Вернутся к фанфику

Глаза в пол

30 июня 2025, 00:42
Семь дней из десяти пролетают так быстро, что я не успеваю опомниться. Два потрачены на бассейн. Айзек, оказывается, тоже не умеет плавать. Под руководством Джейми мы оба ныряем, гребем, учимся надолго задерживать дыхание. Если привыкнуть, не так уж это и противно. Особенно когда перестаешь захлебываться. Особенно когда рядом кто-то, кто не ржет в голос, если ты захлебнулась — просто поднимает к бортику, дает отдышаться, кивает: «еще раз». Айзек благодарен до усрачки: слушает, кивает, послушно делает все, что ему сказали. Я же все еще ищу, к чему придраться. Но делаю это уже не всерьез, а как будто по привычке. Острота притупилась. Да и правда — сколько можно? К концу второго дня я могу сносно проплыть от борта до борта как минимум четыре раза. Айзек — два. Приступаем к навыкам выживания. Джейми нас сопровождать не может, так что передает в лапы местному тренеру: колоритный дед с лицом, обугленным как старая сковородка. На вид лет шестьдесят, но такой бодрый, как будто по венам у него течет кофе, а не кровь. — Ну наконец-то, — радуется он. — А то весь Тренировочный центр — одни любители поножовщины. Все бегают за мечами, топорами, копьями. Один тут торчу. А вы с огоньком. Будем зажигать. Он не шутит. Первые полдня учимся поджигать хворост всем, чем только можно: огнивом, линзой, трением, камнями. Я справляюсь легко — на полевой кухне и не то бывало. Айзек поначалу тупит, но потом ему все-таки удается трюк с палкой и веревкой. Тренер хлопает его по плечу. Дальше — укрытия. Здесь Айзек дает мне сто очков форы: легко возводит шалаш из веток, обломков труб и тряпья. У меня же каждый раз крыша заваливается — так и вижу, как меня этим придавит. Не сдаюсь. Будет время освоить это ремесло. На третий день — растения и грибы. Съедобные, условно съедобные, лекарственные, бесполезные... Я-то думала, что сама могу учить этого тренера: в Седьмом только собирательством и спасались. Но тут все не по-честному. Вот эти серые ягодки — один в один как голубика, так и просятся в рот. А оказывается — морник. Достаточно лизнуть, чтобы отбросить копыта. — Главное правило на арене, — говорит тренер, глядя нам в душу. — Не жри ничего, в чем не уверен. Айзек в этот момент как раз тянет ко рту какие-то клубни. — Айзек, — говорит тренер устало, — положи на место. Не умрешь, но обдрищешься до обезвоживания. Айзек ойкает, краснеет, отдергивает руки. Самое полезное — вода: как добыть и отфильтровать. До Игр я знала только про кипячение. А тут целая наука. Йод, песок, хвоя, земляной насос: выкапываешь ямку рядом с лужей, ждешь, пока она заполнится просочившейся водой. Пить можно — в теории. На практике — как повезет. Единственный надежный вариант — таблетки очистки. Они точно будут у Рога Изобилия, но там — мясорубка. Вот и выбирайте, дорогие трибуты, между отравлением и дракой. Так и проходит наше время: превращаемся в лесных жителей. Учимся тому, что кролики, волки и другая живность получают вместе с инстинктами от рождения. Неловко признавать, но мне это нравится. Про оружие даже не думаю. Раньше бесилась, что нельзя как следует помахать топором. Сейчас — рада, что за такое короткое время узнала столько всего. Пожалуй, если не прирежут в первый же день, шансы у меня есть. Кстати, про оружие. У профи первый конфликт: сцепились Второй и Четвертый, Афина и Кора не поделили какой-то ножик. Слово за слово, тренеры даже не успели вмешаться — эти двое вцепились друг другу в волосы и разодрались до крови и выбитых зубов. Обе получили по заслугам: два дня без секции оружия. Любопытно, что им и в голову не приходит заняться чем-то другим. Ну, например, выживанием, гимнастикой, да хоть чертовым плетением корзинок — лишь бы не бездельничать. Нет, сидят в номерах, придумывают способы друг другу исподтишка нагадить. Ну и прекрасно. Без них дышать легче. *** Если бы не знала, что всего через несколько дней окажусь на арене, — была бы почти счастлива жить вот так. Учиться чему-то интересному, а не только обработке дерева. Есть досыта, спать в мягкой кровати. По вечерам — болтать с кем-то умным. Это не про Лаверну, разумеется — ее до сих пор не переношу. Но Джейми… Она не просто знает все про Игры — она вообще многое знает. Иногда мы с Айзеком остаемся допоздна, просто чтобы ее послушать — байки, пересказы книг, истории из жизни. Неважно, что именно: все у нее получается интересно. Третий, четвертый, пятый вечер. Все трибуты сходят с ума, чувствуя близость арены. В Тренировочном центре теперь конфликт на конфликте. Профи постоянно цепляются к дохлякам. Дохляки, поднатаскавшись в спортзале, все чаще показывают в ответ когти и клыки. Кажется, спичку поднеси — все взлетит на воздух. У нас на этаже другой мир. Айзек впервые пробует шампанское, отлетает от одного бокала и вдруг в нем просыпается поэт. Читает нам что-то типа: «А прекрасней, чем Лаверна, женщин в мире нет, наверно». Мы с Джейми умираем со смеху, Лаверна краснеет и умоляет его прекратить. Я открываю для себя чтение. Джейми таскает мне книги, и я жадно читаю по ночам. Не высыпаюсь, но не могу себя пересилить — очень уж интересно, что там дальше. Иногда, когда все уже расходятся, мы читаем вместе. Я всегда жду эти вечера. Кажется, что их очень много, и время тянется медленно. А на деле-то… На деле уже седьмой вечер. Мы сидим на диване и молча читаем одну книгу на двоих. Я уже успела прочитать весь разворот и жду, пока она догонит. Джейми ритмично покачивает ногой, волосы собраны кое-как, ладонью подпирает щеку. Я смотрю на нее дольше, чем стоило бы. Она поднимает голову и ловит мой взгляд. Тут же снова утыкаюсь в книгу и притворяюсь, что очень заинтересована историей любви миротворца и богатенькой бабенки по имени Арахна. Джейми доходит до той части, где Арахна провожает любовничка на службу в Восьмой и дарит ему свой платок на память. Фыркает: — Надеюсь, чистый. Я скептически качаю головой. — Сомневаюсь. Две страницы назад она в него рыдала, когда узнала о распределении. Наверное, еще и высморкалась. — А ты внимательная, — одобрительно замечает Джейми. — У меня выбора нет. Иначе ты прочтешь быстрее и начнешь задавать идиотские вопросы. — Я задаю отличные вопросы, — наигранно возмущается она. — Например, сколько любовников у Арахны было до того, как она по-настоящему влюбилась в этого? — Пять, — не моргнув, отвечаю я. — Или восемь, если считать женатых. Она прыскает от смеха, и я чуть расслабляюсь. Мы снова читаем, и несколько минут слышно только шелест страниц и как Джейми время от времени скользит пальцем по строчкам — будто боится пропустить что-то важное. Я не выдерживаю и задаю самый бестактный вопрос из всех, какие можно придумать: — А у тебя сколько было? Ожидаю, что она скажет, что это не мое дело. Но Джейми только задумчиво хмурится и начинает загибать пальцы на руках. Доходит до десяти, потом круг начинается заново. Я возмущаюсь: — Эй, ну перестань! — Ты же сама спросила, — лениво усмехается она. — Но так и быть, прекращаю. Можем посчитать только тех, кого я выбрала добровольно. Тогда две. Я жалею, что спросила, потому что вряд ли ей приятно перебирать все это в памяти и сокращать десятки любовников до тех двух, с кем действительно хотелось переспать. Но любопытство сильнее меня: — Из Седьмого? Или из Капитолия? — Одна — из Седьмого, но еще до Игр. Теперь там ни одна женщина ко мне на пушечный выстрел не подойдет. — И та, что раньше подходила — тоже? Джейми вздыхает и закрывает книгу — все равно