Вернутся к фанфику
Сапог Капитолия
30 июня 2025, 00:42Церемония открытия проходит как в тумане. На мне то же идиотское платье, что было на вечеринке. Только ночью Феликс его еще подшаманил: видимо, по просьбе Джейми. Блистательным оно не стало — на фоне профи в приличных костюмах я выгляжу жалко. Но точно лучше, чем было бы с этим идиотским вырезом.
Айзек выглядит еще хуже. Костюм только подчеркивает, какой он тощий и несуразный. Он путается в широких брюках, спотыкается, когда поднимается на колесницу. Пытается улыбаться публике, но выходит жутковатая гримаса.
Ужас, в общем. И вспоминать не хочется. Когда все заканчивается, Джейми пытается нас приободрить, хвалит, что мы хорошо держались. Мне хочется треснуть ей за такую очевидную ложь.
В первый же день в Тренировочном центре до меня доходит: задержка в Играх мне не на руку. На самом деле, я — главная пострадавшая от этой херни.
Потому что профи ведут себя как профи: проводят часы в спаррингах, осваивают новое оружие, и из опасных зверей превращаются в машины для убийств. Мне страшно даже смотреть на Афину из Второго: она орудует сразу двумя мечами, хватает ножи, потом копья — и все получается у нее одинаково хорошо.
Дохляки, то есть Третий, Шестой и иже с ними, получают фору, чтобы научиться хоть чему-то. Через два часа занятий даже Кэти, самая слабая и мелкая из нас всех, может базово управиться с кинжалом. Дайте ей еще три дня со всем этим арсеналом, и она научится убивать.
Айзеку не запрещено упражняться. Он панически боится всего острого, но занимается в качалке: таскает гири, пыхтит на беговой дорожке, упрямо приседает, прыгает и жмет штангу от хилой груди. За десять дней в профи не превратится, но, может, сможет поднять что-то тяжелее чайной ложки.
Я злюсь. На всех сразу: на профи, на дохляков, на Айзека, который прыгает с гантелями как зайчик. Больше всех — на Джейми, потому что именно она запретила мне даже подходить к топорам и оружию. После переноса Игр план не поменялся: все еще нельзя трогать ничего, что выдаст мою физическую силу.
А вот и она, собственной персоной. Зовет меня по имени:
— Хочешь в бассейн? — спрашивает она как ни в чем не бывало. — Тут есть небольшой, на нижнем уровне. Закрытый, но нас пропустят.
— Утопить меня решила? — огрызаюсь я.
— Я решила, что ты не умеешь плавать. А это может пригодиться, если арена будет с водой.
Отвечаю ей взглядом, который должен был бы обуглить человека дотла. Но потом все же киваю и неохотно плетусь за ней к лифтам.
***
Я ненавижу воду.
Нет, не так. Я ненавижу захлебываться в воде, да еще и у кого-то на глазах. Кроме нас в бассейне никого нет, но даже присутствие Джейми меня нервирует. Стоит вспомнить, что она стоит тут и пялится — и я начинаю идти ко дну.
— Руки расслабь, — говорит Джейми. — Ты не плывешь, ты борешься с водой. А она сильнее.
Спасибо, а то я сама не знаю. Закатываю глаза, и их тут же жжет. Я глотаю очередную порцию хлорки.
— Дыши! — кричит она с бортика.
Я и дышу. Только прямо под водой, отчего захлебываюсь еще сильнее и беспомощно барахтаюсь в панической попытке вытащить голову на поверхность.
Слышу всплеск воды рядом — тихий, изящный, будто выдра нырнула. Сильные руки поднимают меня к бортику.
Я откашливаюсь, цепляясь за плитку. Джейми придерживает меня за спину. У меня сводит пальцы на ногах от злости.
— Давай еще раз, — говорит Джейми. Спокойно. Как будто это обычный урок, а не пытка со смертельным риском.
— Ты издеваешься? — шиплю. — Думаешь, это то, что мне сейчас нужно?
— Я думаю, это поможет тебе выжить. На арене может быть вода. Лучше быть готовой.
