чего-то живого, настоящего, не тронутого болезнью и стенами этой клиники. Противоречивые чувства рвали его на части с завидной регулярностью. Пациент в принципе был особенным. Его мышление не укладывалось в стандартные рамки, оно было причудливым, извилистым, словно лабиринт Минотавра. Даже... странным. Почему вместо сердца он упорно представлял себе птицу? Да ещё и ласточку, маленькую, юркую, с быстрым-быстрым сердцебиением? Может, подсознательно цеплялся за образы извне, за тех ласточек, что изредка мелькали за окном в редкие моменты ясности?.. Непонятно.       Ему до боли не хватало кого-то рядом. Например, той самой блондинки из сна — призрачного образа, что жёг его изнутри сладкой ностальгией по чему-то, чего, возможно, никогда и не было. Он бы отдал всё, чтобы ощутить это снова: тот горячий поток, заливающий щёки и уши, учащённое, сбивчивое сердцебиение, похожее на барабанную дробь перед казнью... и что-то простое, мягкое, неуловимое, что нельзя было описать словами, но что чувствовалось кожей, душой, каждым нервом. Теперь пациент в упор разглядывал своего двойника в зеркале, этого пленника хрупкого стеклянного мира. Взгляд, лишённый всякого выражения, скользил по собственным чертам, будто пытаясь опознать чужое лицо. Действие неодушевлённое целью — просто проверка связи между волей и телом. Кончик указательного пальца, холодный от предрассудной дрожи, упёрся в нежную кожу нижнего века и оттянул её вниз. Будучи тонкой, как папирус, она отдалась без сопротивления, обнажив блестящее глазное яблоко — биологический механизм, мокрый шар из жил и нервов. Алые капилляры проступали на белке, как трещины на фарфоре. Свет врезался в зрачок, и тот, слепой и разумный одновременно, резко сузился до булавочной головки.       И тут мысль. Острая. Странная. Не его. А что, если сейчас... вонзить во влажную сферу длинную иглу шприца? Не просто ткнуть, а медленно, с ощутимым сопротивлением, погрузить остриё в эту геометрию живого желе? Хлынет ли тогда кровавым фонтаном запёкшаяся боль? Или будет тихо, как в вакууме, и лишь внутри черепа разорвётся немое солнце из чистейшей, беспримесной агонии? Но имеет ли это хоть какое-то значение в мире, который давно выцвел до оттенков серого? Мерзко. Он резко повернул кран, рукава натянул до локтей, чтобы не намочить ткань — механический жест, отточенный до автоматизма. В ладони набрал холодной, почти ледяной жидкости и окунул в неё лицо, словно пытаясь смыть с себя не только пот, но и остатки кошмара, и эту вечную, липкую усталость. Поднял взгляд. Зеркало. Ничего не изменилось. Всё... осталось таким же. Он был абсолютно тем же. Пугающим. Сумасшедшим. Бездушным. Никем. Но какая, в сущности, разница, какой он... какой есть. Он давно забил хуй на себя, с того момента, как окончательно понял: пытаться что-то изменить — бессмысленная трата сил, которые и так на исходе...       Заодно решил почистить зубы — по ощущениям, во рту сдохли крысы, и горечь была настолько явственной, что казалось, он чувствует её каждой клеткой слизистой. Взял потрёпанную щётку, ядрёную мятную пасту, что обжигала дёсны холодом, и занялся обычными, бытовыми делами, пытаясь вернуть себе иллюзию контроля. Интересно, сколько сейчас времени? Жаль, но он не знал. И не мог узнать — часы были ещё одной привилегией, отнятой у него здесь. Голова понемногу приходила в норму, вместе с телом. Не было ни дрожи, ни слёз, ничего подобного. Да и какие слёзы?.. Это невероятный, непозволительный признак слабости. А он — мужик. Не должен испытывать что-то настолько яркое, настолько... человеческое? Пока его сознание увязало в трясине собственных мыслей, внезапно раздался тот омерзительный, скрипучий писк двери, что всегда заставлял его внутренне содрогнуться, будто предвещая некое неотвратимое вторжение. Кто-то переступил порог. Когда он наконец выплюнул изо рта ту отвратную, леденящую пасту, до слуха его долетел женский голос, пробивавшийся сквозь гул в его голове: — Эй, Ло..? Всё в порядке? — кое-как совладав с собой, он приоткрыл дверь и воззрился. В палате был зажжён свет, ярый и немилосердный, а за оконной пеленой понемногу светлело — ночь отступала, уступая место бледному, робкому рассвету. Совсем чуть-чуть, словно мироздание ещё не дерзало вполне пробудиться. Это была Молли. Она стояла около порога и смотрела на него с тревогой, что читалась в каждом её телодвижении.       