Вернутся к фанфику

Начало конца

30 ноября 2025, 20:33
Беспросветный туман, мокрый и холодный, заволок берег молочной пеленой. Только серые силуэты кораблей мелькали далеко в океане. Призраки судов покачивались, встревоженные волнами. Солёный, пропитанный йодом воздух разъедал лёгкие. Одежда мерзко липла к телу, каждая мышца ныла от продолжительной нагрузки, а лямка увесистой сумки впивалась в плечо, казалось, до кости. Но он бежал, бежал, бежал. Оглядываться, останавливаться, а уж тем более переводить дыхание — всё равно что пустить пулю в лоб. Нельзя медлить, нельзя никому попасться на глаза. Уйти. Исчезнуть. Раствориться в тумане — его единственный шанс. И вот, наконец, она — тень пирса, вынырнувшая из серой хмари. Спасение. Скоро всё закончится. Доски под ногами скрипели, хлипкие и скользкие от сырости. Скромная яхта, пришвартованная у причала, терпеливо ждала своего капитана. Вот и всё. Всё кончено. Он уплывёт, пересечёт невидимую линию границы и начнёт жизнь с чистого листа. Навсегда забудет этот ад. Навсегда. Мужчина, торопливо перевалив через перила, перебрался на палубу. Корпус яхты по инерции качнулся, заскрипел. Сердце колотилось в бешеном ритме, кровь гудела в висках набатом. Он рвано выдохнул, отёр пот с бледного лица. Рулевая рубка встретила его прохладой и полумраком. Приборная панель мерцала индикаторами. Лакированный штурвал, холодный на ощупь, ждал своего часа. Сумка с тяжёлым хлопком упала ему в ноги. Плавный поворот ключа, и дизель с глухим рыком ожил, наполняя рубку вибрацией. Липкий страх потихоньку уходил, уступая дрожащему воодушевлению и жгучей жажде убраться как можно дальше и быстрее. Рычаги управления податливо двинулись вперёд под его пальцами. Судно тронулось. Скоро берег исчез в тумане, и теперь были только он и бескрайний, чёрный океан. Тонкие губы вдруг искривились в кривой усмешке. Сдавленный смех вырвался наружу, заполнив тесное пространство. — Выкусите, ублюдки, — стрелки спидометра резко дёрнулись. — Уроды! Чтоб вы все подохли, гады, — кулак со всей силы обрушился на штурвал, хорошенько так крутанув его, но мужчина, захлёбываясь тем же утробным смехом, успел его ухватить. — Вертел я вас всех! Шум мотора заглушал все посторонние звуки. По крайней мере, так ему казалось. Щелчок. Тихое шипение. — Ну ты и псих… Он дёрнулся. Дыхание перехватило. Послышалось. Должно быть, просто послышалось. Сука, пусть послышалось! — Тоже шизофреник, что ли? — жестяная банка трещит под её хваткой. — Нормальным же был. Он медленно оборачивается. И в ту же секунду едва ли не падает, дрожащими пальцами хватаясь за край бортовой панели. Животный ужас охватил всё его нутро, когда он понял, кто перед ним находился. — Здоро́во, Чак! Джинкс. Это была чёртова Джинкс. Она сидела в дальнем углу, среди каких-то ящиков, и, закинув ногу на ногу, смотрела на него в упор. Глаза горели фиолетовым пламенем, неестественным здоровому человеку, а на губах играла та самая, до ужаса знакомая улыбка — широкая, больная, не предвещающая ничего хорошего. В руке у неё банка дешёвой газировки. Джинкс запрокидывает голову и с жадностью припадает к жестянке. Жидкость шипит слишком громко. — Ну и рожа у тебя, дружище! Ты что, не рад меня видеть? — отхлебнув половину, удовлетворённо щурится она. Трясёт напитком, прислушиваясь к бульканью остатков. — Колу будешь? — Ты… Ты же… Девушка закатила глаза. Ей ничего не стоит сжать банку до состояния жалкой пластины. Чак, наблюдая за этим, тяжело сглотнул. Джинкс спрыгнула с насиженного места, плавно, с хищной грацией. Вальяжно, будто выжидающий жертву зверь, зашагала по помещению. Берцы шаркали по мокрому