больше никто из нас не следит за злоключениями Арахны и миротворца. Задумчиво взъерошивает волосы. — Ты же знаешь, что в дистриктах отношения между женщинами воспринимают не так, как в Капитолии. Естественно, знаю. В дистриктах это под запретом, как и отношения между мужчинами. Как и любые отношения, которые не ведут к созданию потомства: рождаемость — долг каждого ответственного гражданина Панема, который плодит рабочую силу. В Капитолии одни паразиты, им рожать не обязательно. Формально это и тут не приветствуется — нельзя открыто заявлять о себе, желательно бы для отвода глаз все-таки завести семью. Но все всё знают. Спать с теми же трибутами, какого бы пола они ни были — почти что столичный вид спорта. Раз на одну Джейми выстроилась такая очередь желающих. — И все равно, — не отстаю я, — раз было один раз, почему прекратилось? Если не хочешь — не отвечай. Просто интересно. — Ничего интересного. Просто когда она говорила про любовь до гроба, надеялась, наверное, что в нем я и приеду с арены. Что у нее появится какая-то интересная личная драма: интрижка с девушкой, да еще и трибутом, да еще и ее трагическая гибель в конце. На самом деле ей было просто любопытно. Когда я все-таки вернулась, она сказала ни на что не больше рассчитывать. «Было хорошо, но это не мое». Она говорит это без обиды. Даже с легкой усмешкой, будто давно прожила ситуацию и превратила ее в сухой анекдот. — А тебе было «мое»? — спрашиваю. — Мне — да, — отвечает она, не задумываясь. — Ну ладно. А что у тебя? Разговор приобретает опасный оборот. Логично, что когда лезешь кому-то в душу, тебе могут начать задавать встречные вопросы. Но мне-то рассказать нечего, а в грязь лицом я ударить не хочу. Я хмыкаю, не глядя ей в глаза. — Был один. Или одна. Или оба сразу. Неважно. Все закончилось плохо — истерики, ревность. Так что не хочу об этом. Она приподнимает бровь. — Серьезно? — Конечно. Все в Седьмом только мою личную жизнь и обсуждают. Не слышала, что ли? Джейми смеется — коротко, но искренне. — Не слышала, но со мной там никто и не разговаривает, если вдруг ты забыла. Ну ладно, один так один. Какие твои годы, тебе всего семнадцать. Спасибо за спасательный круг. Теперь я могу рассказать о себе какую-то не позорную правду, чтобы поддержать разговор. Рассказываю ей про Мэй Солт, подделку документов и все-таки догнавшую меня Жатву. Она удивляется: — На восемнадцать не выглядишь. Слишком… молодая. — Ты на двадцать тоже не выглядишь, — ощетиниваюсь я. Джейми только ухмыляется. — И правильно. Мне же двадцать один. Сегодня день рождения. Я вскакиваю с дивана и возмущенно на нее пялюсь: — И ты ничего не сказала?! — А зачем? Не такой уж это праздник — родиться. Я бы обошлась без этого, будь у меня выбор. Ну и не хочется ни поздравлений от Лаверны, ни торта от Капитолия. Не тот это день, который хочется отмечать. — Все равно, — настаиваю я. — От Лаверны не хочешь, а от нас с Айзеком? — Ну, тебе же рассказала? Поздравляй, если хочется. Я сдуваюсь. Не умею я поздравлять, всегда выходит натянутое «счастья, здоровья». Здоровья у Джейми хоть отбавляй, желать счастья ментору Голодных игр — какое-то издевательство. Да и подарка у меня все равно нет. Или денег на подарок. Или фантазии. Так что я плюхаюсь на диван рядом с ней и запрокидываю голову на спинку. — С днем рождения, что ли. Прости, что с пустыми руками. Скажи, чего хочешь — вдруг смогу устроить. Джейми придвигается чуть ближе и очень серьезно на меня смотрит, пока я не поворачиваюсь в ее сторону. Мы встречаемся взглядами. — Только одно: победи в этих Играх. И все, даже не улыбается, чтобы как-то сгладить атмосферу. Просто ее обычный спокойный тон, за которым слишком много всего тяжелого. Я не могу ничего обещать, и она прекрасно это знает. И ни один трибут не может. Даже если умеет плавать, разводить огонь и различать морник от голубики. Даже если у него ментор с железными нервами и умением очаровать любого спонсора. Я снова начинаю подбешиваться и отворачиваюсь. Хочется огрызнуться в духе «Айзека ты о том же попросишь?». Потому что она все испортила. Пару минут назад мы смеялись, и все было легко. Мы были вдвоем в этой комнате, если не считать книжную Арахну и ее свору любовников. А теперь — нет. Теперь откуда-то из угла показали свой крючковатый нос Игры. До которых осталось всего-то три дня, даже меньше — два с хвостиком. Джейми улавливает мое настроение и сбавляет обороты: — Хотя бы пообещай, что постараешься. Но уже поздно что-то сбавлять. Если я не ору, то только потому, что у нее день рождения. В любой другой день я бы вспыхнула, вылетела из комнаты и хлопнула дверью. Бурчу, что постараюсь, но неискренне. Не потому, что не буду стараться — дура я, что ли: добровольно помирать. Капитолий не дождется. Просто не хочу потом каждую секунду, когда лажаю или не знаю, что делать, вспоминать про это обещание. Будем считать, что я скрестила пальцы. Так что мои слова не считаются. *** Весь следующий день я как на иголках. До этого и не думала про оружие, а теперь руки чешутся: так хочется взять топор и показать этим выскочкам-профи, что умею. Тянет поскандались, подраться, как следует кому-нибудь задать. Особенно — Айзеку. Он с утра почувствовал напряжение в нашей маленькой компашке и тоже занервничал. Видимо, прикинул в уме, сколько ему осталось жить, и пришел к верному выводу: недолго. Теперь постоянно ноет, пытается привлечь внимание. Зудит как комар над ухом. Джейми как с катушек сорвалась. Разбудила нас в шесть утра, тут же погнала в бассейн, ближе к десяти — в Тренировочный центр. Не дала нормально поесть или отдохнуть. В другие дни тоже постоянно шпыняла и проверяла, чтобы мы были вечно заняты саморазвитием, но это уже ни в какие ворота. Тренер по выживанию вдруг опомнился, что не учил нас лазать по скалам, сговорился с тренершей по гимнастике и отправил нас на скалодром. Я оборвала колени и кожу на ладонях за считанные минуты. Айзек сорвался со страховки, получил сразу два фингала и легкое сотрясение, и его под руки уволокли в медпункт. В общем, к пяти вечера я уже никакая. Еле плетусь на ужин, не в силах сдержать дрожь в ногах и руках. Профи ржут мне в спину: — Смотрите, что за жалкая крыса? Эй, крыска, напомни, как тебя зовут? Я резко замираю на месте и сжимаю кулаки. Еще хотя бы одно слово, и я… — Это же Джоанна Мейсон, девка-дровосек, — издевательски тянет Эрик из Четвертого. — Эй, дровосек, где твой топор? Если топор найдется, я с удовольствием пробью твою большую тупую башку. — Какой из нее дровосек, — шипит из угла Афина. — Глаза на мокром месте, сейчас штанишки обмочит. Эй, Джоанна, хочешь к мамочке, а? Это я тебя сейчас отправлю к своей мамочке. Она сдохла, к слову говоря. Разворачиваюсь, делаю шаг в их сторону, и вдруг земля уходит из-под ног. Сука подставила мне подножку. Меня бросает вбок, я бьюсь подбородком о пол, но тут же, не думая, хватаю ее за голень и резко кручу в сторону — вся злость и усталость сливаются в одно движение. Афина падает как подкошенная, с каким-то жутким грохотом — еще бы, такая шпала. Скребет локтем о кафель, матюгается, не верит, что это произошло. Пауза. Секунда гробовой тишины. А потом — хохот. Причем не мой. — Афина, да она же тебя уделала! — Посмотрите на ее лицо! Афина, признавайся: теперь ты обмочила штаны? Все ее союзнички ржут как гиены. Видимо, им плевать, кого унижать — хорошо, что получилось и ее, и меня. Афина в бешенстве, но пока не знает, что делать: я все еще крепко держу ее за лодыжку, и ловко встать не