— Ага. А если там будет песок? Научишь меня туда зарываться, как ящерица?
Джейми молчит. Только безапелляционно поднимает бровь. Это бесит еще сильнее.
— Давай, не греби сейчас. Сосредоточься на том, как ощущается твое тело.
Мое тело ощущается как кусок железа, который тянет ко дну. Ржавый, ко всему прочему. Я не могу даже просто лежать — тут же ухожу под воду, стоит Джейми меня отпустить.
— Смотри, ты же только что плыла, пока держалась за дощечку. Нет никакой разницы: дощечка тебя не удерживает, с ней ты просто принимаешь правильное положение. Ты уже можешь держаться на плаву, просто паникуешь, а когда паникуешь — теряешь баланс.
Я теряю баланс от этой снисходительной интонации. И от того, что что-то настолько простое получается у меня ужасно.
Десять, пятнадцать минут мучений. Дощечка, нарукавники, тысяча советов, какое положение принять и как правильно дышать, чтобы больше не тонуть.
Все бессмысленно. Я плыву секунд десять, а потом захлебываюсь хлоркой.
Джейми при этом плавает безупречно: легко, изящно, будто всю жизнь только и делала, что ныряла. А ведь она так же ложится, так же гребет, только ее тело бассейн принимает, а мое — нет.
— Да пошло оно все, — срываюсь я. — Не умею я плавать! Не получится у меня, и ты не научишь!
Она подплывает ближе и ободряюще говорит:
— Не злись. Ты справишься.
— С чего ты взяла?! — визжу я. Ее сочувствие выбивает меня из колеи. — Потому что ты справилась? Потому что ты умеешь? Так ты вообще умеешь быть идеальной во всем, куда уж мне.
Слово «идеальной» я почти выплевываю — это оскорбление, а не комплимент, если вы вдруг не поняли. Джейми вот понимает, но только качает головой.
— Я просто пытаюсь тебе помочь.
— Знаешь что… — цежу я, кое-как отплывая от нее подальше и хватаясь за бортик. — Я все поняла. Ты просто кайфуешь от власти. Тебе нравится смотреть, как я унижаюсь.
Ее лицо краснеет от гнева.
— Издеваешься? Зачем мне это надо, по-твоему?
— Вот уж не знаю, сама скажи. Почему тебе насрать на то, что я вот-вот подохну? Ведь ты запретила мне учиться чему-то нормальному, просто топишь меня в бассейне. А может, нравится тебе убивать ребят из Седьмого дистрикта, а? Подстилка Капитолия, мать твою.
Это вылетает само.
Я замираю в ту же секунду, как это произношу.
Джейми резко отстраняется, как будто я ее ударила. Вода между нами становится ледяной. Она медленно выбирается из бассейна. Ничего больше не говорит. Просто берет полотенце, отряхивается и уходит.
А я остаюсь стоять в воде, вцепившись в бортик — дрожащая, мокрая, жалкая. Гнев уходит, и без него я словно сдуваюсь, как проколотый воздушный шар.
Медленно разжимаю пальцы, отталкиваюсь от бортика ногами. Начинаю тонуть, но упрямо поднимаю голову. Вода снова и снова попадает мне в горло, жжет его, нос, глаза. Ноги и руки дрожат от усталости, я их почти не чувствую.
Упрямо продолжаю плыть. От одного борта к другому, потом — обратно. На спине, на животе — одинаково хреново.
Дыши. Не думай. Дыши.
Я перегнула палку, это очевидно. Ну и что? Кто она мне, чтобы сейчас из-за этого переживать? Что такого непоправимого произойдет — не будет присылать мне подарки на арену?
Будет. Я ее знаю. Не оставит она ни меня, ни Айзека без помощи. Потому что, как ни противно это признавать, ментор из нее отличный.
Это же ее первая вспышка, даже удивительно, что она так долго держалась. Меня-то постоянно подрывает, я за день пять раз хочу кого-нибудь убить. Четыре из них — себя.
К концу часа я могу прилично держаться на воде. Можно, наверное, как-то закрепить успех. Только вот у меня уже сморщилась кожа и так гудят все мышцы, что с каждой минутой вероятность утонуть только повышается. К тому же, в воде я вижу свое отражение, а меня от него сейчас тошнит.