паркету, оставляя едва заметные следы. — Да-да, — лениво протянула она, — Я сдохла. Но, честно, там, — розовый ноготок ткнул в пол, — мертвецки скучно. Поэтому я здесь! Она остановилась напротив Чака, выкидывая жестяной мусор куда-то в сторону. — Ну? — голос прозвучал почти игриво. — Что у тебя там? Поделишься? Её голова наклонена набок, так, что синие косички слегка покачиваются. Внимательный взгляд изучающе скользит по мужчине, задерживаясь у его ног. Сумка. Их разделяла одиноко валявшаяся сумка. Чак давно понял, что пропал. Конечности онемели, в ушах стоял белый шум. Тело никак не хотело слушаться, но остатки здравого смысла и то сладкое, ещё не успевшее исчезнуть чувство свободы, кричали, просто орали, что нужно что-то делать. — Пошла ты на хер, — вдруг выдаёт он. Лицо Джинкс вытягивается, брови озадаченно взмывают вверх. Искренне удивлённая такой дерзостью, она проморгала тот миг, когда с диким рёвом мужчина ринулся на неё. Удар, неуклюжий, но достаточно сильный, пришёлся в живот. С удивлённым всхлипом она откинулась назад и спиной врезалась в стену, больно стукнувшись затылком. Ошеломленная и взбешенная собственной оплошностью, Джинкс попыталась подняться, но её пыл мгновенно остудил кулак, врезавшийся в челюсть. Кровь брызнула, окропляя пол алыми каплями. Чак словно взбесился. Обжигающий адреналин хлынул по венам, смывая остатки страха. В его глазах вспыхнула какая-то больная решимость, стремительно обернувшаяся первобытной яростью загнанного зверя, отчаянно цепляющегося за жизнь. Он едва понимал свои действия, но уже стоял впритык к наёмнице, прижимая к её горлу железную арматуру, наспех выдернутую из ящика. — Я сверну тебе шею, дрянь! — орёт он как припадочный. Сквозь жёлтые зубы во все стороны брызжет слюна. — Хватит с меня, ясно?! Оставьте меня в покое! Он сильнее сдавил глотку, заставляя Джинкс судорожно ловить окровавленным ртом воздух. — Да ты спятил… — прохрипела она, с трудом сглатывая красные сгустки. Пальцы уже спешно тянулись к портупее. — Остынь… Чак! — Заткнись! Резкий удар. Жгучая боль пронзила её голову, рухнула вниз по позвоночнику. В глазах стремительно темнеет, последние клочки кислорода покидают лёгкие, а на языке плещется мерзкий привкус соли и металла. И тут яхту неожиданно качнуло. Чака повело на полшага. Его хватка ослабла на долю секунды. И этой доли хватило. Инстинкты сработали быстрее мыслей: Джинкс с размаху вонзила острие складного ножа прямиком в мужское бедро. Чак взвыл. Его пальцы судорожно впились в торчащую из ноги рукоять. Попытка выдернуть лезвие обернулась новым приступом боли, вырвавшим из его горла истошный стон. Ткань штанов моментально окрасилась в грязно-бордовый, и прежде чем он успел вдохнуть, носок тяжелого берца врезался ему в солнечное сплетение. Воздух вышел из лёгких со свистом. — Я же сказала… Джинкс отхаркнула кровавую гущу и смахнула липкую алую струйку с губ. Ноги ватные, предательски подкашивались, но она встаёт, шатаясь, приближается к нему. Кобура давно пуста. В ладонь лёг семнадцатый «глок», привычным холодком успокаивая ссадины на коже. — Нет… — с ужасом вздыхает мужчина, попятившись назад. — Погоди! Ему не дали опомниться — припомнив недавний кулак в челюсть, зарядили кастетом, скрытым под кожей перчатки. Удар пришёлся в переносицу с коротким, влажным хрустом. Кровь фонтаном хлынула из переломанного носа. — …остынь! Чак зашипел, одаривая девушку проклятиями, немедленно расплачиваясь за свою галантность мощным ударом приклада в самый висок. Рыжая голова дёрнулась, поникла. Он покачнулся и упал на колени. Джинкс оттягивает затвор, щелчок раздаётся в воздухе. Дуло упёрлось в мокрый