Он вышел из малого помещения, предварительно выключив там свет — жест механический, будто он пытался оставить тьму позади, хоть и знал, что она последует за ним по пятам. По правде говоря, он удивился тому, что она предстала именно в сей миг. И что вообще решила к нему зайти. Как и в недавний прошлый психоз, она тогда поспешила явиться. Сейчас... он не мог разобрать. Время утратило свою линейность, растянулось и спрессовалось воедино. Вроде бы быстро, вроде бы нет. Он щурился, ибо свет был дико неприятен его омутам, привыкшим к полумраку и теням. Её лик казался ему странно необычным. Что-то было не так. Он не мог понять, что именно. Алые, словно спелая вишня, уста что-то вещали, изрекали слова, что до него доходили будто сквозь толщу вод. А он взирал на её лицо, не понимая. Оно выглядело иначе. Мягкий, едва приметный румянец на ланитах, будто кто-то слегка коснулся их кистью. Синяки под глазами, тщательно сокрытые слоем консилера, но всё же проступающие, подобно теням былого. Слегка подкрашенные брови, придающие выражению лёгкое изумление. Очки, воздеты на голову, не скрывающие прекрасные, тёмные и проницательные радужные оболочки, в коих он внезапно увидел что-то не то. Не цвет.       И тогда его озарило. Он видел её лицо. В фокусе. В отчётливости. Не как смутный силуэт, не как туманное существо, а как живого человека. От этого он лишился дара речи, застыв в оцепенении, наблюдав за её действиями, будто за гипнотическим танцем. — Ло-о?.. — протянула она, приближаясь и погружаясь в замешательство. Ибо парень застыл в столбняке и попросту уставился на неё, не в силах изречь ни звука, не в силах пошевельнуться. — Я... — только и выдавил он, и голос прозвучал хрипло, чужим. Зрачки его сузились до булавочных головок. Он попытался сосредоточиться, волевым усилием вернуть себе контроль над телом. Может, ему лишь кажется? Или это сон?.. Но у него почти не было снов, где лица являлись бы столь отчётливыми. Он же не видел прежде лица Молли во всех деталях — откуда тогда его мозг мог воссоздать столь подробный образ? Почему сейчас он видит её так ясно? — ...В порядке, думаю. Девушка смерила его проницательным взглядом. Сощурилась, будто подозревала его во лжи. — Ты уверен? — она слегка наклонила голову, изучая его, но потом лишь вымученно выдохнула и потерла переносицу пальцами, словно снимая усталость. — Может, хочешь поговорить? — Не против, — пожал он плечами, и сам удивился своему ответу. Он в лёгком оцепенении от того, что действительно хочет с кем-то говорить. Причём сильно хочет. Может, внешне и не показывает, но внутренне желает именно этого. Они подошли к койке и оба присели на край. Дейвисон взглянул на неё вновь. Всё так же, как и пару минут назад. То же лицо, только с иным выражением — более мягким, участливым. Затем он решил спросить, негромко, осторожно: — А почему вы пришли? Она лишь пару секунд помедлила, после чего ответила: — Дилан на камерах сообщил, что с тобой что-то не так. Угадай, кто побежал проверять? — усмехнулась она с лёгкой горечью, сложив пальцы в замок и закинув ногу на ногу. Пациент потёр шею, и уголки его губ дрогнули в слабой, едва заметной улыбке — это показалось ему забавным, несмотря на всю странность ситуации. — Я видела, что ты был весьма взволнован. Тебе кошмар приснился? — её голос прозвучал мягко, даже по-матерински, что заставило Уильяма почувствовать странную неловкость, будто его допрашивала не кураторша, а заботливая родительница. Взгляд метнулся в сторону, а он ощущал, как тепло разливается по его ушам и щекам. — Я не назвал бы это кошмаром, скорее нечто иное... — начал он увёртливо, пытаясь укрыться за завесой недосказанности. Сердце его, однако, билось с такой силой, что, казалось, готово было вырваться из груди. Не хотел раскрывать душу, но понимал — необходимо. Слова полились сами, будто прорвав плотину: — В последнее время мне снятся сны, которые... словно обрывки воспоминаний из прошлого, — он искал подходящие выражения, чувствуя, как язык заплетается. — Я в-видел всё