Так что я напоследок бью по воде кулаком, поднимаюсь по лестнице и ложусь прямо на холодный кафель.
До конца дня других планов у меня больше нет. Возвращаться в спортзал бессмысленно — только позориться перед всеми, кто действительно пришел заниматься.
Ну и ладно. Мне и здесь нормально.
***
На ужин плетусь как на казнь — в столовой точно будет Джейми. Хотя чего переживать? Я уже десять раз убедила себя, что ничего такого не сказала.
Если мои слова неправда — чего обижаться? Подумаешь, вспылила. Все знают, что у меня такие вспышки случаются регулярно. А если правда — я ее просто прищучила, и так ей и надо.
Умом понимаю: обижаться повод есть, потому что тут все намешано.
Убивать меня точно никто не планировал, так что эта часть моей истерики — неправда. Но Рэнса она убила — чистая правда. Пятьдесят на пятьдесят.
Наслаждение властью — сомнительно, но всякое может быть. Больно уж ей нравилось меня поучать.
Подстилка Капитолия — чистая правда.
Ей тут явно хорошо, получше, чем в Седьмом. Купается во всеобщем обожании, получает дорогие подарки, внимание. В этом мире она своя. А, ну и да. Видела, как в конце первого дня, на вечеринке, Джейми целовалась в углу с какой-то разукрашенной фифочкой из высшего общества. А потом — уже с другой.
Нет, пусть целуется с кем хочет, мне-то что. Но надо же понимать, как это выглядит со стороны.
Вот в таких уговорах и проходит моя дорога до столовой. Открываю дверь, внешне вся ощетинившись. Пусть с порога поймет, что извинений не дождется.
Но Джейми в столовой нет. Только Айзек, Лаверна и парочка безгласых, которые то и дело подносят им все новые и новые угощения. Айзек, видимо, нагулял аппетит в спортзале: впивается в еду так, будто сто лет до этого голодал.
— Ой, Джоанна, ты что-то поздно, — сетует Лаверна. — У нас закончилось филе барашка в черносливе. Такая прелесть, пальчики оближешь, жаль, что ты не попробовала. Но есть суп, говяжьи отбивные, фрикадельки из индейки, спагетти в красном соусе, луковые колечки, курица в ананасах…
Блюд на столе столько, что если все перечислять — она не заткнется до полуночи. Я машу рукой.
— Мне все равно. Дайте что-нибудь горячее и не слишком жирное. Где Джейми, кстати?
Стараюсь, чтобы это прозвучало обыденно. Так, между делом. Лаверна хмурится:
— Мы думали, она с тобой. Ты ее не видела?
— Нет. Она не заходила?
— Мы здесь уже час, ее пока не было.
Значит, либо поела раньше, либо сидит у себя и заказала ужин в номер.
Ну и прекрасно.
Айзек с Лаверной тут сидят, ждут, рассчитывают, что Джейми появится, скажет, что делать дальше, даст напутствие или хотя бы просто спросит, как прошел день. А она прохлаждается — как же, злая Джоанна в очередной раз на нее набросилась. Теперь просто необходимо пообижаться.
Или, может, лежит сейчас в постели с какой-нибудь бабой, жалуется, как ее достала эта хамка из Седьмого.
Удобно устроилась. Может, и на Игры не придет. Может, будет смотреть избранные сцены по телеку, в обнимку с очередной фифой, обсуждая, как я криво держу топор.
Я упорно повторяю это про себя с таким остервенением, будто от количества повторений чувство вины рассосется. Но оно не рассасывается. Потому что знаю: не заслужила она этого. Не заслужила и половины того, что я про нее думаю.
Жую что-то, что мне подали, даже вкуса не чувствую. Механически киваю на вопросы Лаверны и Айзека, что-то спрашиваю в ответ, но все мысли вообще не об этом.
Злюсь я, если уж честно, только на себя. Не за то, что ляпнула что-то, не подумав — это у меня всегда так. А за то, сколько времени и сил трачу на то, чтобы думать об этом сейчас.
