Вернутся к фанфику
Домашка
30 июня 2025, 00:42Джейми затягивается сигаретой и мычит от удовольствия. Я не могу оторвать взгляд от того, как она выпускает дым кольцами — спокойная, как будто ей насрать на все, кроме этого момента. Внутри меня шевелится что-то странное. Знаете, бывает день как день — пасмурный, вязкий, без надежды. Идешь домой под дождем, ботинки чавкают в грязи, но ты вдруг поднимаешь голову, а на небе — радуга.
Я разглядываю тонкий шрам над ее верхней губой. Наверное, капитолийские врачи его просто не заметили, поэтому и не убрали.
А я — заметила.
— Ну все, дай тоже попробовать, — выпаливаю я. Голос предательски дрожит — на тон ниже обычного, какой-то хриплый.
Джейми поднимает левую бровь.
— Не дам.
— Тебе жалко?
— Не жалко. Детям не положено.
Мои уши предательски вспыхивают, и я бросаю на нее испепеляющий взгляд.
— Я не ребенок!
— А споришь как ребенок.
— Мне почти девятнадцать.
— На Жатве сказали, что семнадцать, что-то тут не сходится, — уголки ее губ дергаются, в глазах вспыхивают смешинки.
Глаза у нее как и все остальное — невозможные. Бесят и завораживают одновременно.
— Сама знаешь, что нет, — бурчу и тянусь за сигаретой. Не тут-то было: она ловко откатывается на другой конец огромной кровати. Сигарета при этом остается у нее в зубах — ни пепел не уронила, ни дыхание не сбилось. Вот же зараза.
Я швыряю в нее подушку — одну из примерно сорока. Еще одна капитолийская хренотень: у кого вообще есть столько голов? Она уворачивается, не переставая улыбаться глазами.
— Никакого насилия раньше времени. Не ребенок? Докажи.
Она еще не договорила, а я уже знала, что сделаю. Поднимаюсь на локтях, смотрю на нее долгим, внимательным взглядом — пока она не перестает смеяться.
И тогда, не отводя глаз, я расстегиваю верхнюю пуговицу пижамы. Потом вторую. Потом третью.
Руки будто действуют сами. А я смотрю на Джейми — и вижу, как выражение ее лица меняется от замешательства к панике и к ступору.
Наконец-то удалось ее задеть.
Если сейчас она отвернется, пошутит, съедет — я встану и уйду. И больше никогда не смогу смотреть ей в глаза.
Но она не отворачивается. Просто снова затягивается, не сводя с меня глаз — молча. Будто ждет чего-то, а чего именно — я не знаю.
Я останавливаюсь на четвертой пуговице. Не потому что испугалась. Просто... хватит. Дальше — ее ход.
Целовалась я один раз — в младших классах, на спор. Мальчишка по имени Хэнк решил, что я струшу. И был отчасти прав: я боялась. Воспитательницы в приюте — старые девы, ни разу не видела, чтобы они кого-то целовали. Пьяницы в таверне — единственный пример, который у меня был, и целовались они так, будто жрали друг другу лица. Жуть, как-то не хотелось мне повторять такие фокусы. Но из принципа я это сделала. Потом было противно вспоминать этот обмен слюнями.
Вот и весь мой опыт.
У Джейми, конечно, побогаче: видела, как на нее смотрят дамочки в Капитолии. Сейчас, наверное, потянется ко мне, покажет, как это делается нормально. Без пожирания лиц и лужи слюней на подушке.
Но она только еще раз смотрит на меня. И протягивает сигарету.
Я пробую затянуться и тут же захлебываюсь в кашле, как идиотка.
— Ну и дрянь, — хриплю я, смахивая накатившиеся слезы. — Зачем ты вообще куришь?
— Привычка, — пожимает плечами Джейми. — Не понравилось — не начинай.
Повисает неловкая пауза. Застегнуться? Не застегиваться? Если застегнусь — подумает, что струсила. Тут же поймет, что никакая я не роковая соблазнительница, а правда ребенок без опыта. Если нет, что делать дальше? Вот мы лежим: она — одетая, я — с сиськами, которые вот-вот покажутся из выреза. Обе просто молчим и чего-то ждем, только она знает, что должно быть дальше, а я — нет.
