Причина жить

— Садись. Только попробуй пикнуть — сразу обратно в больницу сдам. И скажу, что сам захотел. — Ты уже сказал это медсестре, — с усмешкой буркнул Джу Вон, с трудом устраиваясь на диване. Дон Сик, стоящий рядом с чашкой супа в одной руке и с прищуром в глазах, был одновременно раздражён и до безумия сосредоточен. Всё в его теле говорило: он зол. Всё в его движениях — что он перепуган насмерть. — Я повторю, если понадобится. Хочешь сказать, я должен был тебя поощрять? «Ой, Джу Вон, какой ты молодец, словил пулю, как чемпион!» — Дон Сик поставил суп на столик с осторожностью, как будто имел дело с миной. — Дон Сик… — Тсс, — тот поднял палец. — Никаких «Дон Сик». Сейчас ты — раненый идиот, а я — твой распорядитель. Джу Вон опустил глаза, сдерживая улыбку. Он уже третий день был в больнице, и на третий день Дон Сик, окончательно сведённый с ума невозможностью сидеть рядом круглосуточно, настоял, чтобы тот переехал к нему. «У меня чище, чем в вашей больнице. И я смогу душить тебя заботой 24 на 7» — дословно. Теперь Дон Сик ходил вокруг него по квартире, как сердитая наседка. — Ешь. Остыло — разогрею. Попробуешь отказаться — сую в рот сам. — Это угроза или забота? — Угрозабота. Джу Вон взял ложку и молча начал есть. Горячее. Чуть солоноватое. Домашнее. Слишком вкусное, чтобы придираться. Дон Сик в это время сел на край дивана, осторожно подогнув одну ногу под себя и пристально следя за каждым его движением, будто подозревал, что тот может снова рухнуть в обморок в любой момент. — У тебя ещё немного бледное лицо, — заметил он. — И руки холодные. — Ты держал их весь путь от больницы до машины. Они просто привыкли. Дон Сик замер. Потом фыркнул, прикрывая, как всегда, неловкость под слоем сарказма: — Ага. Привыкли. А если привыкнут, что дальше? Вечером потребуют поглаживания и поцелуев? — Возможно, — не моргнув, ответил Джу Вон. — Особенно если ты будешь продолжать так ворчливо заботиться. Вместо ответа Дон Сик тяжело выдохнул, взъерошил волосы и устало прижался плечом к спинке дивана. — Я знал, что ты упрямый, но чтобы настолько… — Мне было важно защитить того парня. — А мне было важно, чтобы ты остался жив. На секунду между ними повисла тишина. Только звуки улицы за окном и слабый стук ложки о чашку. Джу Вон отложил посуду, облокотился и, медленно, будто проверяя реакцию, потянулся к руке Дон Сика. Пальцы сомкнулись — крепко, как будто просили: «не отпускай». — Спасибо, что не ушёл из больницы, — тихо сказал он. — Даже когда тебя не пускали. — Я стоял под дверью, как идиот, по шесть часов. Ещё чуть-чуть — обзавёлся бы корнями. — Я знаю. Я слышал, как ты ругался с медсёстрами. — Это была не ругань, — пробормотал Дон Сик, глядя в сторону. — Это была мольба, замаскированная под крик. Он медленно повернулся к Джу Вону, глядя прямо. Его глаза были уставшими, тёплыми, полными той боли, которую он всё это время не выпускал наружу. — Я не знал, как жить, если бы ты… — он запнулся, — если бы тебя не стало. Пальцы Джу Вона легли на щёку Дон Сика — лёгкое, нежное прикосновение, как будто тот сам боялся поверить, что всё это действительно происходит. — Я не исчезну, — прошептал он. — Только если ты сам меня выгонишь. — Пф. Я могу выгонять сколько угодно. А ты всё равно будешь оставаться. Вот в чём беда. — Значит, я всё ещё тебе нужен? — Нужен? — Дон Сик вздохнул и ткнулся лбом в плечо Джу Вона. — Ты стал частью меня. Как ноготь, который невозможно оторвать без боли. Как привычка курить после каждого дела. Как проклятая мелодия, что застряла в голове. Ты во мне, и я ничего не могу с этим поделать. Они сидели так долго — в тишине, где было только дыхание и редкие, ленивые фразы. Дон Сик время от времени поправлял плед, нагревал грелку, приносил чай — и бурчал при этом, как всегда: — Скажи спасибо, что я не вскипятил тебе ванну с ромашкой. А мог бы. — Мог бы и массаж предложить, раз уж ухаживаешь. — Ты из больницы только вышел, а уже наглеешь. Подожди недельку, сам проситься будешь. Смех Джу Вона, пусть и тихий, был самым тёплым звуком за всё это проклятое время. А Дон Сик, фыркая, продолжал подсовывать подушку под спину, поправлять плед и ворчать, не в силах остановиться. — Ты хоть понимаешь, как сильно напугал меня, болван? — Понимаю. — И всё равно будешь так себя вести? — Нет. Теперь у меня есть причина быть осторожным. — Какая ещё? — Ты.