Джейми — взрослая девочка, уж как-нибудь переживет оскорбление. А мне пережить Игры в тысячу раз труднее. Для этого нужно сосредоточиться только на стратегии, тренировках, хитростях. Надо следить за другими трибутами, «оттачивать не подозрительные навыки». Плавать учиться, например.
Проблема в том, что все свои выводы было бы неплохо обсудить с кем-то, кто в этом разбирается. А из всей компашки в чем-то разбирается только Джейми.
Нет, ну и как она могла так поступить с Айзеком? Ладно я — обиделась на меня, игнорирует, хрен с этим. А он что ей сделал? Вот разве этот беспомощный ребенок, который жрет сейчас все, что не приколочено, заслужил это? Ему нужен наставник. И не Лаверна, которая максимум научит его вытирать рот салфеткой. Откуда ему получать реальные навыки, если Джейми продолжит избегать нас?
Хороша у нас ментор, ничего не скажешь. Позволила себе взять и потратить один из немногих его оставшихся дней… На что, собственно? На жалость к себе?
Накручиваю себя, пока опять не начинаю на нее злиться. Встаю так резко, что Айзек и Лаверна вздрагивают.
— Ты чего?
— Живот прихватило, — бурчу я. — Переела, наверное.
Лаверна кривится: кто же упоминает такое за столом. А вот Айзек понимающе кивает:
— Да, у меня с утра такое же было. Ты давай, отлежись. Завтра увидимся.
Вот видите, какой хороший и простодушный парень? А Джейми его кинула.
***
В дверь даже не стучу — просто резко толкаю ее плечом. Открыто, как будто меня ждали.
Джейми сидит на полу, спиной к стене, у кровати. Без верхнего света, горит только тусклый торшер в углу. Глаза сухие, лицо бесстрастное. Я набрасываюсь на нее:
— Тебя вообще не смущает, что у тебя два трибута, один из которых — просто ребенок, а ты сидишь тут и киснешь?
Джейми молча кивает на кресло у стены. Сама садится на кровать. По прежнему — ни тени эмоций.
— Не ори, — говорит она спокойно. — Голос сорвешь.
— Хочу — буду орать. Ты ждешь извинений? Не дождешься. Мы не подружки, чтобы сейчас выяснять отношения. Обиделась на меня — ради бога. Айзек тут при чем?
Она какое-то время молчит. Потом тихо говорит:
— Не обиделась. И извинений не жду. Просто надо было спокойно подумать.
— О чем?
— О том, что тебе сказать. Потому что когда один и тот же вопрос всплывает дважды, надо на него ответить.
Я прищуриваюсь.
— Какой вопрос?
— Почему я убила своего союзника на арене. Ты это прямо не спрашивала, но все твои подколы об этом. Так что давай просто закроем тему раз и навсегда.
В комнате становится очень тихо. Слышу, как гудит вентиляция и капает вода в ванной. Я разваливаюсь в кресле, пытаясь физически расслабиться — может, так и на душе станет спокойнее.
— Версия Капитолия — это хитрое нападение на соперника. Союзник или нет — нас оставалось пятеро. Рано или поздно арена столкнула бы нас с Рэнсом лбами, так к чему тянуть? Нормальное поведение трибута, который хочет выжить.
Молчу. Даже не дышу.
— Далее, версия Седьмого. Я охотилась конкретно на Рэнса, потому что он был легкой добычей — доверял мне и не ожидал нападения. Я ведь никого больше не убила, помнишь? Потом Тит из Шестого слетел с катушек, начал жрать трупы на виду у камер, и распорядители вызвали лавину. Получается, по мнению наших, мне просто нравится убивать со спины.
Ну да, примерно так. До встречи с Рэнсом Джейми держалась особняком. Сначала заключила краткий союз с профи. Но тут ничего такого: два дня походила с ними вокруг Рога и сбежала при первой же возможности, прихватив топор и припасы еды. Потом пряталась в лесу, охотилась, избегала остальных трибутов. Потом встретила Рэнса и убила его. А дальше ухитрилась выжить во время схода лавины.