от первого лица. Чувствовал всё на себе. Это было так... необычно, — он потирал виски, будто пытаясь вручную извлечь из памяти затерянные образы. Молли внимательно его слушала, не перебивая, и её сосредоточенный взгляд, полный неподдельного участия, давал ему странное ощущение, что ей вправду интересно. Когда длинноволосый договорил, исчерпав скудный запас слов, она задала вопрос, что явно интриговал её: — В них был кто-то, помимо тебя? — глаза её сверкнули под искусственным светом, а зрачки слегка расширились, вбирая в себя окружающий мир. Было непривычно наблюдать за этими мелкими изменениями в её лице — словно читать книгу, написанную на незнакомом языке. — Да, — произнёс он без тени вранья или увиливания, поддавшись искреннему желанию поделиться сокровенным. — Понятия не имею, кто она... но это была девушка. Вероятнее всего, моя бывшая подруга.       Она погрузилась в раздумья над его словами, склонив голову подобно тростинке под ветром, и устремила взор в пол. Его же взгляд сосредоточился на её светлых, длинных волосах, ниспадающих водопадом мягких прядей. Что-то щемяще знакомое зашевелилось в глубине памяти. Будто где-то уже видел подобное. На кого-то похоже. Шерон. Только иная. Не столь жизнерадостная, не излучающая тот внутренний свет. С выцветшими, утратившими блеск глазами, с взглядом, уставшим от непосильной тяжести бытия. Лололошка молча перевёл свой взор на окно, где тусклый рассвет медленно отвоевывал пространство у ночи. Всё-таки, была не кромешная тьма. В последнее время просто начало медленнее темнеть и светлеть, соответственно, тоже. Время словно растянулось, стало вязким, как мёд. Несколько минут царила тишина, густая, почти осязаемая, прерываемая лишь мерным дыханием. — Ло, хочешь, я тебе волосы в хвост соберу? — слабо улыбнулась она, приподнимая брови в вопросительной дуге, слегка откидывая голову и глядя на него с приятной нежностью. Он взглянул на неё в ответ, пару мгновений не отвечая, будто обдумывая не столько предложение, сколько саму возможность такого простого жеста. — Тебе так удобнее будет. — Хорошо, — кивнул он, легко соглашаясь, чувствуя необъяснимое доверие. Затем синеглазый потёр шею, испытывая смутную неловкость, ибо просьба, что вертелась на языке, казалась ему постыдной, даже детской. Однако, собрав волю в кулак, всё же решился: — Это... вы не могли бы научить меня волосы расчёсывать п-правильно?.. — слова вышли робко, запнувшись, будто он признавался в чём-то сокровенном, а не в простом неумении.       Молли рассмеялась — лёгкий, серебристый звук, напоминающий перезвон колокольчиков, — и закивала с той светлой нежностью, что, казалось, была способна растворить любую тревогу. Дейвисон лишь выдохнул, ощущая, как камень спадает с души, и позволил себе надеяться на успех этого малого предприятия и на благосклонность своей переменчивой удачи. Ещё один хороший, мирный момент в этом месте, наполненном болью. В последнее время их становилось всё больше, словно первые ростки после долгой зимы.

***

      Через некоторое время, блондинка вернулась с необходимыми принадлежностями — расчёской с редкими зубьями, чтобы не рвать спутанные пряди, и шёлковой резинкой. В процессе обучения, больше похожего на работу, она неспешно рассказывала о себе. И, каким-то непостижимым образом, своими незримыми чарами располагала к себе, окутывая атмосферой доверия. А Лошка слушал, затаив дыхание, подобно чаду, которому повествуют сказку перед сном — с той разницей, что концовка здесь была далека от счастливой. Оказывается, девушка пребывала в разводе. Некогда у неё был ребёнок. Но ключевое слово — был. Уильям, к собственному удивлению, почувствовал искренний интерес и осторожно поинтересовался, что же случилось. Молли не горела желанием выкладывать всю подноготную, однако, когда её пальцы погрузились в его длинные, тёмные волосы, а расчёска заскользила по ним с гипнотической плавностью, она сдалась, испустив грустный, прерывистый выдох.       