Незнакомец с револьвером

Солнце злилось на весь город, палило прямо в глаза, уничтожало кожу и мысли. Пыль под сапогами не двигалась, будто сама затаила дыхание. Джебом стоял на главной улице Делулу Тауна с кольтом в руке. Тем самым, что был куплен на три жалования, за немое «ты чё, с ума сошёл?» в глазах всех, кто знал его. Но он копил, он хотел, он верил, что кольт может спасти жизнь, если и не его, то кого-то очень ему важного. Даже просто ощущение его тяжести заставляло чувствовать себя не просто тенью на городских улицах, а полноценным крутым парнем на районе. Стрелял Джебом из него... раз пять от силы. По волкам, по банке, один раз по крыше, где застряла змея, один раз выстрелил в небо, чтобы пьяный пастух перестал ругаться на корову. Но сейчас — настоящая дуэль. И драгоценный кольт в руке будто чужой. Напротив стоял человек. Мужчина, выглядевший так, будто сошёл с плаката «разыскивается за самое большое вознаграждение» — Дипиэр, если он, чёрт побери, правильно запомнил. Имя звучало так, будто его придумали по дороге на закате в пыли и боли. Глаза мрачные, лицо, как у человека, который слишком много чувствовал и в какой-то момент просто сжёг внутри всё, что болело. Даже намёка на ухмылку нет. Только пустота и что-то зловеще личное, когда он смотрел на Джебома. — Ты присвоил себе моего Джексона, — сказал он часом ранее в салуне, без приветствий, без вступлений. Просто встал, просто сказал, просто вызвал на дуэль. А Джебом? Стоял как идиот, хлопал глазами и думал: «Кто ты, блять, такой?» — Я тебя не знаю, — ответил он. — И Джексон про тебя ничего не говорил. — Конечно, не говорил, — сухо усмехнулся Дипиэр. — Потому что он живёт, как будто я мёртв. И вот теперь адски жаркая улица, толпа зевак вокруг, и невероятное напряжение. Куда ты влез, Им Джебом? Это не волк, не койот. Это человек, который выглядит так, будто его предали шесть раз подряд, и он решил, что седьмой будет финальным. И ладонь уже не просто жгло, она предательски тряслась. Кольт тяжелел, а пульс прыгал в горле. Издалека доносился скрип флюгера и грохот вывалившейся двери из салуна — кто-то особенно впечатлительный выкатился на улицу с криком: — Они сейчас стреляться будут! Внук священника и какой-то хмырь! Толпа сбегалась, как мухи на сахар (а сахар ли), девчонки Бэмбэма выглядывали с балкона его заведения, смахивая с плечиков кружевные накидки, прикрывая рты веерами и обсуждая, кто симпатичнее. — Я ставлю на мрачного, у него глаз психованный. — А я на Джебома, он… ну не знаю… у него руки и задница красивые. Бэмбэм вышел на улицу сам, то ли в плаще, то ли в халате до земли, и с таким выражением лица, будто сейчас не дуэль, а публичное вскрытие его деловых бумаг. — Джебом, милый, тебе солнце в голову ударило? — попытался он, остановившись почти между ними. — Мы ещё в городе разве что заведение с мужскими трагедиями не открыли... Я ведь просто хочу, чтобы все были в безопасности и платили вовремя! — Уйди, Бэм, — буркнул Джебом, — не вовремя. — Да я чувствую, что не вовремя! — Бэмбэм всплеснул руками. — Но можно хотя бы понять, что за пыльный принц тут на тебя зуб точит? Кто он вообще? — Он... говорит, он парень Джексона. — Что? — Бэмбэм искренне приподнял бровь. — Первый раз слышу, а я с Джексоном… хм, мы достаточно близки. Знаешь, бизнес, общие интересы. Он бы что-то сказал… Но Дипиэр — или как бы он там себя ни называл — не шевелился. Он стоял, будто врос в раскалённую улицу, с лицом каменным, и глазами, в которых копилось что-то пострашнее ярости. Тихая, хроническая усталость того, кто пережил себя. — Я не его прошлое, — замогильно проговорил Дипиэр. — Я тот, кого он хочет забыть, а ты пытаешься стать его настоящим, но даже не представляешь, насколько сильно ошибаешься в нём. — Я?.. — Джебом едва не закатил глаза, потому что откровенно не понимал, что тот несёт. — Да мы вообще с ним... ну… это всё сложно, ладно? — О, это видно, — тихо, без насмешки, но с констатацией боли. И вдруг, как по сигналу, за спиной Джебома раздался голос: — Прекратите эту дурь, пока я не всыпал обоим пинков, как в пятьдесят первом! Дед Пак в шляпе, с тяжёлым крестом на груди, шёл к ним уверенно с винтовкой в руках и суровым выражением на лице, в котором читалось только одно: «Хватит мне тут позорище устраивать». — Дед, не лезь, — прошипел Джебом, не оборачиваясь. — Это не твоё дело. — Всё, что связано с твоей задницей и дурацкими решениями — моё дело, — рыкнул старик. — Ты хотя бы знаешь, кто это? — Нет. — Вот и я нет. А стреляться с тем, чьё имя звучит как диагноз — идиотизм. Толпа хихикнула, но быстро стихла, когда Дипиэр медленно вынул из кобуры пистолет. Не поднял, просто молча держал. — Он не шутит, — тихо сказал кто-то из зевак, — глаза у него такие страшные. Джебом не отвёл взгляда. Плечи болели от напряжённых мышц, кольт дрожал, будто у него тоже началась лихорадка. И вдруг ему показалось, что всё вокруг не по-настоящему. Слишком жарко, люди слишком близко. Слишком громко стучит сердце в груди. И всё же он не мог уйти, не когда на него с непомерным любопытством пялится почти весь Делулу Таун. Потому что отступить — значит признать, что всё это про Джексона. Что в этом действительно есть что-то личное. Что у Джексона правда был кто-то настолько ценный до него, о ком он молчал. — Я всё равно не буду стрелять первым, — сказал Джебом. — Так что либо ты уйдёшь, либо… — Либо ты меня убьёшь, как сделал он, — договорил за него Дипиэр. И впервые в голосе прозвучало что-то настоящее. Джебом вдруг ясно понял, что должен ответить: «Хватит, довольно. Мы же оба не психи, мы же взрослые люди, мы можем это обсудить». Он уже разжал губы и заговорил: — Слушай, может, хватит этой ерун… — РАЗ. Кто-то выкрикнул из толпы, резко, отчаянно, будто боялся, что момент ускользнёт. И тут же, будто у города начался коллективный нервный срыв, посыпались голоса: — ДВА! — ЭЙ, КТО СЧИТАЕТ? — НУЖНО СЧИТАТЬ! НА ДУЭЛЯХ ВСЕГДА СЧИТАЮТ! — ТРИ!!! Звук выстрела был не громким, скорее, резким и коротким, как пощёчина. Воздух дёрнулся, дрогнула пыль, где-то ахнули и заржала лошадь, а кольт в руке Джебома остался тяжёлым, как груз вины, хотя он даже не нажимал на курок. Он не сразу понял, кто выстрелил, но Дипиэр стоял с вытянутой рукой, убивая сомнения. Его лицо, всё ещё бесстрастное и мёртвое, впервые будто ожило ужасом или облегчением — не поймёшь. А потом Джебом почувствовал, что что-то не так, в ушах только звон, ладонь бессильно разжалась, роняя кольт. А солнце — злое, беспощадное солнце — вдруг стало совсем невыносимым.