Я чувствую себя маленькой и жалкой, но делаю такое лицо, будто сто раз лежала в расстегнутой рубашке с кем-то на кровати и курила сигареты. Затягиваюсь еще раз, сдержав приступ кашля. Откидываюсь на подушках и пристально смотрю на Джейми, пытаясь скорчить такую же гримасу, как у дамочек из Капитолия. Типа, как будто я мысленно срываю с нее всю одежду.
Джейми не реагирует. Бросает на меня последний внимательный взгляд, вырывает сигарету из моих рук и молча кидает окурок в вазу — первое, что попалось ей под руку. Я продолжаю гнуть свою линию и пялиться на нее, хотя сама не знаю, чего жду.
— Ну что такое? — устало спрашивает она, видя, что я не сдаюсь и продолжаю смотреть. Я упрямо фыркаю.
— Сама знаешь что.
— Нет, не знаю. Ты во мне дыру сейчас просверлишь.
— Поверила, что я не ребенок?
Она — офигеть — краснеет и отводит от меня взгляд, стараясь смотреть куда угодно, только не в сторону моей расстегнутой рубашки.
— Да я просто дразнила, ничего такого.
— А я всерьез.
Я смотрю на нее в упор так долго, что у нее не остается вариантов. Джейми неохотно поворачивается в мою сторону и вздыхает. Ее взгляд становится каким-то далеким и потухшим.
— Ты же сама не знаешь, что делаешь.
Меня тут же пронзает вспышка гнева и стыда. Неужели это так очевидно? Конечно, давайте вместе поржем над Джоанной Мейсон: дурочкой, которая целовалась один раз. Куда уж мне до Джейми, которая прекрасно знает как это делать.
— С чего ты взяла? — возмущаюсь, но как-то неискренне. Джейми щурится.
— А что, я не права?
— Да я сто раз это делала!
— Ты даже не можешь сказать, что именно — это.
— Могу. Сто раз трахалась!
Голос срывается на какой-то писк — аж трясет от собственной ужасной актерской игры. Джейми только качает головой.
— Ничего плохого нет в том, что ты это не делала.
— Не веришь — не надо. Второго шанса у тебя не будет, твоя потеря.
Начинаю судорожно застегивать пуговицы, но пальцы дрожат от злости. Краем глаза поглядываю в ее сторону, ожидая подкола или смешка. Но Джейми выглядит не насмешливой, а… Грустной?
Мои пальцы замирают.
— Ну чего? — спрашиваю я.
— Сама знаешь что.
Круг замкнулся. Яростно выдыхаю.
— Слушай, если я тебе не нравлюсь — просто так и скажи. Не надо надо мной издеваться.
Джейми становится совсем уж несчастной и сдавленно стонет:
— Не в этом дело.
Невольно выпаливаю правду:
— А в чем? Это мой последний шанс. Через пару дней меня, может, уже завалят. А ты останешься. Будешь тут хлестать шампанское и заигрывать с другими бабами. Чем я хуже?
— Ничем, Джоанна. Просто ты не знаешь, о чем просишь.
Снова это блядское «не знаешь». Да чего там знать? Люди это делают с каменного века, и ничего — разбирались. И я разберусь, не дебилка же.
— Хватит, — говорю я медленно. — Или хочешь — и тогда я здесь. Или не хочешь — и я ухожу. Ну? Застегиваюсь?
Джейми переворачивается на живот, утыкается лицом в подушку и замолкает. И лежит в этой позе так долго, что я почти решаю, что это и есть ответ. Но она все-таки поднимает голову и глубоко вдыхает, пытаясь собраться.
— Джоанна, ты выберешься с арены, и у тебя еще будут шансы. Поцелуи, секс, кто-то, кто будет любить тебя, кто-то, кого полюбишь ты — все это будет. Просто не со мной.
Я хочу огрызнуться, но ее голос такой затравленный и печальный, что грубость просто не лезет. Нахамить ей сейчас — это как пнуть котенка или типа того. Я переворачиваюсь на бок и придвигаюсь чуть ближе к ней.
— Почему не с тобой?
— Потому что ты заслуживаешь кого-то получше.
Я закатываю глаза.
— Я серьезно, — Джейми поджимает губы и хмурится. — Что ты сама сказала мне неделю назад, помнишь?