По её словам, в двадцать лет она умудрилась забеременеть от любимого мужчины. Затем он сделал ей предложение — пышное, романтичное, ослепляющее, как фейерверк в ночи. Она согласилась, опьянённая счастьем и надеждами. А потом, словно гром среди ясного неба, узнала об его изменах. Когда она рассказывала о пережитом, Лололошка ощущал, как жалость сжимает его сердце ледяной рукой. С каждым словом в её речи проступало всё больше горечи, будто чернила, растёкшиеся по чистой бумаге. Расчёска скользила по волосам с медитативной расслабленностью, пальцы мягко перебирали пряди, постепенно собирая их в хвост — не слишком тугой, но и не болтающийся свободно. Их брак продержался около двух лет, а потом подруги начали замечать странности, шептаться за её спиной. Сайрисса, её лучшая подруга, часто замечала несоответствия и сразу сообщала Молли, но та не верила. А затем правда всплыла наружу: муж, пьяный в стельку, во всём признался. И когда ребёнку Молли едва исполнился год, муж испарился, словно призрак, оставив после себя лишь пустоту и долги. Если смотреть на ситуацию с оптимистичной стороны — то это минус одна проблема. Но если копнуть глубже... после его бегства ей пришлось невыносимо тяжело. — Спустя время я смирилась, что прошлого не вернуть, — слова с трудом вылетали с её губ, будто цепляясь за горло. Она с лёгкостью завязала хвост, теперь просто мягко расчёсывая его, будто гладя испуганное животное. — В один день, когда я опаздывала на работу, а дочь надо было отвезти в садик, я... не справилась с управлением, обгоняя одну из машин.       Случилась авария. Лололошка понял это ещё до того, как слова слетели с чужих уст, — холодная тяжесть во взгляде, дрожь в пальцах, внезапно отпустивших его волосы, говорили красноречивее любых фраз. Ему стало не по себе, желудок сжался в тугой узел, предчувствуя продолжение. — Врачи сказали, я чудом выжила, — её голос стал плоским, безжизненным, будто читала заученный текст. — А у неё… была тяжёлая черепно-мозговая травма. Сначала они уверяли, что шансы есть, что справятся. Я цеплялась за каждое слово, за каждую надежду. Но потом начались осложнения… и Лана умерла. В шесть лет пережить подобное — посильно аду, — плечи её опустились, сгорбившись под невидимой тяжестью, а она откашлялась, словно пытаясь вытолкнуть из горла ком горьких воспоминаний. Видимо, больше не хотела говорить — слова иссякли, оставив после себя лишь гнетущую тишину.       Девушка перестала расчёсывать его волосы, движения замерли. Он развернулся к ней, поймав её изменение. Тёмные глаза, обычно более живые и выразительные, теперь были пустыми, словно выцветшие стёкла. Странно пустой взгляд, лишённый всякого огня. Лололошка давно не видел подобного у кого-то, кроме себя в зеркале — отражение собственной опустошённости, смотрящее на него теперь с другого лица. — Сочувствую, — тихо пробормотал он, и слова прозвучали непривычно чуждо, будто кто-то другой говорил его губами. Давно он не произносил этого слова. Очень давно. Просто почувствовал тягостную вину за своё молчание, за невозможность найти нужные фразы. Несвойственное ему чувство. Но он постарался тут же отогнать его, спрятать поглубже. — Всё хорошо, — улыбка, едва видная, но искренняя, украсила её только что унылое лицо, словно радуга появилась во время сильного дождя. Потом она на пару секунд замолкла, взгляд её ушёл куда-то вдаль, явно роясь в архивах памяти. — Ты чем-то напоминаешь мне её, — от этих слов юноша впал в лёгкий ступор, внимательно рассматривая её черты. Чем он мог напоминать другому человеку его близкого?.. Внешностью? Манерой держаться? Ладно, не важно. Не стоит копать.       Хорошо то, что теперь он может нормально самостоятельно расчёсываться — это небольшое, но значимое достижение в его глазах. Несомненно, это его радовало, как ребёнка, впервые завязывающего шнурки. Молли ещё что-то сказала про то, что это не всё, и за такими волосами будет требоваться тщательный уход. Уильям на это закатил глаза, с комичной драматичностью осознавая, что он какой-то... проблемный, сложный, словно старинный механизм с капризными шестерёнками. С Молли они ещё долго болтали о разном — о пустяках, о книгах, о погоде за окном, и каждый её смех, каждое слово заставляли его чувствовать почти забытую радость от простого человеческого общения. Ему впервые за такое долгое время не было скучно — и это было маленьким чудом в стенах, где время обычно тянулось, как смола.