Я киваю. Она продолжает:
— Мне было четырнадцать, когда мэр Доггат взял меня в свой дом. Мама умерла — туберкулез. Он якобы пожалел сироту. Пиар, разумеется, ну и бесплатная прислуга, наверное. До сих пор до конца не понимаю, зачем была ему нужна. Он бил меня почти каждый день. А вот Рэнс сначала просто пялился. А потом...
Она запинается.
— Потом начал приходить по ночам. Он был сильнее. И никто бы мне не поверил. Мэр уж точно, мне только влетело бы еще сильнее. А его жена... Она меня любила, кажется. Я ее — точно. Поэтому и боялась с ней об этом говорить. Она и так постоянно прятала для меня еду, лекарства от синяков. Утешала меня, когда муж не видел. А если бы узнала всю правду…
— Сломалась бы, — заканчиваю я тихо.
Она кивает.
— Я научилась быть невидимой, до последнего верила, что это моя вина. Что есть во мне что-то раздражающее всех вокруг, и надо просто измениться. Что, если я буду никем и ничем — никто меня не тронет.
— Но на арене… Он ведь не…
— На арене он подошел с тем же лицом, что и всегда. Сказал эту фразочку, про холод и то, что нам надо вместе лечь. Ну и вот. Мы шли по лесу, я смотрела на него и вспоминала каждый момент, когда он меня бил, душил, угрожал мне, вдавливал в стену. И погружалась в то же состояние, что в детстве: будто сейчас умру. Мне было страшно.
Она сглатывает, и впервые я вижу, как дрожит ее подбородок.
— А потом он удачно отвернулся. Я не думала — мои руки сделали все сами. Я даже не сразу поняла, что случилось. Просто что-то треснуло, как дерево. Я почти поверила, что всадила топор именно в ствол. Но не буду делать вид, что я святая: как только я поняла, что это его череп, а не ветка, мне впервые за много лет стало легко. Я была рада, что он умер. И рада, что убила его сама.
Она замолкает, смотрит в пол. Я тупо пялюсь на ее сгорбленную спину. Грудь сдавливает, будто на меня положили бетонную плиту. В горле — что-то похожее на тошноту, только хуже. Еще более кислое и невыносимое.
Зачем она мне это рассказала?
Ненавижу. Вот правда. Прямо сейчас — ненавижу ее. Потому что теперь мне уже не позволено по-настоящему ее ненавидеть.
Никаких больше шуток про принцессу, никакого презрения к ее заигрываниям с Капитолием. Легко было раз за разом проезжаться по этим слабостям, пока я считала ее смазливой пустышкой.
Кто она без всех этих придуманных мною пороков? Просто девчонка, которую били и насиловали, а потом вытолкнули на арену и сказали: выживай, как хочешь.
Вот если бы она сейчас рыдала, заламывала руки, продолжала меня уверять, что у нее не было выбора, я бы все списала на отличную актерскую игру. Либо все равно поверила бы, но отнеслась к ней примерно как к Айзеку — да, можно понять, чего он ноет, но не обязательно это уважать.
А так — ни шанса. Она сильнее, чем я думала. Даже не каменная — стальная.
Хочу, чтобы она снова была просто лицемерной красоткой с обложки капитолийских новостей. Чтобы я могла закатывать глаза, отпускать шпильки, строить из себя циничную стерву.
— Ладно, — говорю наконец. — Хорошо. Все это, что ты рассказала… ладно.
Я делаю паузу. Но она не реагирует.
— Последнее. Почему ты продолжаешь плясать под их дудку? Телек, приемы, бабы, с которыми ты обжимаешься по углам... тебе это нравится?
— Ну, некоторые бабы, признаем честно, очень даже ничего, — подмигивает она, но я не ведусь на это. Продолжаю в упор на нее смотреть. Она вздыхает, морщится:
— Я просто делаю то, что должна.
— Да ну? И что ты им должна — свое тело на блюдечке?
— Да. Именно это. Как думаешь, почему мэр Доггат таинственно ушел в отставку, как только я победила в Играх?