получится. Пытается меня отопнуть, но я вцепилась как клещ. Шепчу так, чтобы слышала только она: — Девка-дровосек, да? С тобой и без топора справилась. — Что тут? Ну-ка, быстро разошлись! — рявкает грозный голос откуда-то из-за угла. Поднимаю голову. Над нами стоит главный тренер, Атала — крепкая женщина с плоским, будто высеченным из камня лицом. Ее глаза горят от ярости, и я как-то сразу понимаю, что злится она не на меня. Это Афина уже попадалась на драках. Отпускаю ее ногу. Медленно сажусь и оцениваю ситуацию. Как и всегда в таких случаях, лихорадочно пытаюсь сообразить: ну, и что сделала бы Джейми? «Помни свою легенду. Кто ты? Просто напуганная школьница», — шепчет ее голос в моей голове. Я вспоминаю самые грустные события жизни: смерть кота Бакса, любимчика всей приютской детворы. Похороны Мэй Солт. Жатву, где назвали мое имя. Жатву, впрочем, тут же бракую: воспоминания о ней скорее злят, чем заставляют распустить нюни. Все остальное работает прекрасно — наворачиваются слезы. Я их не роняю, но Атала замечает, что глаза у меня покраснели, и тут же признает во мне жертву. — Быстро встала и пошла в свой номер, — строго кивает она Афине. — Тренировочный зал для тебя закрыт. Никакого оружия, раз по-хорошему не понимаешь. Подает мне руку и помогает встать. Профи с ненавистью косятся на нас, но держат рты на замках: никто не хочет получить такое же наказание, как их подружка. — Ты тоже иди на свой этаж. Сейчас без наказания, но еще хотя бы раз увижу потасовку с твоим участием… Мне дважды говорить не нужно. Я улепетываю к лифтам, забывая про горящие от напряжения на скалодроме мышцы ног. *** Только когда поднимаюсь на седьмой этаж, до меня доходит — я только что стала заметной. До этого профи даже имя мое не знали. Эрик вспомнил чудом, скорее всего, лишь по наводке своего ментора. Мы ни с кем практически не пересекались, потому что они торчали в залах с оружием, а я — на выживании. Рассказать об этом своим или не рассказывать? Мне влетит, это однозначно. Но если не расскажу, Джейми все равно все пронюхает. Тот же Финник доложит, или Атала. Или до Лаверны донесется какой-то слушок про очередной конфликт на тренировках. Тогда будет только хуже. Айзек все еще в медпункте, зализывает раны, а вот Джейми с Лаверной — за столом, ждут меня. При виде моего злого, грязного лица Джейми мрачнеет, как будто сразу все поняла: — Выкладывай. Я рассказываю все как есть — от издевательств профи до вмешательства Аталы. И впервые вижу Джейми в настоящей ярости: — У тебя была одна задача — держать себя в руках! Два дня! Осталось два дня, и ты вляпалась в ссору из-за такой ерунды! — Из-за ерунды?! — моментально начинаю заводиться в ответ. — Они меня унижали! — И что?! Джоанна, твою мать, ты вообще понимаешь, что ты натворила? Судя по тому, что она впервые ругается при Лаверне — что-то очень плохое. Но меня и так накрутили издевки профи, ее ор я терпеть не намерена. — Да! Я им показала, что не жертва. Что надо было сделать — лечь и зареветь? — Надо было тихо встать и уйти. Не поднимая головы, и уж тем более — не нападая в ответ! — Джейми аж вся покраснела, так ее выбешивает полное отсутствие раскаяния с моей стороны. — Угадай, кого из всех аутсайдеров они теперь постараются прибить в первую очередь? У нас обеих пульс в ушах. Лаверна пытается вставить что-то примирительное, но я не слушаю. Головой все понимаю — она опять права, я идиотка, раз сорвалась и привлекла лишнее внимание. Но я же Джоанна Мейсон, да? Я только что поставила на место профи из Второго. Я не сдаюсь, и уж тем более — не извиняюсь. — Тебе-то что? Тем лучше, не придется делить подарки спонсоров на двоих. Меньше богатеньких баб придется зажимать по углам. Ну вот, я опять это сделала — ткнула ее носом в дерьмо. Только на этот раз — зная, что это дерьмо она не выбирала. Хочется отпинать саму себя. В отличие от всех предыдущих случаев, Джейми не берет паузу, чтобы успокоиться, и не выходит из комнаты в гордом молчании. Она вскакивает, пинает стул и рвется в мою сторону. Нависает надо мной, и я впервые чувствую страх. Почему-то раньше я не обращала внимания на разницу в росте, а теперь отчетливо понимаю: она такая высокая и сильная, что легко свернет мне шею. Но она и пальцем меня не трогает. Только злобно смотрит мне прямо в глаза и цедит: — Да нет, Джоанна. Придется зажимать по углам втрое больше баб, чтобы как-то вернуть твои шансы к тому состоянию, что было утром. Она замолкает, ожидая моей реакции. А мне нечего сказать. Я стараюсь удерживать свирепую маску, грозно пялюсь ей прямо в глаза, но реально меня перекашивает совсем не от злости на Джейми. Я злюсь на себя, потому что Афина и так психованная, а теперь я ее спровоцировала. Потому что и правда оставалось потерпеть всего два дня — за такую же драку, только на арене, зрители бы меня по головке погладили и осыпали подарками. Еще злюсь на этих воображаемых баб, к которым Джейми теперь будет подлизываться, чтобы мне помочь. На Лаверну, которая все еще кудахтает как курица, пытаясь призвать нас к миру. На Айзека, потому что если бы этот придурок не сорвался с троса, мы бы закончили тренировку вместе и тихо-мирно ушли. Он бы точно вовремя пресек мое бешенство каким-нибудь тупым комментарием. Я отвожу взгляд, сжимаю зубы и бурчу: — Все, поняла. Не повторится. Это звучит так, будто я отмазываюсь — понятное дело, что не повторится. Вряд ли у меня будет еще время на скандалы. Но это все, что могу сейчас выдавить. — Да, отлично, — отрезает Джейми. Голос ровный, но в нем звенит сталь. — Завтра ты не появляешься в спортзале. Ни под каким предлогом. Обходишь профи за километр. И глаза в пол, Джоанна. Даже если хочется орать — глаза в пол. Это единственный способ выжить. Ты поняла? Начинаю упражняться в этом прямо сейчас: сверлю взглядом ковер, будто так планирую его поджечь. Джейми отстраняется. Бросает через плечо: — Вот так. А теперь ужинай. И ложись пораньше. Ужинаем мы в атмосфере звенящего напряжения. Лаверна делает вид, что ничего не произошло, и бодро задает вопросы про меню, про погоду, про новые костюмы для интервью. У нее, видимо, целая коллекция этих неловких переходов. Джейми отвечает ей так же вежливо, как обычно, даже улыбается. Не широко и не особо искренне, но ровно так, чтобы Лаверна не заподозрила неладное. Кивает, поддерживает разговор, как примерный ментор за ужином с командой. И мне от этого еще тошнее. Кусок не лезет в горло. Это же надо: неделю изображать из себя напуганную дурочку, чтобы за десять минут все испортить. Айзека так и нет. Наверное, лежит в медпункте с компрессом на голове. Пусть благодарит судьбу, что все пропустил — сейчас я бы на нем отыгралась как следует. Я съедаю две ложки супа, ковыряю гарнир и в какой-то момент просто встаю. Лаверна тут же вскидывает голову: — Джоанна, ты что, не доела? — Аппетита нет, — бурчу я и не смотрю ни на нее, ни на Джейми. — Пойду, лягу пораньше. Джейми не отвечает. Ни «доброй ночи», ни «правильно, я так и велела». Я не знаю, делает она это назло или в знак прощения. И от этой неясности внутри снова все стягивает. Я ухожу в свою комнату, не оглядываясь. Падаю на кровать, пялюсь в потолок и лихорадочно соображаю, что теперь делать. Как будто ничего — нет никаких вариантов откатиться к базовым настройкам и снова стать для профи никем. *** Сна ни в одном глазу. Цифровые часы на тумбочке мигают страшными цифрами: полночь. Если завтра нас снова поднимут к шести, я буду вялой, как дохлая рыба. Ничего не могу с собой поделать — снова