от пота лоб. Неумолимо, с равнодушием карателя. — Что тебе сказали делать?! — взревела она. — Отвечай! Удар. Вместе с кровавой жижей Чак выплюнул зуб. Лицо расплылось в огромной фиолетово-синей гематоме, покрывающей левую щеку. Тонкие пальцы жёстко вцепились в огненную копну волос, оттягивая затылок назад. — Не заставляй меня мараться больше нужного. Чак смотрит на неё пустыми глазами, не выражающими уже ни страха, ни боли. Только бесконечную усталость. — Я н-не хотел, Джинкс… Сраз-разу от-отказался… — шепелявит он. — Но… они… Они не оставили выбора. Голос слабый, фразы отрывистые, невнятные. — О чём ты? О чём ты говоришь?! Джинкс нервничает, злится. Дёргает его яростно, заставляя мычать от боли, приподнимая и напрягая раненую ногу. Ей самой дурно. От обилия оттенков красного, от подступающей тошноты. От знакомого, изуродованного лица. Хочется поскорее отмыться от этой истории. — Я всего лишь курьер! — срывается он на отчаянное блеяние. — Что я ему сделал? А он подставил… Подставил, урод! Скинул на меня своё дерьмо! Чак замолкает. Зрачки беспокойно трясутся. В их бездонных ямах Джинкс видит своё отражение. — Лучше сдохнуть. Всё произошло молниеносно. Мужчина, собравшись с силами, рывком бросился вперёд, вцепившись в её руку. Пальцы Джинкс, под чужим натиском, сами сжали спусковой крючок. Выстрел. Что-то тёплое, липкое, с кусочками хлестнуло ей по лицу. Сладковатый, удушающий запах ударил в ноздри. Тишина. Джинкс застыла посреди рубки. Панорамные окна, за которыми бушевали могучие волны, испачканы такими же, как и сам океан, чёрными брызгами. Они скатываются, приобретая другой, куда более яркий цвет. Она опускает взгляд. У ног бездыханное тело. Там, где раньше была голова, теперь красовалось красочное месиво с белыми щепками. Лужа медленно растекалась по паркету. Видок не из приятных. Глубокий вдох. Выдох. Судорожный вдох. Точно такой же выдох. Джинкс трясёт. Она уверена, это штормит за бортом. В прострации девушка наконец делает то, зачем явилась. Спотыкаясь, подхватывает ту самую сумку. Молния замка визжит. Внутри стопка документов. Дрожащие пальцы перебирают листы. Цифры, чеки, печати, фамилии… Гребанные сухие отчёты и прочая бухгалтерская лабуда. — Идиот… Крыса конторская! Дикая ярость вскипает внутри. Джинкс лягает тяжёлым носком ботинка воздух. Выкрикивает связку многоэтажного мата. Голос окончательно срывается. Нет, это она идиотка. А Чак, вообще-то, был нормальным парнем. Когда-то давно, ещё при отце, он угощал её леденцами. Под подошвой что-то хрустнуло. Телефон. Разбитый вдребезги, но телефон. Видимо, приятель обронил, пока они игрались в «кто кого поборет». Джинкс хрипло выдохнула, шершавым рукавом водолазки смахнула с лица липкую смесь крови, пота и… чего-то, о чём знать ей не хотелось. Отвратительно пахло. Казалось бы, плевать на всё. Однако чуйка подсказывала, что слова Чака что-то да означали, а карту памяти можно достать и при желании… Нет. Ей просто стыдно прийти ни с чем, вот и подбирает всякий хлам. Всё же, торчать здесь в вечном самобичевании смысла не было. Обломки телефона летят в злополучную сумку, поверх бесполезных бумаг. Девушка перекидывает лямку через плечо, но замирает на месте, давая себе время отдышаться. Надоевшие отголоски в голове наконец замолкают, мозг остужается до состояния «удовлетворительно», и наёмница чувствует себя почти живчиком. — Эх, Чак-Чак, — бросает она в сторону посиневшего трупа. — Вот если бы сразу согласился поделиться, может, отделался бы простой ампутацией ноги. Остаток утра ушёл на избавление от тяжёлого «груза» за борт и муторную дорогу обратно, на берег. Спасибо хоть, что не вплавь.