***

      Идя по коридору в сопровождении кураторши, он по привычке разглядывал полы и стены, не находя в них ничего примечательного — тот же безликий линолеум, те же бледные стены, поглощающие свет. Он не разговаривал сейчас с Молли по единственной причине — устал болтать. Горло немного саднило, напоминая о недавнем долгом разговоре. Сколько они говорили? Час, два? В любом случае это было неплохим времяпровождением, отвлекшим от привычной рутины. На данный момент он испытывал к Молли искреннюю благодарность. Причём сильную, почти физически ощутимую. Вряд ли он бы сейчас был настолько спокоен, не окажись она рядом в нужный момент. Вспоминалось, как во время прошлых психозов медсёстры попросту игнорировали его состояние, оставляя наедине с внутренними тараканами. Ему было холодно — не просто зябко, а до дрожи в костях. Голод давил тяжестью в пустом желудке, а голова раскалывалась от боли, будто зажатая в тисках. Всё было отвратительно, безнадёжно. На следующее утро после таких приступов он был настолько дёрганным, раздражённым, что к нему боялись подходить даже самые опытные сотрудники. Максимум, что могли сделать — так это напичкать успокоительными, превратив в овощ. Страшно даже вспоминать те дни. Он действительно рад, что теперь всё иначе — есть кто-то, кто видит в нём не автоматона, а живого парня.       Проходя к столовой, Лололошка заметил знакомую фигуру. С чётким, ясным лицом, которое он теперь узнавал без труда. Главврач нависал над одним из психологов или медбратьев — Ло не разобрал, кто именно. Он явно отчитывал того человека — голос был тихим, но таким острым, что, казалось, мог резать стекло. За что — не понять. Но, непроизвольно, это зрелище заставило его внутренне ухмыльнуться и восхититься. Наконец, персонал отчитывают за оплошности, а не молча покрывают их. Восхищался он больше не самой ситуацией, а... Джоном. Тем, как он быстро и безжалостно ломал слишком самоуверенных, выставляя напоказ их некомпетентность. Затем он немного раскинул мозгами, после чего постарался в секунду отогнать своё восхищение, словно смахивая назойливую муху с рукава. Джоном он восхищается. Ещё чего. Этого только не хватало для «баланса». Его аж передёрнуло от этих мыслей, будто он прикоснулся к чему-то запретному, обжигающе-неуместному. Но взгляд, предательски непослушный, всё равно метался в ту сторону, с явным, почти голодным интересом разглядывая происходящее. Что за пиздец...       Как непривычно было находиться не в яркой и белой, словно саван, больничной одежде, а в этой тёплой, чёрной ткани, что мягко обволакивала тело, будто второе прикосновение. Не со связанными за спиной руками, лишающими последних остатков достоинства. Ему определённо запала эта толстовка с её голубыми языками пламени и этот шарф, что стал не просто аксессуаром, а неким символом, обретённой крупицы личного пространства. Они присели за стол, и Джон с тем медбратом исчезли из поля зрения, растворившись за поворотом коридора. Синеглазому вдруг до боли захотелось ещё поглазеть на этого человека — или нет?.. Мысль повисла в голове незавершённой, тревожащей, как незаживающая царапина. Он уткнулся взглядом в стол, сверля его поверхность с таким напряжением, будто пытался прожечь в пластике дыру силой мысли. Он почувствовал себя глупо, нелепо — будто его глаза сейчас разъедутся в разные стороны, как у кривляющегося шута на потеху публике. Он поморщился, внутренне сжавшись, и решил не реагировать, подавить эту дурацкую волну смущения. Молли совсем скоро вернулась с подносом, но потом снова отошла и принесла ещё один — уже для себя. Лололошка слегка приподнял брови в немом вопросе, но не придал значения, оставив его без голоса. А блондинка лишь подкатила глаза с театральным возмущением: — Не спрашивай. Я голодной смертью помирать не планирую, — под конец фразы она усмехнулась, глядя куда-то в сторону. А Дейвисон же почувствовал лёгкую, щемящую неловкость, пробивающуюся сквозь апатию. Это же из-за него девушка не поела вовремя. Бросила всё и пошла «спасать больного», просидев с ним несколько долгих часов.       Поэтому единственное, что смог выдавить из себя пациент, так это тихое, почти застенчивое пожелание приятного аппетита. Приступив к трапезе, многие навязчивые мысли потухли моментально, словно костёр от внезапного ливня, отчего голова стала совершенно пуста и безмятежна, а еда всё также казалась божественной, дарящей простое, физическое удовольствие. Комфортно. Как бы удивительно это ни звучало в стенах этого места, он испытывал лёгкий, еле невесомый комфорт. На смену «злым» и угнетающим мыслям пришли иные, менее тяжкие. Он размышлял, чем мог бы себя занять в свободное время, коего у него было в избытке — словно песок в безбрежной пустыне. Конечно, после интенсивных диалогов с врачом он чувствовал себя изрядно измотанным, будто выжатый лимон, но это не отменяло того факта, что в этот день ему нестерпимо хотелось болтать, изливать накопившееся. Думал о том, что пора начинать привыкать к этому новому состоянию — к возможности диалога. Думал о том, что будет потом. Думал о том, что будет после того, как он решится рассказать. Думал, как именно он это преподнесёт, какие слова подберёт.       