такое же состояние, как в первую ночь в поезде. Все время страшно и тянет себя накрутить. Может, фигня это все. Уже не раз и не два профи провоцировали дохляков, и те периодически на них огрызались. Кэти из Третьего, Майк из Пятого, еще один мальчишка из Восьмого, имя которого я никак не могу запомнить. Может, на них профи и сорвутся. Они же, в отличие от меня, все время мелькали у них на глазах в секции с оружием. Но, вроде, никто не рисковал валить профи с ног. Так, бурчали «отвали, придурок» или «еще посмотрим, кто кого». Какой смысл об этом думать? Захотят прикончить — прикончат. Их шесть, я одна. Мой возможный союз с Айзеком не в счет. Если надо будет драться, он мне не помощник. Но я думаю, думаю, думаю. Два дня до арены. Я выбилась из образа, поссорилась с Джейми, получила предупреждение от главного тренера. Не знаю, какие чудеса актерского мастерства теперь надо проявить на интервью, чтобы мне поверили даже профи. Хуже того: темой интервью точно будет задержка в начале Игр. И Цезарь Фликерман не упустит пикантные детали: упомянет каждую драку в Тренировочном центре. «Двадцать четыре трибута были в таком нетерпении, так рвались завоевать корону победителя, что начали сражаться еще до старта Игр. Джоанна, ты, кажется, ухитрилась перейти дорогу профи из Второго? Расскажешь?» Ладно, рано опускать руки. Наплету что-нибудь. Стараться придется в десять раз сильнее, чем я изначально планировала. Но есть еще завтрашний день, где я смогу… Что я, собственно, смогу? Нет времени на фарс. Все, поезд ушел. Час пятнадцать. Я отжимаюсь от пола, приседаю, прыгаю, чтобы вымотаться. Никак. Только больше завожусь и окончательно просыпаюсь. Вдруг слышу стук в дверь, да даже не стук, а как будто мышь поскреблась. Айзек, что ли, опять проснулся от ночного кошмара? Ненавижу это признавать, но я даже рада его компании. Может, пока буду его убаюкивать, вырублюсь сама. Но это не Айзек, а Джейми. Впервые вижу под ее глазами темные круги. Она растрепанная, в мятой пижаме. Непривычно. — Можно? Я пропускаю ее в комнату, гадая, зачем она пришла. Если снова меня отчитывать — бесполезно. Я мысленно наказала себя в сто раз хуже, чем она может. Но она не собирается меня отчитывать. Достает из-за спины книгу. — Мы остановились на рыданиях Арахны по уехавшему миротворцу. Не удержалась и пролистала еще пару страниц, там такая драма. Дальше без тебя не читала. Ты как, в нетерпении, будут ли они вместе? Ничто не заботит меня меньше, чем судьба Арахны. Но это оливковая ветвь, и я ее принимаю: — Не успокоюсь, пока они не переспят. У меня в комнате нет дивана, так что мы садимся на кровать. Джейми включает ночник на тумбочке. Я шиплю от боли, когда наклоняюсь над ее плечом, чтобы получше видеть буквы. — Ты чего? — Все болит после скалодрома. — Давай ляжем. Прижмись спиной к стене, будет полегче. Ложимся вдоль стены. Джейми вытягивается, я сажусь рядом, плечом к плечу, аккуратно подгибаю одну ногу, вторую оставляю свисать с края кровати. Она листает книгу с того места, где оставила закладку, и мы просто читаем в тишине. Словно ничего не случилось. Словно не было всей этой грязи, скандала, крика, моей тупой выходки. Арахна снова рыдает, миротворец возвращается в Капитолий. Они чуть не разминулись, но судьба сводит их в каком-то кишащем крысами подвале. Он спасает ее, она в знак благодарности отдает ему свою девственность. И это при том, что в первых главах, напоминаю, у нее было восемь любовников. Типичная капитолийская история любви: сопливо, раздуто, неубедительно. Но все равно хочется знать, чем закончится. Почему-то эта книжка меня успокаивает. Слишком тупая, наверное, чтобы вызывать реальные переживания. Я снова краем глаза замечаю темные круги под глазами Джейми. Глупо, но у меня подкатывает ком к горлу. Мы не обсуждаем ссору за ужином, и это лучший подарок, который она могла мне сделать. Лучший знак примирения. Где-то посреди следующей главы она зевает. Укладывается поудобнее, продолжает читать, но я вижу, что ее взгляд стекленеет. Потом она прикрывает глаза и лежит так пару минут. Я не перелистываю книгу. — Заснула? — шепчу. — Нет, — отвечает она, не открывая глаз. — Просто хорошо тут. Тихо. Мы лежим молча. Свет от ночника отсвечивает от стен, делая комнату похожей на какой-то временный приют, где нет ничего настоящего, но можно переждать бурю. Дыхание Джейми замедляется, и я понимаю, что она все-таки засыпает. Книга все еще лежит раскрытой у нее на груди. Я думаю сказать «спасибо» — за то, что вечер закончился нормально. За то, что она пришла мириться первой — я бы не пришла ни за что. Но не говорю. Вместо слов аккуратно беру у нее книгу, закрываю, кладу рядом на пол. Джейми вздрагивает и с трудом открывает сонные глаза: — Намек понят. Ухожу. Я прижимаю ее руку к кровати, сама не ожидая от себя такого жеста. — Нет уж. Ты так сопишь, что я тоже начинаю отрубаться, а до этого вертелась и никак не могла заснуть. Лежи. Но не вздумай ворочаться или храпеть, иначе передумаю. Она не спорит. Наверное, спокойно спать в Капитолии — для нее такая же радость и привилегия, как для трибутов. *** На восьмой день у меня нет планов: в зал соваться опасно, секция выживания — рядом, в проходе, так что лучше не отсвечивать даже там. После завтрака ненадолго иду в бассейн, но это уже не так мучительно: плаваю теперь прилично. Просто делаю пару кругов для поддержания формы и все. Айзек, который вчера ни с кем не скандалил, по-прежнему может тренироваться. Тренер по выживанию обещал повторить тему укрытий — и пацан летит туда, как пуля. Нравится ему строить шалаши из всякого дерьма. Джейми с утра нет, даже за завтраком не пересеклись. Лаверна говорит, все менторы сейчас заняты одним: окучивают спонсоров и пытаются пронюхать, что будет на арене. Наверняка Джейми и Финник устроили жесткий замес за внимание капитолийских богачей — флиртуют, врут, нахваливают своих трибутов. Улыбайся, не улыбайся — шансы Финника все равно выше. Его трибуты — еще и профи. Красавчик-ментор плюс два обученных убийцы — такое сочетание не перебить. Кстати, забыла сказать. Где-то в середине недели у нас брали получасовое интервью — то самое, которое обещали зрителям распорядители. Эрик и Кора моментально вырвались в фавориты. Финник выбил для них съемку в секции оружия. Эрик, даже не вспотев, все интервью то махал копьями, то метал их точно в центр мишеней. На все вопросы Клавдия Темплсмита отвечал: — Мое оружие все скажет за меня. Внушительно, ничего не скажешь. Кора не отставала: на глазах у восхищенных операторов ловко сплела сеть-ловушку и продемонстрировала отличное владение трезубцем. Мое интервью — зрелище жалкое. Я сжалась в комок, бормотала, что все знаю про травы и деревья. Когда попросили показать навыки, затравленно оглянулась по сторонам: меня-то снимали в студии. Ойкнула: — Тут ведь нет деревьев. Увидите только на арене. Не знаю, чего ожидала съемочная группа — может, что я вскарабкаюсь по их штативам куда-нибудь к потолку как белка. Но они разочарованно вздохнули и перели тему на мои школьные годы и лесозаготовку. Там тоже ничего интересного: соврала, что работала на самых простых участках, потому что девчонка и потому что мне всего семнадцать. Ну и вот, сегодня эти интервью как раз крутят по телевизорам. Я смотрю их в общей гостиной седьмого этажа, в компании Лаверны. Поверить не могу, что эта соплячка с красными глазами и дрожащими руками — я. Хочется вмазать себе за то, какая я жалкая. Значит, с ролью хорошо справилась. У Лаверны