***

Размеренный писк будильника вырвал её из сна. Цифровой экран маячил, извещая о времени — тридцать пять минут десятого. Взгляд лениво скользнул к окну. Темнело. Пора вставать. — Подъём, Тим. Под боком послышалось недовольное урчание, но стоило женщине подняться, как пёс подскочил следом, сопровождая её до самой ванной. Небольшая разминка, утренние — или скорее вечерние? — процедуры и контрастный душ: три шага к бодрости на весь предстоящий день. По дороге на кухню она включает потёртый временем и воспоминаниями раритетный магнитофон — подарок старого, доброго друга. Кассета легко скользнула в гнездо, и дом сразу наполнился меланхоличным, трепетным звучанием Ноктюрна. Бессмертная классика Шопена, которую, вопреки своему грозному имиджу, она так сильно любила. Чайник вовсю гудел, на плите жарилась целая сковородка яиц, а довольная собака уплетала свою порцию дорогущего корма, когда Севика доставала банку растворимого кофе. Насыпая содержимое в чашку, она задумчиво глядела в окно, наблюдая, как небо заволакивает плотное полотно серых туч. На подоконник падали первые, крупные дождевые капли. Какое-то странное, неприятное ощущение разливалось в груди. Хотя, казалось бы, причин для тревоги не было: спокойная холостяцкая жизнь, крыша над головой, свой угол, работа и прибыльные заказы. Но, чёрт бы её побрал, дурное предчувствие не отступало. Севика тяжело выдыхает, стараясь избавиться от гнетущего чувства. В этом ей помогает лирическая мелодия, доносившаяся из коридора. Тим, давно объевшись, теперь энергично махал хвостиком, дружелюбно поглядывая на хозяйку. — Что, питбульская ты морда, гулять хочешь? — посмеивается она, проходя и садясь за стол. — Нет уж, теперь жди, пока поем я. Магнитофон тихо щёлкнул, и кассета перешла к новой композиции. Проснувшийся итальянский дух разнёс бодрую, эффектную игру скрипки Витторио Монти. Столовые приборы взмывают в воздух, но не успевают сделать разрез на яичнице. Севика замирает, как только слух, среди аккордов Чардаша, улавливает тихий, но настойчивый стук в дверь. Тим подорвался, недоверчиво прислушиваясь и одновременно скалясь. Стук повторился вновь. — Видимо, не поем, — хмурится женщина, грузно вставая с места. Разминая широкие плечи, она неспешным шагом идёт к источнику шума. Некто, уже явно не стесняясь, тарабанил вовсю. В коридоре Севика выхватывает бейсбольную биту, скромно ютившуюся в углу. Пёс вытянулся струной, растопырив лапы и навострив острые уши. Он откровенно ревёт, но отчего-то не спешит ринуться в атаку, как это обычно бывало. Хозяйка знает, что это неспроста. — Кто? — гудит она, возмущенная тем, что её «завтрак» прервали. Стук прекратился. Мелодия, доносящаяся из магнитофона, переходит на цыганский манер. И тогда Севика слышит это: Три длинных. Два быстрых. Пауза. Она стискивает зубы, крепче перехватывая рукоять биты. Терпеливо ждёт, всеми фибрами души надеясь, что это просто совпадение. Тим заливается в бешеном лае. Грубый, резкий удар. Будто тот, кто стоял по ту сторону, желал выбить дверь. Севика больше не церемонится — замахивается, готовая встретить наглого гостя. Замок щёлкнул, впуская в дом холодный ветер. — Здрасьте! Вы верите в