Молли отошла ненадолго и вернулась, заняв место напротив. Она хранила молчание, терпеливо ожидая, когда пациент закончит трапезу — её присутствие было не навязчивым, а... уютным. Он отодвинул поднос, предварительно осушив полный стакан воды. Мысленно он замурлыкал от счастья, подобно коту, греющемуся на солнце. Продолжал вспоминать и сравнивать с прошлой едой, что готовил прежний «горе-повар», мысленно проклиная его самыми уёбищными словами, какие только мог придумать. «Надеюсь, эта мразь отравится своим же дерьмом», — подобные мысли он относил к разряду хороших, очищающих. Просто ему до крайности хотелось, чтобы тот, кто заставлял его давиться безвкусной пищей, сам испытал подобную участь. Так захотелось улыбаться. Так захотелось... захотелось... ему что-то захотелось. Желание чего-то конкретного, осязаемого. Это что, новое ощущение?.. Лололошке порой кажется, что помимо зловредных галлюцинаций у него имеется ещё и биполярное расстройство. Настроение меняется по щелчку пальца. Даже без щелчка — словно колода карт, подброшенная в воздух. — «Хм, интересно, а он будет умирать мучительно или...» — Лололошка, ты как себя сейчас чувствуешь? Лучше? — окликнула его помощница главного врача, наклоняя голову в сторону и разглядывая его с тем же пристальным вниманием, что и Джон обычно. И что это у них за странная привычка — пялиться, как чокнутые учёные на подопытную крысу? Мурашки пробежали по коже, оставив после себя не совсем приятное, колючее ощущение, будто по нему прошлись наждачной бумагой. — Лучше, — потянулся он, прикрывая глаза и поднимая руки с кошачьей грацией. Приятное ощущение сытости разливалось по всему телу, согревая изнутри и заставляя действительно чувствовать себя лучше. Про психоз он забыл, как забывают дурной сон на рассвете, а настроение поднялось, словно воздушный шар, наполненный лёгким газом. Неужто еда была настолько важным фактором для его эмоционального состояния? Замявшись, её глаза опустились к телефону, она что-то читала, а брови нахмурились, образуя на переносице две тонкие вертикальные морщинки. — Ты мог бы дойти до палаты сам? — спросила она с нотой надежды в голосе, переводя на него усталый, почти выцветший взгляд. Лололошка в недопонимании изогнул брови, фыркнул, но соглашаясь кивнул. Не то чтобы его это устраивало — одиночество в коридорах всегда было чревато непредсказуемыми встречами. Главное — чтобы ни на кого не напоролся, потому что дополнительные проблемы ему были не нужны. — Потом вернёшь, — она протянула ему свою ID-карточку, тот самый пропуск, что открывал двери в этом лабиринте из белых коридоров.       Лошка опешил. Не ожидал такого уровня доверия. Но взял заветный пластик, ощущая его прохладную гладкость под пальцами. Постарается быть добросовестным пациентом, который просто вернётся в палату, не устраивая побег. Разумеется, ему чертовски интересно, какие двери можно открыть этой картой, каких пациентов выпустить на свободу, но проверять не станет. Нет смысла. И это повлечёт за собой лавину проблем, с которыми он не готов справляться. Молли улыбнулась ему явно натянутой, дежурной улыбкой, попрощалась и удалилась, оставив его наедине с неожиданной свободой. А синеглазый стоял, разглядывая ID-карту, как археолог новую находку. Просто крутил её в пальцах. Перевёл взгляд на других обитателей столовой. Все пациенты — под присмотром, с развязанными руками лишь на время еды, словно птицы на коротком поводке. Только помахать крыльями, не больше. Их было не много — тихий, покорный рой.       Забив на окружающих, он двинулся в путь, пытаясь сориентироваться в лабиринте коридоров. Конечно, как и ожидалось, его быстро перехватили. Достаточно было выйти из столовой в одиночестве. Незнакомая девушка. Яркие рыжие волосы, собранные в строгий хвост, размытое, как у большинства персонала, лицо. Цвет глаз разглядеть не удалось — слишком быстро всё произошло. Но это не играло роли. Лишь на её груди мелькнул бейдж: «Дженна». Он проморгался и застыл в молчании. Она была немного ниже его, но её осанка говорила о непоколебимой уверенности. Выдох. Она спросила, голос звучал чётко, без эмоций: — Лололошка Уильям Дейвисон, верно? — она слегка наклонила голову, словно изучая редкий экспонат. Почему они все это делают? Этот жест теперь вызывал у него внутреннюю дрожь. Он удивился, что она знает его полное имя, и лишь кивнул, чувствуя, как язык прилипает к нёбу. — Почему ты не в сопровождении Молли? — её изучающий взгляд буравил его, однако виду он не подал. Она не обращалась к нему грубо, скорее просто строго — на такой работе трудно сохранять мягкость. Шатен опустил голову, не находя слов. Растерянность сковала, как паралич.       