мнение такое же: — Превосходно! Ты там очень миленькая, ни за что не скажешь, что в жизни такая злюка! — Вот и отлично, — говорю. — Значит, зрители меня уже похоронили. Лаверна закатывает глаза и закидывает в рот очередной ломтик яблока, как будто ей до смерти надоели мои комментарии. — Ты даже не представляешь, какие в Капитолии сердечные люди, да? — говорит она. — Ты сделала все как надо. Чуть не плакала, дрожала, ни на кого не смотрела — идеально. Тебя обсуждают все мои подружки. Говорят, «бедная девочка из Седьмого, совсем одна, как же ей страшно». — Ну, раз даже твои подружки прониклись… — тяну я. В кадре — Айзек. Маленький, сгорбленный, почти прозрачный. Он теребит рукав, смотрит в пол, щеки блестят от слез. Отвечает коротко, по-детски: «не знаю», «не уверен», «нет, я еще не работал на лесоповале, мне всего пятнадцать». Я отвожу взгляд. — Его кто-нибудь будет жалеть? — спрашиваю. — Или слишком дохлый, чтобы вызывать сочувствие у сердечных людей в Капитолии? — Будут, конечно, — Лаверна глотает яблоко и делает глоток воды. — Наверное, меньше, потому что он мальчик. Выше тебя, хоть и худенький. Я молчу. Потому что она права. И потому что в этом есть что-то омерзительное: как будто нас с Айзеком выставили на витрине, и теперь покупатели выбирают, кому отправить посылку с конфетами и антисептиками. На экране снова я. Осанка как у бабки, руки дрожат, губы сжаты. И вот — резкий вдох, судорожный, почти всхлип. Это я просто чуть не чихнула и с трудом сдержалась, но вышло очень жалостливо. — Оператор, кстати, молодец, — комментирует Лаверна. — Этот момент со вздохом очень цепляет. Он даже чуть задержал кадр, чтобы зритель успел прочувствовать. Джейми сказала, что ты тут прямо как трибутка из Пятого — та, из сезона с кислотным дождем. Помнишь? — Да, — говорю. — Та, которая умерла на третий день. — Умерла, да. Но первые два дня ее обожали. А она ведь даже не шутит. Лаверна искренне считает, что быть обожаемой Капитолием, а потом подохнуть — великая честь. Она с таким придыханием вспоминает трагическую гибель трибута из Пятого, будто это был просто фильм. Будто потом камеры отвернулись, девчонка встала, отряхнулась и пошла по своим делам. Я ненавижу их всех — каждого в Капитолии. Иногда болтаешь с Лаверной о том о сем и кажется: нормальная тетка, хоть местами и придурочная. А потом она выдает что-то такое, и тут же ясно: нет здесь ни одного нормального человека. Словно в доказательство моей правоты, Лаверна достает из сумочки планшет и показывает мне какие-то графики: — Вот, смотри, это твои шансы. Коэффициент очень выгодный: ты аутсайдер, если поставить на тебя, можно сорвать приличный куш в случае победы. Нам ставить запрещено, но я бы рискнула. Можно получить в десять раз больше, чем поставила. Я смотрю на цифры и думаю, что где-то в Капитолии есть человек, который прямо сейчас ставит на меня. Не потому что верит в победу, а потому что хочет разбогатеть. Он даже имени моего не помнит. Просто выбрал: эта, из Седьмого, с глазами загнанной собаки. Мало ли, вдруг повезет. Хочется разбить планшет: с таким треском, будто лопаются кости, прямо о голову Лаверны. Но я слишком хорошо помню реакцию Джейми на последнюю заварушку с моим участием и больше не хочу ее подводить. — Спасибо, — говорю. — Успокоила. — Просто делюсь полезной статистикой, — пожимает плечами Лаверна и убирает планшет обратно в сумку. С таким невозмутимым видом, будто показывала фотографии с отпуска, а не вероятность моей смерти. Я уже собираюсь уйти, чтобы не вякнуть что-то лишнее. Слишком меня подкосили эти циферки рядом с фотографиями трибутов, хотя, может, по мне и не скажешь. Но тут дверь распахивается — резко, будто ее открыли с ноги. — Игры переносят, — говорит Джейми. Без приветствия. Без пауз. Голос хриплый и запыхавшийся, как будто она бежала по лестницам. — Еще на неделю. Лаверна ахает и хватается за сердце. — Что? Как?! — Только что объявили менторскому корпусу, вечером будет заявление. Причины не называют. Она проходит вглубь комнаты, садится на подлокотник дивана. И тут я замечаю: да у нее же руки дрожат. Впервые вижу, чтобы у нее так дрожали руки. Тишина. Даже телевизор теперь кажется далеким, как будто вещает из другого мира. — Где Айзек? — напряженно спрашивает Джейми. — Пока в Тренировочном центре. Он… И тут Айзек, как по заказу, заходит в комнату, весь потный, но счастливый. Его улыбка сменяется на замешательство, когда он видит наши лица. — Что случилось? — Переносят игры. На неделю. — Это хорошо, — неуверенно бормочет Айзек. — Больше времени потренироваться… — Это плохо, — говорю я. — Профи совсем слетят с катушек, дохляки станут вторыми профи. Перед смертью не надышишься, перенос нам не на руку. Джейми кивает. — Пока мало знаю, что об этом думают остальные. Но Первый, Второй и Четвертый очень недовольны. Каждый год они в фаворитах, а теперь шансы могут переиграться. В других дистриктах тоже есть крепкие трибуты — Лерой из в Одиннадцатого, скажем. Чем дольше они тренируются, тем больше от них угрозы. — Надо браться за оружие, — начинаю я, — иначе нам крышка. Иначе все нас обскочут на голову и вздернут при первой же возможности. — Не при профи, — отрезает Джейми. — Я найду способ, но не при них. Я молчу. Итак была на грани, а сейчас вообще крыша едет. Настроилась, что уже послезавтра все решится, а теперь — еще неделя. Чем дольше тянется ожидание, тем страшнее становится. — Простите, — говорит Джейми, поймав мой взгляд. — Я знаю, что вы оба на пределе. Но нам нужно пересобрать план с учетом этой недели. Не сейчас — дайте мне время. *** Джейми почти сразу уходит — якобы «на встречу с распорядителями». Появляется только к полуночи, когда я валяюсь на кровати, нервно цепляясь пальцами за изголовье. Она без прически, без обычного легкого макияжа. Под глазами залегли свинцовые круги. Кивает в сторону ванной комнаты, и я понимаю ее без слов. Мы снова залезаем вместе в душевую кабину, я включаю воду. Джейми все в той же рубашке, в которой вернулась с собрания менторов. Я — в домашнем, даже шерстяные носки не сняла. Так и стою, слушаю, как они хлюпают по кафелю. — В пять утра, — говорит она, не поднимая глаз. — Один час. Только вы вдвоем. Всю неделю. — Что? Где? — В малом зале Центра. Я договорилась. От нервов начинает крутить живот — вот-вот либо обосрусь, либо сблюю. Потому что такие вещи не позволены никому. — Это против правил, — говорю. — Ты же знаешь. Это… это значит, что мы сможем скрыть, на что способны. «Создает несправедливое преимущество», или как там говорят эти твари. — Да, знаю. — Кто согласовал? — Те, у кого было право. Голос ровный. Даже слишком. Я узнаю этот тон. Таким она всегда сообщает о вещах, о которых не надо спрашивать. Но у меня есть еще один вопрос: — А камеры? Пауза. — В это время работать не будут. Будет крутиться старая запись. Та же локация, та же картинка, но на час раньше. Никто не заметит, если не станет очень внимательно приглядываться. Мне становится холодно, несмотря на струи горячей воды. — Ты совсем поехала? Это… — Да, ровно настолько безумно, насколько ты подумала. — Ты это придумала? — Нет. Я просто… согласилась. — На что? — На все, — говорит она, — чтобы вас туда допустили. Я молчу. Вода кажется почти липкой, будто меня обливают клеем или кровью. — Я знала, что ты будешь беситься, — говорит Джейми. — Но я уже вас подвела, когда запретила тренироваться с оружием. Не знала, что задержка выйдет такой долгой, не предусмотрела, насколько продвинутся вперед остальные