Бога? Мокрые, тёмно-синие волосы. Мерцающие глаза. Чёрные разводы туши. Гаденькая ухмылочка. — Пошла ты на хер! — рявкнула Севика, со всей силы дёргая дверь на себя. Дерево с грохотом рванулось закрыться, но грубый армейский ботинок впился в проём, не давая полосе света покинуть улицу. — Вы чё все, сговорились? — Джинкс смотрит на Севику исподлобья. До нитки промокшая и чумазая, она с подступающим раздражением хмурит брови. — Я ведь так и обидеться могу. Севика вглядывается в залитые дождём черты, в расцветающий фиалкой синяк на скуле, в засохшие пятна крови на коже и одежде. В хмурое, уставшее лицо. Понимает — это ходячее бедствие попало в передрягу. — Да чтоб тебя, Джинкс, — выплёвывает она. Отступает назад, впуская продрогший и омерзительно воняющий призрак своего прошлого. Бросает быстрый взгляд наружу — участок пуст, ничего подозрительного. Захлопывает дверь, устало опирается о неё лбом, прикрывает веки. Пытается привести себя в прежнее, уравновешенное состояние, но выходит как-то скверно — её всё равно бьёт мелкой дрожью, а в голове мелькает мысль о том, что всё-таки интуиция не подвела. Севика как никто другой знала: появление этой девчонки, особенно после стольких лет, равносильно Армагеддону. — О, мой блохастый друг! Визгливый голосок, как по щелчку пальцев, утерял всю притаившуюся угрозу, и теперь, под саркастические аккомпанементы музыкальной пьесы, Джинкс с восторгом тискала питбуля. — Тимо, собака ты эдакая! Ты хоть счастлив меня видеть? — она гладит бедолагу против шерсти, оттягивает щёки, нисколько не смущаясь дерзкому оскалу, и только хихикает: — Знаю, что счастлив! Ну, ну, не надо клацать зубами! Пальцы и так в дефиците! Тимо-о-о! Джинкс сбрасывает обувь, проходит вглубь дома, стекающими лужицами пачкая ковролин. Севика кривится, про себя умоляет судьбу сжалиться над ней. Но гостья уже расхаживала из комнаты в комнату, как бы по-хозяйски разглядывая свои владения. Под язвительные смешки, мол, «что, старушка, музицируешь?» классическая музыка незамедлительно меняется на песню «Boogie Wonderland», и под мотивы диско Джинкс вприпрыжку мчит на кухню. — Ты что, меня ждала?! — радостно взвизгивает она, — Яичница! — попутно кусает тост и отхлёбывает подстывший кофе. У Севики дёргается глаз при виде Джинкс с её кружкой. На керамической посудине ироническая надпись: «Мой дом, мои правила, мой кофе». — Я жуть какая голодная! — Джинкс! — теряет терпение женщина. — Ты не у себя дома, усекла?! — Да лаф-дно? — изумлённо вопрошает та с набитым ртом. — Что за свинство! Отдай сюда, — под недовольные вскрики тарелку с бутербродами беспощадно отбирают. — Ты себя хоть видела? Да от тебя за километр тухлятиной несёт! Иди помойся для начала! Бегом! Девушка враз перестаёт кривляться. Молча дожевав остатки хлеба, встаёт, послушно направляясь в сторону ванной. Но задерживается в проёме. Шмыгает носом и с какой-то ребяческой стыдливостью вдруг произносит: — Сев… Кажись, я в полной заднице. — Да я уже как-то догадалась! — сварливо отвечает Севика, уже стругая новую порцию бутербродов для девчонки. — Иди, чистая одежда в ящике. Джинкс кивает и исчезает за углом.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!