***

Джинён стоял в дверях своего салуна, как стоял тысячу раз — чашка кофе в руке, усталость в спине и ощущение, что сегодня ничего особенно не случится. Он уже приготовился скучать, пока город живёт своей ленивой, слегка пыльной жизнью. Но потом этот чужак — мрачный, будто сшитый из злости и теней, вызвал Джебома на дуэль. Джинёна так сильно это потрясло, что он не смог вымолвить и слова протеста, он не остановил, не вмешался, хоть и казалось должен был. Ведь и сердце ёкнуло сразу, кричало что это неправильно, что так не делают. В их городе дуэли не просто запрещены, но и строго караются законом, от бешеного штрафа до отсидки под надзором Намджуна, а то и виселицы. Чужак, разумеется, этого всего не знал и все вокруг него настолько оторопели, что не спешили посвящать в такие детали уклада их жизни. Джинён просто понял — нужно найти Джексона, и срочно. Седлать коня он стал на ходу, чуть ли не впрыгивая в седло, едва забросив на себя куртку. Он даже не закрыл за собой двери салуна — пусть ветер сам решает, закрывать их или нет. Плевать. Главное успеть. Джинён скакал, не разбирая дороги, подгоняя лошадь так, как не делал уже лет десять. Сердце билось где-то в горле, и полное непонимание, почему Джексон никогда не был замечен в компании такого мрачного запоминающегося типа. Но даже если тот и врал, то серьёзности дела это не меняло. Он почти доехал до поворота на Мэджик Лэнд, как вдруг заметил знакомую фигуру в седле. Спокойную, даже расслабленную. — Джексон! — закричал Джинён, притормаживая так резко, что конь почти встал на дыбы. — Джексон, мать твою, стой! Тот поднял взгляд, чуть приподняв шляпу: — Ты чего, Джинён? Горит где? — Горит? — выдохнул Джинён, подлетая ближе. — У тебя в жизни горит, вот что! В городе дуэль! Джебом и какой-то псих с именем, как у лошадиной болезни, Дипиэр или Дипиурь, чёрт его дери! Джексон выпрямился в седле, как будто кто-то ударил его под рёбра. — Кто? — Он сказал, что ты его парень. Ну, был. Или что-то в этом духе. Джексон, он вызвал Джебома стреляться, потому что считает, что ты его предал, или бросил, или забыл, или… я не понял. Он мрачный до чёртиков и вообще не шутит. И они уже на улице. Джексон на удивление в ответ молчал. Обычно у него всё было быстро — ругательство, приказ, резкое движение в сторону решения проблемы. А сейчас просто застыл, брови сошлись, лицо побледнело. — Какой, нахер, Дипиэр?.. — прошептал он. — Я не знаю никого с таким именем. И тут словно вся прерия решила напомнить, что её тишина всегда была иллюзией. До них донёсся звук выстрела. Всего один, чёткий, резкий, издалека. Джексон не стал больше ничего спрашивать. Развернул Кинга, резким движением загоняя шпоры в бока и сорвался с места так, что под копытами взметнулась буря. Джинён развернулся следом, пыль летела в лицо, и сердце уже сжималось от плохого предчувствия. Потому что, когда призраки прошлого возвращаются, они не стучат. Они стреляют.