трибуты. Теперь обязана это исправить. Я смотрю на нее. И вдруг замечаю — рукава на запястьях задрались. И там… следы. Красные, глубокие, как от тугой веревки или наручников. Она замечает мой взгляд и тут же одергивает рубашку. Поздно. Я уже все видела. И с самого начала догадалась, что заплачено за такой драгоценный подарок не деньгами. Тех, кто может такое провернуть, деньги не интересуют. Давлю в себе жалость и вину. Это был ее выбор. — Ты же понимаешь, — говорю. — Если нас накроют… — Возьму все на себя, — кивает она. — Вам тоже достанется, и это большой риск, не скрою. Мы играем с огнем. Но нас не накроют. — Джейми… — Вас — не накроют, — поправляется она. — Меня еще может быть. Но не вас. Я усмехаюсь. Безрадостно. — Прекрасный расклад. Я сурово пялюсь на Джейми, но ее не проймешь ничем. Стоит твердо как скала: прямая спина, руки скрещены на груди. Как будто все сделала правильно и мой бред ее не интересует. Мы почти одновременно хватаемся за кран и отключаем воду. Говорить больше не о чем — она все равно не послушает. Максимум, что я могу сделать — отказаться идти на тренировку, подговорить Айзека тоже не ходить. Но тогда все, что она уже сделала — зря. И мы обе понимаем, что нам позарез нужны упражнения. Не обязательно на всю неделю, но хотя бы на пару дней. Я торгуюсь с собой: за два дня ничего не случится. Может, и за три тоже. Где три — там четыре. Одно ясно: больше уже перебор, потому что каждый лишний день — повод попасться. И знаю я эту Джейми. Она реально костьми за нас ляжет и придумает тысячу причин, почему наказать нужно ее, а не меня или Айзека. Накажут все равно всех, но ей достанется особенно. Нас хотя бы просто тихо вырежут на арене, а что будет с ней — неизвестно. Мы выходим из душа молча, снова в мокрой насквозь одежде. Я достаю из комода футболку и брюки для нее, свежую пижаму — для себя. Джейми признательно кивает и уходит переодеться. Я плюхаюсь на кровать, не зная, что делать дальше. Мне нужен какой-то островок спокойствия, пока я не начала рвать и метать. И так уж получается, что единственное, что меня легко успокаивает — тупорылая книжка про Арахну и миротворца. Достаю ее из ящика тумбочки и ищу страницу, на которой мы остановились. Мокрая голова Джейми выглядывает из ванной. Вид у нее виноватый и какой-то забитый: как будто ожидает, что сейчас я ее выгоню. Я закатываю глаза. — Чую, скоро нас ждет постельная сцена. Будешь читать? Джейми улыбается такой ослепительной улыбкой, будто я только что положила перед ней голову президента Сноу на блюдечке. Или, не знаю, билет на поезд, который может умчать ее куда-то далеко из Капитолия. Куда-то, где можно спрятаться. Она осторожно садится рядом, не зная, куда девать руки и ноги. Я расслабленно разваливаюсь на кровати, подавая знак, что ожидаю того же от нее. Это ответная оливковая ветвь, Джейми. Бери на здоровье. И она ее берет. Кладет книжку между нами. Мы читаем вместе, не договариваясь, где кто. Просто скользим глазами по строкам. Иногда я ощущаю, как она замирает на каком-то месте, будто старается вчитаться чуть глубже. Иногда я задерживаюсь, и она ждет, не перелистывая страницу, пока я не кивну. Где-то ближе к середине главы миротворец снова врет Арахне, чтобы защитить ее. А она снова делает вид, что верит, но втайне сама строит план, как спасти его. Джейми усмехается. И вдруг вижу тонкий белый шрам над ее верхней губой. Совсем короткий, почти незаметный. Почему-то руки ужасно чешутся к нему прикоснуться. Хочется понять, какой он на ощупь — гладкий или все еще рельефный. В остальном у нее неестественно ровная, почти нарисованная кожа — как у всех, кого врачи Капитолия как следует отшлифовали после арены. Но этот «изъян» почему-то не тронули. И я смотрю на него слишком долго. А потом — на приподнятый уголок ее губы. На серые тени под глазами. На пальцы, которые задумчиво барабанят по краю страницы. Можно же один раз просто прикоснуться? Только подушечкой пальца. Просто интересно, откуда этот шрам взялся и почему его не замаскировали. Сразу же обрываю себя, как пощечиной: Джоанна, ты совсем ебнулась? Может, сразу на нее запрыгнешь? Может, сядешь верхом, как этот миротворец на Арахну? Засунешь руку ей под рубашку и скажешь: «Ой, это я случайно, просто вдруг захотелось тебя потрогать». Я резко дергаюсь, будто мне вдруг стало неудобно лежать. Джейми вопросительно приподнимает бровь. — Книга говно, — бурчу. — Почему нельзя просто переспать, без драмы и истерик? Джейми в голос смеется. — Отличный вопрос, сама частенько им задаюсь. Мы читаем еще минут двадцать, не перекидываясь больше ни словом. Потом я начинаю очень, очень долго моргать: закрываю глаза и лежу так секунд десять. Потом меня глючит: кажется, что это я — Арахна, и сейчас я лежу в кровати, томно смотрю на миротворца и призывно качаю пальцем. Где книжка, а где реальность — непонятно. Потом меня вырубает. И не меня одну. Я просыпаюсь почти на рассвете, еще до звонка будильника. Пытаюсь сообразить, где вообще нахожусь, потому что в своей голове я все еще где-то на страницах книжки. Шевелю рукой, и она в чем-то путается. Поворачиваю голову. Джейми лежит вплотную, на боку. Дышит медленно и глубоко, ее волосы по всей подушке — даже у меня во рту. Футболка задралась вверх. Моя рука под ней. Резко отдергиваю руку и моментально просыпаюсь. Часы показывают 4:20. Мелькает мысль: «А ведь Айзека никто не предупредил, что у нас сборы через сорок минут». Потом совсем тупое: «А Джейми точно не заметила, где только что была моя рука?» Но ее дыхание ни на секунду не сбилось, она лежит неподвижно. Лицо не вижу, но спина ни разу не дрогнула. Не похоже, что заметила. Я выдыхаю. Сажусь на кровать, провожу руками по лицу. Горит все — щеки, ладони, уши. Особенно уши. Прекрасно. Просто охуительно. Так и запишем — нечаянно полапала ментора во сне. Пытаюсь успокоить дыхание. Тянусь к краю кровати, стучу Джейми по плечу. — Подъем, уголовница. Она мычит в ответ. Не открывая глаза, говорит в подушку: — Как отключить будильник? Очень противный звук, еще и дерется. — Это специальная модель. С функцией пассивной агрессии. Отключается только при полном пробуждении. Джейми мягко смеется. Потом зевает, разворачивается на спину и потягивается. — Дай пару минут, я умоюсь. Я киваю, встаю с кровати, вытягиваюсь, слышу, как хрустят плечи. Тянусь к шкафу, достаю тренировочный костюм. Одежда, в которой Джейми была вчера, висит на плечиках. Трогаю — просохла, отлично. Кладу ее на край кровати. Она выходит из ванной, натягивает рубашку прямо поверх моей футболки. Бросает взгляд на часы. — Подождем, — говорит. Я ничего не спрашиваю. Все и так понятно: камеры еще не успели отрубить, жучки в комнате работают. Обсуждать что-то открыто нельзя. Мы садимся. Я шнурую кроссовки. Она проверяет карман куртки — ключ-карта на месте. В комнате тихо. Жужжит система вентиляции. На тумбочке тикают часы: минута, две, три… 4:40. Джейми резко встает и кивает в сторону двери. Я иду за ней, оглядываясь по сторонам. Тупо, знаю: камеры у меня в комнате точно есть, но я половину из них не видела. А уж что они записывают или не записывают и подавно не увижу. Догоняю Джейми, и мы тихо пробираемся в комнату Айзека. Он спит как убитый. Я подхожу ближе, Джейми — со стороны выхода, копается в его комоде в поисках тренировочной одежды. Кладу руку ему на плечо, второй закрываю рот, пока он не начал вопить или спрашивать, что случилось. — Тсс, — шепчу. — Тихо, все свои. Подъем. Он моргает, тупит, но кивает и не пытается