Он нервно потёр плечо, оглядываясь по сторонам — просто метая радужки в разные стороны, будто затравленный ребёнок другими детьми, ищущий путь к отступлению. В ладони сжимал пропуск так крепко, что пластик начал впиваться в кожу, и он чувствовал, как волнение нарастает, поднимаясь от живота к горлу комом. Он же буквально сейчас подставит блондинку, если ляпнет правду о том, как оказался здесь один. Вроде Дженна хотела ещё что-то сказать, открыла рот, но позади неё, словно из ниоткуда, всплыла высокая фигура Солуса. Он натянуто улыбался, демонстрируя идеальные зубы, и протянул, как только та обернулась: — Он со мной. Не стоит разводить панику, барышня, — руки его были заложены за спину в расслабленной, но властной позе. Он слегка наклонялся вперёд, будто заглядывал в самую душу девушке. Стрёмный мужик. Он был выше и Ло, и Дженны, что заставило обоих инстинктивно напрячься. — Дженна, у него сейчас сеанс будет с Харрисом, прошу не мешать и не стоять на пути, — голос звучал вежливо, даже добродушно, но таким леденяще пугающим одновременно, что по спине побежали мурашки. Лололошка видел этого мужчину лишь во второй раз за всё своё пребывание здесь, но первого впечатления хватило, чтобы запомнить его надолго. Девушка прищурилась, оценивая ситуацию, но быстро, почти по-военному чётко, распрощалась и удалилась, растворившись в коридоре. — Рад снова вас видеть, мистер Лололошка! — воскликнул он уже более живо и позитивно, нежели несколько мгновений назад. Уильям выдохнул с облегчением, которое было таким сильным, что ноги на мгновение подкосились. Лололошка сглотнул, проглатывая ком в горле, что мешал дышать. Неуверенно, почти шёпотом произнёс: — Почему вы солгали..? — он с недоверием косился на него, а Саймон лишь изящным жестом руки, словно дирижёр, призывающий оркестр, позвал его за собой. Они двинулись в сторону лестницы на третий этаж. Мужчина заговорил низко и размеренно: — Думаю, никому из нас не нужны излишние проблемы, — прозвучало как-то таинственно и не совсем понятно. Солус всё так же продолжал держать руки за спиной, его осанка излучала спокойную уверенность. — Итак, теперь мой вопрос: почему вы одни? — Лололошка вымученно выдохнул, поняв, что от прямого ответа не отвертеться. — Молли попросила самостоятельно д-дойти, — он снова принялся тереть плечо, будто пытаясь стереть следы чужого прикосновения, пока они шли по коридору. — У неё... были какие-то срочные дела..? Я не знаю, — пробормотал он, опуская взгляд. Постепенно они приближались к палате. У двери их уже ждал Джон, его фигура казалась особенно монументальной на фоне белых стен. Пациент протянул карту, что дала Молли, в чужие руки. — Вот... сказала, чтобы я просто п-потом отдал.       От медленного сжигания последних нервов он заикался, как подросток, признающийся в любви королеве школы — робко, сбивчиво, с краснеющими щеками. И стоял он слегка согнувшись, стараясь стать меньше, незаметнее, будто пытаясь слиться с стеной. Саймон промолчал, проведя его до главного врача с видом человека, выполнившего свою миссию. Харрис лишь кивнул, а его помощник элегантно попрощался и ушёл, оставив их наедине в безлюдном коридоре третьего этажа. Дейвисон не решался поднять взгляд, уставившись в пол, словно надеясь провалиться сквозь него. Джон не ругал его, не повышал голос — он просто стоял и смотрел. Это молчаливое наблюдение заставляло Лололошку чувствовать нарастающую неловкость и жгучий стыд, будто он был выставлен на всеобщее обозрение. Тот лишь потёр переносицу, качая головой с выражением, в котором смешались усталость и что-то ещё, не поддающееся расшифровке. Знал бы Лололошка, как уморительно он выглядел в этот момент — съёжившийся, готовый к отпору. Ничего не происходило. Только раздражающая, мерзкая тишина, висящая между ними плотной завесой. Будто Джон обдумывал каждый возможный вариант развития событий. А пациент тем временем уже успел накрутить себя до состояния, близкого к панике.       Рука врача плавно поднялась в сторону парня — возможно, чтобы положить на плечо, возможно, просто жестом привлечь внимание или прикоснуться. Но тот, сработавший на рефлексе, почувствовав прилив невероятного страха, смешанного с секундным выбросом адреналина, резко перехватил чужую кисть. Сжал её до боли сильно, будто пытаясь сломать. Но врач не отшатнулся, не вырвался — лишь шире открыл глаза, отражавшие скорее изумление, чем гнев. Осознание содеянного накрыло юношу волной, и он тут же отпустил руку, словно обжёгшись. Он заметил, как кожа на запястье Джона покраснела от его хватки, и по телу разлилась дикая, всепоглощающая волна вины. — П-прости-прости! Я... я случайно, я не х-хотел... — запаниковал он, мотая головой так, что волосы хлестали по лицу. — Прости, — прозвучало настолько громко и пронзительно, что казалось — эхо прокатилось по всему коридору. Самому Лололошке от собственного голоса стало больно, неестественно, будто он разорвал тишину, которая была защитной оболочкой. Мужчина вновь удивился, потирая слегка запястье, но не отстраняясь. — Эй-эй! Со мной всё в порядке, не извиняйся, — его голос был спокоен, даже мягок, но Ло не стало легче от этих слов. Он с тревогой смотрел на врача, взгляд его метался по покрасневшей коже, выискивая признаки повреждений. — Ты не виноват. Это была защитная реакция, обусловленная гипервозбуждением лимбической системы.       