Я думала, что мы это уже проехали. Что она как-то поняла, что «подстилка Капитолия» — это случайные слова, которые в порыве ярости сорвались с моего языка, и за это время я триста раз о них пожалела. Извиняться я никогда не умела и особо не пробовала, но очевидно же, что если бы я так и правда думала, ни секунды времени не потратила бы на уговоры.
— Может, ты сейчас скажешь, что не это имела в виду, — она опять угадывает мои мысли, как всегда. — Может, и правда просто хотела меня подколоть. Но это правда: я всего лишь проститутка, которую можно дернуть в Капитолий по первому зову, использовать, а потом вернуть обратно в Седьмой. И я никогда не скажу «нет».
Хочу что-то сказать, начать спорить, но просто глупо открываю и закрываю рот. Она продолжает:
— Первый раз должен быть не таким: когда ты загнанная, на адреналине, хватаешься за первую попавшуюся возможность. И уж точно не с таким человеком, как я.
Я будто врезаюсь в стену. Руки и ноги дрожат, но я остаюсь лежать на боку, лицом к ней. Молчу. Даже не потому, что сказать нечего, а потому что все, что приходит в голову, звучит как пустая болтовня. Как попытка отмыть что-то, что давно уже не отмывается.
Я хочу ей сказать, что она не права. Что она не виновата в том, что Капитолий сломал жизнь ей, Одэиру, да и всем другим победителям, которые были чуть красивее обезьяны. Но я молчу. Потому что знаю: если скажу это сейчас, она не поверит, что я серьезно.
И Джейми тоже молчит. Кажется, из ситуации не осталось хорошего выхода. Мы уже не сможем просто поржать друг над другом и сделать вид, что этого разговора не было. И вообще, я с самого начала знала, что она меня оттолкнет, но как дура надеялась, что, может, все-таки нет.
Обидно, черт возьми. Я знаю, что уговаривать дальше — это уже на грани самоунижения, но, наверное, лучше сказать, что я думаю. Иначе получится как с «подстилкой Капитолия»: ляпнула, тут же пожалела, но проглотила извинения, потому что слишком уж я гордая.
— Ну и пусть так, — говорю наконец. — Может, я правда заслуживаю чего-то другого. Но хочу-то тебя.
Джейми собирается возразить, но я тут же накрываю ее рот рукой.
— И может, я всех там перебью, вернусь домой, проживу еще лет сто. А может, и нет. Может, все, что у меня есть, — это этот вечер. Или еще пара вечеров, пока эти придурки возятся с настройками арены. И я не хочу просрать возможности только потому, что ты с чего-то решила, будто я слишком хорошая для тебя.
Я отодвигаю ладонь от ее рта, неуклюже касаюсь ее щеки. Потом — волос. И замолкаю, завороженно глядя, как у нее расширяются зрачки.
Страх, что опыта у меня как у грудничка — на заднем плане. Я просто делаю то, что давно хотела: провожу пальцем по ее нижней губе, касаюсь шрама у уголка рта. Второй рукой нахожу ее ладонь и сжимаю. С удивлением отмечаю: не только у меня руки мокрые и дрожат.
— Хочешь, просто полежим вот так? — хрипло предлагаю я. — Ничего больше не будем делать. Просто надо было тебе это сказать, вот и все.
Джейми не отвечает. Как знаю: сейчас она резко отодвинется и выйдет из комнаты, а я останусь валяться тут на кровати — вся горячая, сбитая с толку и дрожащая от унизительного отказа.
Но проходит две, три, десять мучительных секунд, а Джейми не отстраняется. Ее руки оживают. Она мягко гладит мою ладонь, придвигается чуть ближе, и нежно, словно боясь сломать, обнимает меня. Теперь мы смотрим друг на друга с такого маленького расстояния, что я чувствую ее дыхание, а ее лицо слегка расплывается перед моим взглядом. Все кажется нереальным.
Обнимаю в ответ и прижимаюсь лбом к ее плечу. Умно: так она, может, не заметит, что я вся покраснела и умираю от ужаса, что она вот-вот отстранится.
Но она не отстраняется. Наоборот — тихо выдыхает где-то в районе моей макушки и прижимает еще ближе. Так близко, что я уже не знаю, где заканчиваюсь я и начинается она.
Помните книжку про любовь миротворца и Арахны? Там был эротический момент: они лежат, обжимаются, и Арахна чувствует, как их сердца бьются в унисон. Сахарные сопли.