бубнить — умничка, научился доверять без лишних вопросов. Я убираю руку. Айзек ошарашенно садится на кровати, трет глаза. Джейми кидает ему одежду. Мы молча ждем, пока он оденется. В коридоре я дергаюсь в сторону лифта, но Джейми тут же хватает меня за рукав и бросает взгляд в противоположную сторону — на лестницу для обслуживающего персонала. Для безгласых. Там уже кто-то возится: женщина тащит огромную сумку с бельем, чуть не врезается в меня. Испуганно таращится, но заметив Джейми, тут же расслабляется и отходит в сторону. Джейми мягко улыбается ей: — Спасибо, Лили. Из-за поворота появляется парень с тележкой, нагруженной грязными подносами. Прет ее прямо по ступенькам, даже пандуса тут не поставили. Кто-то трет плитку, кто-то перетаскивает коробки. Все молчат. И я понимаю, почему здесь Джейми начала разговаривать: голосовых жучков нет, подслушивать некого. Мы протискиваемся мимо, Джейми идет справа от меня, и я вижу, как у нее начинает дергаться уголок рта. Это у нее вместо ругани. — В здании куча лифтов, — бросает она мне вполголоса. — Но безгласым пользоваться ими нельзя. Есть только один лифт, на котором им разрешено ездить, но его не дождешься: всего одна кабинка на десятки или даже сотни людей. Заставляют их таскать жратву и тряпье по лестницам. Чувствую, как внутри начинает клокотать гнев. До этой секунды я не задумывалась, откуда у меня на постели берутся свежие простыни, как в гардероб попадает чистая одежда и каким путем тащат горы еды в столовую. Понятно, что от Капитолия нельзя ждать ничего, кроме подлости и низости. Но это — низко даже для них. Не могу толком объяснить, почему меня это так бесит. Но кажется, что это ничем не лучше, чем швырять детей на арену. Может, даже хуже. Когда ты трибут, все просто — ты либо сдохнешь, либо выживешь. Шансы один к двадцати трем. Смысл Игр понятен: прилюдно напомнить дистриктам, кто тут главный. Ну и кровавое развлечение для избалованной столичной публики. А тут другое. Запретить персоналу доступ в лифты — это не шоу, не сигнал для остальных. Никто ведь не видит, как живут безгласые. Они просто берутся как из ниоткуда и молча делают свою работу. Так что тут нет ни плана, ни цели. Это просто плевок в лицо, лишний способ напомнить: вы — никто. Капитолий это делает не потому, что это служит какой-то его гадкой, но масштабной цели, а потому что может. Джейми замечает мое хмурое лицо, смотрит на Айзека. У него физиономия такая же мрачная. Кивает нам: — Да, это самые бесправные люди в Панеме. Никому Капитолий не нагадил больше, чем им, а ведь он профессионально гадит всем, кому может, уже десятки лет. — Откуда ты знаешь их имена? — спрашиваю я. Джейми пожимает плечами. — Я здесь уже четвертый год. Многие работают тут столько же, а то и дольше. Успели познакомиться. Вот почему безгласые в поезде в записках передали ей все, что знали про аварию. Потому что она единственная, кто относится к ним не как к невидимой прислуге, а как к людям. Горло сжимается. Я не могу собрать мысли в кучу и понять, что сейчас чувствую — жалость, гордость, гнев. Наверное, все вместе. Я отвожу взгляд и ускоряю шаг. Не могу больше тут находиться — сорвусь. Наконец, мы спускаемся в Тренировочный зал. Здесь еще не успели прибраться: оружие раскидано, манекены валяются на полу, некоторые изрезаны до состояния мусора. В углу валяются топоры — нетронутые. Видимо, никто из трибутов не счел их достойными внимания. Ну и идиоты. Топор — это идеальный инструмент. Им можно драться, валить деревья, высекать искры. Обухом — что-то расколоть или просто забить гвоздь в стену. Строить или разрушать — эта штука способна на все. Почти как человек. Невольно любуюсь, как искусно сделаны местные топоры. У нас в дистрикте они грубые, часто — тупые: просто деревянная ручка и проржавевшее от старости лезвие. Здесь — совсем другое. Каждый инструмент будто с выставки. Удобно ложится в ладонь, идеально сбалансирован, даже тяжелые топоры держать проще. Беру средний по размеру, трогаю пальцем лезвие — острое, как скальпель. Выдыхаю, поворачиваюсь к единственному манекену, который еще держится на подставке. Бросок — попадаю точно в грудь пластикового мужика. Ну загляденье же. Довольно ухмыляюсь и расправляю плечи. Айзек с уважением на меня косится: — Это все так умеют, кто работает на вырубках? — Не все. Только те, кто халявит и вместо работы развлекается с топорами, — подмигивает Джейми. Я закатываю глаза, хотя это правда. Работа на лесозаготовках в Седьмом устроена неэффективно. Все наши бригадиры — старые пни, которым всегда было лень думать головой. Легче валить деревья по кривой схеме, с риском получить ветками по башке, чем оптимизировать что-то всерьез. Кто-то в бригаде всегда перегружен, кто-то — недозагружен. Так что половина подростков в какой-то момент находит себе занятие: кто курит, кто спит в кустах, кто — как я — играет с топорами и учится кидать в стволы деревьев. — Ну вот, — говорю. — Халява пригодилась. Айзек робко улыбается и тоже берет топор. Руки у него дрожат, колени подгибаются. Пытается бросить — топор даже не долетает до манекена. Так проходит двадцать минут: я легко поражаю цели, Айзек еле-еле осваивает правильный замах. Только один раз ухитряется куда-то попасть, да и то случайно: целился в голову, прилетело в руку. Джейми качает головой. Пробует и так и этак: не обязательно же именно бросать топоры, можно использовать из врукопашную. Показывает Айзеку приемы, направляет его руку, объясняет, умоляет его собраться. Все бесполезно. Айзек и топоры просто не созданы друг для друга. Еще через десять минут оказывается, что для Айзека вообще не создано ни одно оружие. Он ужасен во всем: стрельба, мечи, ножи, копья. У него не хватает ни силы, ни скорости, ни уверенности. Каждое движение — как будто он извиняется за то, что размахался тут всякими железками. Я стою у стены, вытираю лоб рукавом. Смотрю, как Джейми в десятый раз ставит ему ноги правильно, а Айзек сжимает копье, как будто это дохлая змея. Он делает выпад — и чуть не падает вперед. — Все, — говорю. — Хватит его мучить. Джейми тяжело выдыхает. — Нет, нужно подобрать хоть что-нибудь. Айзек, что из того, что мы пробовали, тебе хотя бы немного легло в руку? — Ничего, — голос на грани слез, дрожащий. — Джейми, помогай лучше Джоанне, не тратьте на меня время. Я бесполезен. Мы с Джейми переглядываемся. У нее взгляд такой же, как и у меня: жалко Айзека, но невозможно с ним поспорить. Он не просто бесполезен: оружие в его руках опаснее для него самого, чем для противника. Уже ухитрился весь порезаться и поцарапаться. Я отворачиваюсь. — Ладно, — говорю. — Тогда меняем задачу. — На какую? — спрашивает Джейми. — На самую реалистичную. Учим его не лезть никуда. Прятаться. Бегать. Дышать тихо. Замирать. Молчать. Айзек приподнимает голову. — И что, думаешь, у меня получится? — Не знаю, — отвечаю. — Но с топором ты точно угробишь либо себя, либо меня. А если ляжешь в кусты и прикинешься мхом — может, и протянешь подольше. Это слабое утешение. На самом деле прятаться бесконечно невозможно: нужно либо охотиться, либо искать еду у Рога. Собирать ягоды или грибы тоже можно, но этого не хватит, чтобы не отощать до беспомощного состояния. Айзек обречен. Не хватит никаких спонсорских подачек, чтобы кормить трибута на арене. Стоимость подарков постоянно растет. Сумма, на которую в первый день можно купить буханку хлеба и воду, на третий день станет все равно что пылью. Даже на черствую горбушку не наскребешь. Но если сказать