Он, может, и понимал рационально, что не виноват, но в тот момент доминировали более примитивные инстинкты. Поэтому он резко, но без агрессии, схватил руку врача, не спрашивая позволения, и начал разглядывать её, пока его собственные пальцы дрожали сильнее, чем листья на ветру. Кожа была просто покрасневшей — локальная гиперемия в месте сжатия. Никаких гематом, никаких повреждений. Чуть виднелись вены, проступающие под светлой кожей. Лололошка застыл, когда осознание всей глупости своего поступка накрыло его новой волной. — Обычная транзиторная эритема, — констатировал факт кареглазый, наблюдая за действиями пациента с клиническим, но пристальным интересом. — Никаких признаков травматизации тканей. Тут не о чём беспокоиться, — добавил он. Руку не отнимал, позволяя тому продолжать осмотр. Его больше интересовала сама поведенческая реакция — этот всплеск, за которым последовала немедленная когнитивная оценка и попытка «исправить» ситуацию через физический контакт.       Лололошку будто ударило током, когда он осознал, что его пальцы всё ещё касаются чужой кожи. Он отдёрнул руки, словно к костру их прижимал, и всё его тело содрогнулось в едином спазме. Уставился в одну точку на стене, испытывая острое, физическое отвращение к самому себе — к своей глупости, к этим неконтролируемым, примитивным рефлексам. Несмотря на рациональные слова Джона, стыд и отвращение накатывали волной, горькой и удушающей. Но сильнее всего его пугал сам факт прикосновения. До животного, первобытного ужаса. Он стоял, ощущая себя на краю гибели, с диким желанием зареветь от того омерзения, что накрыло его с головой в одно мгновение. Какие же это были неприятные, выворачивающие наизнанку ощущения. Чужая кисть под его пальцами была просто тёплой, живой, но его нервная система восприняла это как угрозу, выдавая искажённую, гиперболизированную реакцию. Он не совсем понимал, откуда взялся этот страх. Такой интенсивный, будто Джон не просто поднял руку, а нанёс удар. В тот миг он... будто увидел не Джона. А кого-то другого. И перепугался до оцепенения. Ком с привкусом кислоты подкатил к горлу, а в висках застучало. Голова медленно напоминала о себе тупой болью. Пациент стал выглядеть тускло, блёкло, словно только что истратил все доступные эмоциональные ресурсы и поплатился за это опустошением. И всё это — на глазах у Джона, который всё видит, всё замечает. Синеглазый сжал пальцы, превращая их в белые от напряжения кулаки. Выдохнул. Равнодушие. Будь равнодушен. Пожалуйста. Спокойнее. Он пытался внушить себе это, как мантру, но тело отказывалось подчиняться. — Лололошка? — окликнул Харрис, щёлкая пальцами перед глазами парня, пытаясь вывести его из ступора. Тот среагировал только через пару секунд — с такой заторможенностью, будто сигналы в его мозгу шли по замкнутому кругу. Зрачки были расширены, поглощая радужку, а белки глаз казались неестественно влажными, стеклянными. Уильям помотал головой, как бы отряхиваясь от налипшей мерзости, пытаясь сбросить с себя оцепенение. — В норме, — без эмоций, почти механически, продолжил он. Действительно, очень переменчивое настроение — словно качели, раскачивающиеся между крайностями. Лололошке надо перестать испытывать такие интенсивные, яркие эмоции. Они выжигали его изнутри, оставляя после себя лишь пепел и опустошение. Расскажет он, обязательно расскажет, в скором времени, но без этих выматывающих душевных бурь. Это раздражало — его собственная неспособность к эмоциональной регуляции. Хаотичный срач в башке. — Может, стоит проветриться? Выглядишь не лучшим образом, — произнёс Джон с неожиданной мягкостью, сравнимой с заботой, что прозвучала непривычно для его обычно сдержанного тона. Юноша не стал анализировать интонации, не вникая в подтекст. Ему просто нужен был воздух. Поскорее. Надежда, что прохладный ветер очистит мысли и всё встанет на свои места, толкала его вперёд. Лололошка закивал с какой-то автоматической покорностью и зашагал по коридору, а Джон последовал за ним, сохраняя дистанцию, но оставаясь в поле зрения.       Сколько, интересно, продлится это состояние — эмоциональная опустошённость, чувственное онемение? Лололошка отдалённо слышал взмахи крыльев в грудной клетке — трепетные, судорожные движения, но не обращал на них внимания. Нет сейчас дела до этой внутренней тревоги. Он прижал ладонь к груди, сжимая всё, что только мог. Всё равно.