У нас с Джейми все наоборот. Наши сердца сбились с ритма: когда ее колотится — мое замирает, и наоборот. Если сложить нас в одного человека, получилось бы, что наше общее сердце не делает ни секунды перерыва: бесконечный гул, как перед взрывом. Либо мертвая тишина и пустота, как после него.
— Ты очень красивая, знаешь? — нарушает молчание Джейми. — А еще умная, смешная, честная. Поэтому я и сказала про «заслуживаешь получше» — не потому, что ты мне не нравишься. Наоборот: мне все в тебе нравится.
Меня словно топором по затылку двинули. Во-первых, я в ее комплименты не верю, но спасибо. Во-вторых, это именно то, что мне нужно было услышать, чтобы сделать более смелый шаг.
Слегка поднимаю голову и касаюсь губами пульса у нее на шее. Тут же чувствую, как он ускоряется.
— Джоанна, — почти неслышно шепчет она. — Ты точно уверена?
— Да. Если ты тоже хочешь. Если нет — просто скажи, и я остановлюсь. Правда.
Почему-то я точно знаю: ей важнее, чем мне, чтобы у нее была возможность в любой момент сказать «нет». Джейми носится со мной, как с писаной торбой — наверное, считает себя старше, опытнее, а я для нее — девчонка, которую надо направлять, оберегать, все время спрашивать: «ты точно уверена?».
Но я-то уверена. Что бы она там ни говорила, это и есть идеальный первый раз. Такой, в котором я точно знаю, что меня уважают, что все будет по-моему, так, как я сама захочу. А у нее, если уж на то пошло, первый раз был не такой. Да и второй, или любой другой — ни одного нормального. Только этот уебок Рэнс, какая-то стерва из Седьмого да дамочки из Капитолия, которые брали, брали, брали и ничего не давали взамен. Потому что для них Джейми — не человек, а вещь.
А для меня она — Джейми. Такая, какая есть.
Джейми ничего не говорит, только смотрит на меня. Не как обычно — с усмешкой, тревогой или напряжением. А так, будто пытается решить, можно ли ей вообще такое иметь.
Я не двигаюсь, не давлю. Просто жду. Слышу, как она шумно сглатывает.
И тогда она качает головой. Я как-то сразу понимаю, что это не «нет». Она просто отгоняет сомнение. И тянется ко мне.
Она целует меня осторожно, почти неловко — даже удивительно для человека, который делал это не раз. Но мне не нужно, чтобы было уверенно. Мне нужно, чтобы было по-настоящему. А это — по-настоящему.
Никаких фейерверков нет, книжки наврали. Мне просто становится очень-очень тепло, как будто я всю жизнь просидела в бункере, и тут вдруг вышла на солнце. Вкус ее губ — мята и табак. Ее ладонь у меня на лице, моя — все еще сжимает ее пальцы.
— Знаешь, — шепчет она, отстранившись всего на пару миллиметров, — я все равно думаю, что ты совершаешь ошибку.
Я усмехаюсь.
— Ментор — это же почти учитель, да? Хороший учитель дает ученикам ошибаться.
Она тихо смеется, и между нами как будто с треском разваливается последний барьер.
— Тогда ладно. Потом не говори, что твою домашку съела собака. Если что — проведем работу над ошибками вместе.
Мы снова целуемся. Какой-то последней уцелевшей частью сознания я успеваю удивиться, как это вообще может быть так приятно: как будто я только-только догнала, что значит быть живой.
Джейми осторожно проводит пальцем по моей ключице, спускается ниже и ее рука снова начинает дрожать. Я поднимаю бровь:
— Если еще раз спросишь, уверена ли я, я тебе двину.
Она снова смеется.
Я изучаю ее руками: изгиб спины, мягкие волоски на шее, сильные плечи. Губами прокладываю другой маршрут: шея, мочка уха, потом ключицы. Хочется целовать и трогать ее везде. Вдруг где-то на ее теле есть чувствительный участок, который никто еще не нашел? А я — найду. И он будет только мой.
Я не знаю, как правильно. В школе не выдавали брошюр «как вести себя, когда лежишь полуголая рядом с девушкой, от которой сходишь с ума». Но и к черту инструкции: просто хочу, чтобы ей было хорошо. И чтобы мне было хорошо. Чтобы это ощущение никогда не заканчивалось.