Айзеку правду, он совсем расклеится. Пусть лучше верит в какой-то крошечный, почти призрачный шанс. Мне же точно нужен спарринг-партнер. Времени осталось мало, кроме бросков топора я еще ничего не отработала. Не помешает научиться у Джейми паре защитных приемов. Она, в отличие от нас, всю подготовку к своим Играм провела в оружейной секции. Профи того года приняли ее как свою. Они как хищники: чуют, из кого можно выжать хоть что-то. Поняли, что у такой красивой девчонки будет куча спонсоров, и охотно втянули ее в компашку — в расчете потом вырвать что-нибудь полезное из ее мертвых рук. — Айзек, позанимайся на тренажерах. Беговая дорожка в соседней секции. Идет? Голос у Джейми мягкий и вкрадчивый. Такой я слышала у одной из воспитательниц в приюте. Она считалась богачкой и держала хозяйство: с десяток кур и пару поросят. И вот когда наступало время прирезать поросенка, именно так с ним и разговаривала — прежде чем забить ножом в шею. Злиться тут бесполезно, обижаться не на что. Если у одного есть шансы не сдохнуть в сражении, а у другого — нет, это просто реальность. Несправедливая, противная, но что вообще справедливого есть в жизни в дистриктах? На то Джейми и ментор, чтобы грамотно распределять ресурсы. Хотя подбешивает все равно. Жалко пацана. Айзек кивает, не глядя ни на меня, ни на Джейми. Уходит быстро, почти бегом — наверное, хочет как следует прореветься, чтобы мы не видели. Я поворачиваюсь к Джейми и вопросительно поднимаю бровь: — Ну? — Сегодня обойдемся без топора. Встань сюда, — отвечает она. — Спина к зеркалу, ноги чуть шире плеч. Руки в защиту. Я делаю, как сказано. Джейми подходит ближе, мягко берет мои запястья, ставит руки в нужную позицию. — Центр тяжести ниже, немного согни колени, — говорит она. — Ты слишком прямо стоишь. Если я толкну — упадешь. — Не упаду, — бурчу. — Попробуй. Она толкает. Я почти не двигаюсь. Только ступни съезжают на пару сантиметров. — Ладно, — хмыкает она. — Похоже, у тебя с балансом лучше, чем у некоторых. Сейчас я имитирую удар. Ты не блокируешь, просто уходишь корпусом. Поняла? Она делает шаг — и я инстинктивно отшатываюсь. Рано. Джейми не говорит ни слова. Просто снова встает напротив. — Еще раз. Теперь я успеваю. Ее ладонь проходит в миллиметре от моего подбородка. Первая реакция — врезать в ответ, но я сдерживаюсь. Она одобрительно кивает. На этот раз она не предупреждает. Просто делает движение — быстрое, от плеча. Я успеваю уйти, но ее рука по касательной проходит по моей щеке — не больно, но все-таки зацепила. Дергаюсь так, что чуть не теряю равновесие. — Слишком резко, — спокойно комментирует она. — Я не буду тебя по-настоящему бить. Не паникуй. — Я не паникую, — огрызаюсь. Она смотрит так, будто не верит ни одному моему слову, но великодушно не спорит. Я стираю пот со лба и киваю: — Ладно. Давай еще раз. Следующий заход лучше. Ухожу вбок, не откатываясь на полметра, как в прошлый раз. Дышу ровно. Джейми улыбается. — Уже ближе. И тут же атакует. Я не готова — пытаюсь хотя бы отмахнуться, но она ловко хватает меня за запястье и разворачивает. Я оказываюсь спиной к ней, рука заломана в захвате. Ощущаю, как она стоит за мной вплотную — горячее дыхание, грудь почти касается моей спины. Проходит как будто вечность, прежде чем она разжимает пальцы. — Не маши руками, так тебя будет легче схватить, — голос тихий, ровный, даже не запыхалась, зараза. — Угу. А так — нет? — Я резко смещаюсь вбок, разворачиваюсь и ловлю ее руку. Пытаюсь вывернуть ее так же, как она только что вывернула мою. Плохо пытаюсь. Она легко освобождается, уходит в сторону, и я почти падаю вперед — врезаюсь лбом ей в плечо. Мы усмехаемся. Я отпускаю ее руку. — Ладно, проехали, — говорю. — Времени уже не осталось. Давай дальше завтра. — Еще пять минут — и все, — соглашается она. — Не тратим время, поехали. Все эти пять минут Джейми буквально таскает меня по залу в захватах. Любое мое действие — и я лежу носом в пол, а она прижимает мои руки коленом. Не давит, так что даже синяков не останется, но вырваться невозможно: безошибочно находит болевые точки. Я их запоминаю: сгиб ладони между большим и указательным пальцем, внутренняя часть предплечья ближе к локтю, точка под ребрами, где дыхание сбивается даже от легкого давления. Если так подумать, глупо устроено человеческое тело: этих точек у нас десятки. Попадется тебе какая-нибудь Джейми, которая все знает наизусть — и все, лежи потом как рыба, которую выкинуло на берег. Словно в подтверждение, Джейми снова легко меня переворачивает и валит на маты — на этот раз на спину. — Все, — я отпихиваю ее со своих бедер. — Хватит. А то мы развалились тут как Арахна с миротворцем. Она подмигивает мне и встает: — Куда мне до миротворца. У меня и жезла страсти-то нет. Бросает мне бутылку воды и идет звать Айзека. А я так и пялюсь в потолок, стараясь восстановить дыхание. Времени выдохнуть толком нет — пора валить на свой этаж, пока нас не засекли. Мы поднимаемся по той же лестнице. Джейми впереди, Айзек еле плетется сзади — совсем запыхался на беговой дорожке. Тощие ноги трясутся от усталости, но он стойко старается не отставать. Начинаю уважать его, хотя понимаю, как это опасно — я еще даже не решила, будем ли мы союзниками на арене. Да, он постоянно ноет. Да, стоит что-то не так сказать, и у него краснеют глаза, как у кролика. Но легко быть стойким, когда ты сильный. Какие поводы ныть есть, например, у Эрика или Афины? Да, они тоже в этом террариуме. Только они сами сюда напросились, когда вызвались добровольцами. И они — змеи, а не мыши. Другое дело — упрямо продолжать что-то делать, когда ты сопляк и дохляк. На одном из пролетов пересекаемся с безгласой. Женщина лет сорока, вся в ссадинах, тащит тележку с грязной посудой. Колесо заклинивает на одной из ступенек, и она растерянно замирает — дернешь посильнее, чего доброго, разобьешь что-то. Неожиданно Джейми молча подходит к ней, ловко хватает тележку за переднюю часть и помогает приподнять. Безгласая с благодарностью поднимает на нее глаза и что-то мычит. — Ерунда. Тут скользко, Мара, осторожно, не оступись. Тебе ведь на третий? Безгласая кивает. Джейми сжимает тележку крепче. — Идите наверх, — говорит она нам. — Я догоню. Айзек дергается с места: — Подождите, я тоже помогу. Мара? Ведь Мара же, да? Постойте, отдохните. Я возьмусь вместо вас. Эти двое дотаскивают тележку до третьего этажа. Мне надо бы идти вперед, как Джейми и сказала, но я не могу перестать на них смотреть. Пялюсь то на Джейми, которая так ловко балансирует тележку, что гора посуды даже не покачивается. То на Айзека, на его тощие предплечья, где вздуваются вены от тяжести груза. То на Мару, которая стоит, опершись на стену, и утирает пот, который градом катится по ее лбу. У нее на лице столько благодарности, будто ей сделали невероятное одолжение. Следом за нами поднимаются другие безгласые. Джейми и Айзек кивают каждому, здороваются, получают в ответ робкие улыбки. Особенно Джейми. Судя по всему, раньше она уже помогала и другим: что-то донести, подать, придержать дверь. А они не привыкли, что кто-то помогает или даже помнит их имена и здоровается. Одна я смотрю в пол. Не потому что я такая тварь, что мне жалко выдавить из себя «здравствуйте». А потому что мне вдруг становится невыносимо стыдно быть той, за кем убирают дерьмо, а не той, кто его чистит. Даже если я тут не в качестве почетной гостьи, а в качестве закуски, которую Капитолий вот-вот сожрет.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!