Я об этом не думала. Ну, вернее, всегда считала, что у старика после смерти Рэнса просто поехала крыша, и теперь он живет где-то в Капитолии.
— От горя? — пожимаю плечами. — Сын-то его…
— Неа. Его сняли. По моей просьбе.
У меня дергается бровь.
— В Седьмом я бы не протянула и недели. Сына мэра я убила, да еще как — в спину, жестоко. Камеры все сняли. Он бы меня порвал. Поэтому я попросила, чтобы его убрали — мягко, без крови. Просто предложили другую почетную должность.
— И кто сделал тебе такой подарок?
— Женщина. Жена одного министра. Мы с ней… скажем так, сошлись. Она шепнула словечко мужу, он позвонил куда надо, и мэра попросили освободить кабинет.
Я не сразу нахожусь, что сказать. Джейми спокойно поправляет меня:
— Но это не подарок, тут ничего не дарят. Только инвестируют. Мое тело — всего лишь актив, который можно получить за очень скромные вложения.
— Ты… спала с ней?
— С ней, с ее мужем, с их друзьями. Со всеми кто до сих пор напоминает: у жены мэра слабое сердце. Достаточно одного звонка, и она, может быть, не проснется. Может, как обычно, врут, и она уже не проснулась. Я не знаю, где она. Но если жива, одно неверное движение — и я стану убийцей во второй раз.
Я молчу, хотя так и рвется комментарий: да и черт с этой старой ведьмой. Про сыночка, может, и не знала, а вот что муж распускает руки — не могла не видеть. Припрятывала для Джейми лекарства и еду? Может, это была очередная игра — в хорошего и плохого миротворца.
Вместо этого бормочу:
— Это дешевый шантаж. Тебя просто держат тут, как рыбу на леске.
— Это Капитолий. Думаешь, я одна такая? Финник занимается этим дольше меня. Он красивее, улыбается шире, играет лучше. А причины, думаю, те же — ему дорог кто-то, кого можно легко убрать. У каждого трибута есть слабость. Мы все в одной лодке, и после арены игры Капитолия не заканчиваются.
Наверное, на моем лице отражается все, что я об этом думаю. Потому что Джейми тут же давит:
— Что, скажешь: «Лучше умереть, чем вот так продаться»? Согласна. Только есть один нюанс: мои трибуты. В прошлом году — Айла и Барк. В этом — вы с Айзеком. Пока в Седьмом дистрикте есть хотя бы двое детей, которых можно бросить на арену, на меня будут давить. И я буду поддаваться.
Мои губы дрожат от злости. Я что, просила меня защищать? Тем более такой ценой.
— Обо мне можешь не беспокоиться. Мне твои подачки не нужны.
Говорю это резко, с нажимом. Будто пытаюсь зубами вцепиться в хоть какую-то иллюзию контроля. Джейми не спорит — только пожимает плечами и отворачивается.
— Я не прошу тебя меня спасать, — добавляю, уже тише. — Не хочу, чтобы ты это делала ради меня. Мне это не нужно.
— Я все равно буду, — говорит она просто. — Потому что я — твой ментор.
Я не хочу это даже комментировать. Наверное, сейчас надо бы что-то сказать. Поддержать, может. Или хотя бы попытаться отговорить ее от никому не нужного самопожертвования.
Потому что она, видимо, изъянов в своей логике не видит. А они есть: выжить на арене можно, но что дальше? Такая же жизнь под сапогом Капитолия, как у нее? Я такого точно не хочу. И если до этого дня еще надеялась каким-то чудом победить, то теперь трижды подумаю, зачем мне это. А если уж и выживу, то как-нибудь сама разберусь. На меня давить нечем: все родные уже мертвы.
Но Джейми упрямая, как ослица, ее не переубедишь. И вряд ли она имела в виду, что ей персонально дорога именно я, Джоанна Мейсон. Есть еще как минимум Айзек.
Цепляюсь за это.
— Айзек завтра будет ждать тебя на тренировке. Не подведи его.
— Не подведу, — кивает она.
И я просто ухожу. Нет у меня больше сил на сложные разговоры.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!