Джейми тянется ко мне, осторожно, как будто я из стекла. Я перехватываю ее руку и кладу туда, куда хочу. Смотрю ей в глаза — и не отвожу взгляда.
— Вот, — говорю тихо. — Тут.
Она слушается. Ее пальцы касаются моей кожи — немного холодные, очень нежные. Я вздрагиваю.
— Щекотно.
Она улыбается краешком губ. Такой улыбкой, которая, кажется, может осветить весь Панем даже без электричества. И прикасается ко мне уже по-настоящему, не осторожничая.
У меня сбивается дыхание. Она это слышит. Поднимает голову, вопросительно смотрит на меня. Я выдыхаю:
— Все хорошо. Просто… просто продолжай.
И Джейми продолжает. Спокойно, внимательно, как будто не делает ничего особенного, а я в это время разлетаюсь на куски. От ощущений, от того, что она рядом, от того, как она на меня смотрит.
Я тянусь к ней в ответ. Глажу ее вдоль позвоночника, туда, где спина прогибается под моими пальцами. Задерживаюсь, пытаясь запомнить пальцами ямочки на ее пояснице. Потом касаюсь твердых мышц живота, спускаюсь ниже — пока не чувствую, как ее дыхание становится резче. Она вздрагивает.
— Хочу вместе, — выдыхаю я.
Она удивленно поднимает брови, будто не ожидала, что я так быстро соображу, как все это делается. Лицо у нее ужасно смешное: счастливое, недоуменное, все раскраснелось. Хочется как-то взять ее робкую улыбку, сложить в потайной карман и везде носить с собой. Как талисман на удачу или красивую безделушку, которой хочется постоянно любоваться.
— Здесь? — шепчу, проводя пальцем по ее влаге.
Она кивает.
Я тоже больше не осторожничаю — касаюсь ее так, как мне хочется, и так, как ей, очевидно, тоже нравится. Ее пальцы сбиваются, теряют ритм, и я сильнее сжимаю ноги, чтобы удержать их на месте. Она стонет мне в шею.
— Господи, где ты этому научилась?
— На продленке показывали. У тебя не было таких уроков, что ли?
Ее смех щекочет меня, и это почти так же приятно, как прикосновения ее рук. Или как касаться ее самой. Она снова стонет, и я тут же решаю: хочу еще больше этих звуков. Хочу, чтобы она кричала. Потому что обычно она такая сдержанная, правильная, осторожная и деликатная, а под моими ладонями превращается во что-то другое — бунт, безумие.
Джейми опускается ниже и вопросительно смотрит на меня. Я сглатываю, но киваю, и она осторожно входит в меня одним пальцем.
Вот же глупо получилось: хотела заставить ее кричать, а теперь кричу сама. И тут же ругаю себя за промелькнувшую тупую мысль: если хоть что-то в этой жизни было не зря — то вот это. В этот момент я чувствую себя абсолютно цельной.
— Не больно? — мягко спрашивает Джейми. Я качаю головой.
— А что, должно быть?
— Иногда бывает. Просто проверяю.
— Хватит болтать. Можно… Можно я тоже так сделаю?
Джейми колеблется и замирает. По ее оцепенению понимаю: «иногда бывает больно» — это из ее опыта. Тут же добавляю:
— Это не обязательно. Просто хочу, чтобы тебе тоже было так же хорошо.
Ее лицо меняется, проясняется. Становится мягче и светлее.
— Мне и так очень хорошо. Но если хочешь — давай.
— А ты хочешь? — не сдаюсь я. Мне важно знать, что Джейми делает все это не только ради меня.
Она медлит, а потом все-таки отвечает:
— Не знаю. Мне это раньше никогда не нравилось. Но с тобой, наверное, будет иначе. Поэтому… да. Давай попробуем.
Со мной будет иначе. Этой фразой она как будто снова крепко обнимает меня. Это открытое признание, хотя я и не могу сформулировать, в чем именно.
У меня сжимается сердце, и я киваю.
— Если не понравится, поймешь, что все-таки не хочется — сразу говори. Не обижусь.
Она заметно расслабляется и кивает. Я целую ее, чтобы успокоить, и осторожно повторяю ее движение: нежно, мягко, как делала она.
Джейми удивленно жмурится и выдыхает.
— Ого.
