Ребёнок

Мир жил своей жизнью. Тёплый воздух, смех детей, крики чаек, медленные шаги стариков, хлопки футбольного мяча. Никто не смотрел. Никто не шептался. Или, возможно, просто им было всё равно. Они сидели на деревянной скамейке у края детской площадки в парке Сеула. Джу Вон держал в руках бумажный стаканчик с кофе, Дон Сик жевал вафлю, купленную у уличного продавца. Простой день. Такой, каких у них не было раньше. — Странно, — вдруг сказал Дон Сик, — нас вроде никто не узнаёт, а я всё ещё автоматически при каждом проходящем мимо ребёнке втягиваю шею. — Ты просто по природе подозрительный. — Или по природе уже не верю в толерантность масс. Он усмехается и кивает в сторону качелей: — Хотя, глядя на эту партию хаоса, может, и к лучшему. Один из них сейчас закопает второго за игрушку. Мимо проносится малыш в свитере с динозавром. Кричит: — Аааа!! Это моя машина! — Вон. Уже начинается, — шепчет Дон Сик. — Скоро они съедят друг друга. А ты хочешь в этот мир ещё кого-то привнести. Тут Джу Вон неожиданно говорит: — А ты бы хотел ребёнка? Молчание. Долгое. Дон Сик даже забывает доесть вафлю. Он переводит взгляд на Джу Вона с выражением абсолютного ступора. — Что? — Ты бы хотел ребёнка? — Это... — он хлопает глазами. — Это тот момент в фильмах, когда один говорит «я купил щенка», а второй понимает, что их жизнь закончена? — Просто вопрос. — «Просто вопрос» не начинается с фразы «ты бы хотел ребёнка». Особенно в парке, окружённом детьми, с вафлей в зубах. — Так? — Ну не знаю, Джу Вон, — он медленно поворачивается к нему, — может, ты сначала спросишь, не хочу ли я ипотеку и минивэн? — Я серьёзно. Дон Сик пытается съязвить, но замолкает. Его взгляд скользит по площадке. Мимо пробегает девочка лет шести, с двумя перекошенными косичками. За ней — пара. Мужчина и женщина. Ему — под сорок, заросший, с пластиковым стаканом пива в руке. Её волосы — как пакля, лицо — усталое, глаза мутные. Девочка подбегает к ней: — Мам, я хочу кушать... Женщина отмахивается: — Отвали. Потом. Ребёнок замолкает, съёжившись. Дон Сик и Джу Вон одновременно переводят взгляд на неё. И тогда Джу Вон тихо произносит: — Вот скажи мне. Почему им — можно? Почему такие люди могут быть родителями, иметь ребёнка, иметь право на то, чтобы кто-то называл их мамой и папой? А такие, как мы, — нет? Он говорит спокойно. Даже тихо. Но в голосе — кипение. — Почему у этого общества нет вопросов к пьяной матери, которая отмахивается от голодной дочери, но есть — к двум взрослым людям, которые любят друг друга и могли бы вырастить ребёнка с теплом, стабильностью, без страха? — Потому что мы — удобный враг, — тихо говорит Дон Сик. — Пока они могут говорить «не как они» — они чувствуют себя нормальными. — А мы? — А мы… — он морщится, — слишком сложные, слишком против системы. У нас нет права быть усталыми, уставшими, сомневающимися. Мы должны быть или незаметны, или идеальны. Иначе — «не заслужили». — Разве мы не заслужили? — Мы — заслужили. Но им этого мало. Молчание. На площадке кто-то плачет. Кто-то смеётся. И всё это — как-то слишком резко, слишком громко. — Но ты бы хотел? — Джу Вон всё ещё смотрит на него. — …Если бы я знал, что он или она будет жить в мире, где не придётся прятаться, бояться, слушать, как кто-то говорит: «а кто у вас мама?» — тогда, возможно. Он смотрит на Джу Вона. — А ты? — Я просто увидел, как эта девочка смотрит на свою мать — и подумал, что хотел бы, чтобы хоть один ребёнок в этом мире знал, что можно быть любимым без условий. — Ты становишься пугающе сентиментальным, — с усмешкой говорит Дон Сик. — Ты — пугающе человечный, — отвечает Джу Вон. И они молчат. Но молчание — уже не неловкое. И в этот момент мимо них снова пробегает малыш с драконом на свитере. Он случайно врезается в Джу Вона. — Извините, дядя! — Всё в порядке, — автоматически отвечает тот. А потом добавляет, чуть тише, почти для себя: — Вот так. Уже зовут дядей. Началось. И Джу Вон улыбается. Так по-настоящему, как только рядом с Дон Сиком и умеет.