— Это хорошее «ого»?
— Очень хорошее. Черт, ты не шутила про продленку, да?
Мы снова вместе смеемся. Наши губы соприкасаются. Я чувствую, как она слегка стонет мне в рот, и ее пальцы начинают двигаться быстрее.
Я готова умереть на месте. Все равно ничего лучше и сильнее этого в жизни, кажется, уже не будет.
Мы обе движемся по инерции. Все происходит так, как я себе и представляла (если уж открыто признаться, что я это представляла, и не раз): много смеха, поцелуев и ее обжигающий шепот. Например: «Черт, какая ты мокрая, ты и правда этого хочешь». Или «Вот так, да. Не останавливайся». От каждой такой фразы мой живот переворачивается, будто я лечу в сорвавшемся с тросов лифте куда-то в глубину шахты, а этажи все никак не заканчиваются.
Я сама не понимаю, что происходит с моим телом. Просто в какой-то момент Джейми находит пальцами что-то такое внутри меня, что моментально отправляет мой разум в аут.
Я как будто со стороны переживаю происходящее, слышу свой сдавленный крик и вижу ее голубые глаза, полные какой-то одуряющей радости. Потом комната кружится, я вцепляюсь в ее спину так крепко, что наверняка оставляю синяки. Потом понимаю, что в последнюю минуту вообще не дышала и судорожно глотаю воздух.
Прихожу в себя только через какое-то время. Джейми лежит на мне, мокрая от пота, полностью расслабленная, и тоже пытается отдышаться.
— Ты?.. — сама не знаю, о чем спрашиваю, но она ошарашенно кивает, прижимаясь лбом к моей груди.
— Не то слово. А ты?
Я вцепляюсь пальцами в ее волосы и заставляю ее поднять голову. Пристально смотрю на нее и улыбаюсь.
— Сама как думаешь?
Джейми не отвечает, только улыбается в ответ. Я осторожно, мягко кусаю ее нижнюю губу, потом успокаиваю укол языком.
Какое-то время мы просто лежим, прижимаясь друг к другу. Мне хочется спросить ее, было у нее когда-нибудь что-то похожее по ощущениям или нет, но я боюсь услышать оба ответа из возможных. Поэтому просто глажу Джейми по спине. Линия ее позвоночника под моими пальцами — тонкая как провод, по которому все еще бежит ток.
— Ну что, — шепчу я. — Домашка сдана?
— На отлично, — хрипит она, не поднимая головы. — Не верю, что ты не списывала.
Я смеюсь, но одними глазами — нет сил издавать еще какие-то звуки. Не хочу двигаться, дышать, говорить.
Где-то за окном начинает голосить птица, и я с удивлением отмечаю: ого, скоро рассвет. А мне казалось, что мы лежим тут минут 10, не больше.
— Наверное, пора расходиться, — Джейми тоже замечает птичьи трели. Ее голос полон раздражения и неудовольствия. Явно у нее желания примерно те же, что и у меня — просто провалиться в глубокий сон, продолжая обниматься. Я протестующе обиваю ее талию ногами.
— Нет, я никуда не пойду. Ты теплая.
— Тут не холодно.
— Без тебя — холодно. Все равно вставать через два часа, потом на тренировку. Прокрадусь по коридору, никто и не заметит.
Это брехня, разумеется. Наверняка комната Джейми напичкана жучками, и какой-то скользкий гаденыш все это время нас подслушивал. Ну и плевать. Тем меньше поводов расходиться. Все уже всё поняли.
В трезвом уме Джейми нашлась бы, что мне ответить. Что-то про разумную осторожность, поводы для сплетен или, того хуже, про необходимость первым делом после будильника бежать на скалодром. Но мне везет: трезвым умом тут и не пахнет, она такая же изможденная и довольная, как я.
Поэтому Джейми просто выдыхает, обнимает меня сзади и шепчет:
— Ладно. Только разбуди, если я совсем отрублюсь и не встану позавтракать.
— Размечталась, — шепчу я, целуя ее ладонь. — Я сама отрублюсь и не встану позавтракать.
Она коротко и устало хихикает. Больше ничего не говорит.
И мы тут же засыпаем: потные, с синяками на бедрах, так и не найдя в себе силы принять душ или хотя бы выключить настольную лампу.
Утро придет и все испортит. Но этот момент идеален.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!