Сталкерство Жана

Жан не был святым – эта жестокая истина выжгла себя клеймом на его сердце. Он умел добиваться своего, проникать в самые сокровенные тайны, защищать тех, кто был дорог, с ледяной расчетливостью. Но если кто-то пробуждал в нем интерес… лучше было бежать без оглядки. Когда семья узнала о его одержимости солнечным мальчиком с факультета Троянцев, Нил бросил лишь одну фразу, полную затаенного ужаса: «Только не попадись его семье». Жан видел, с кем якшается Нокс, но как такой светлый юноша мог оказаться в компании чудовищ, оставалось загадкой, терзающей его душу. Так началось расследование, которое Рико, с усмешкой, окрестил сталкерством, не подозревая о той буре, что разгоралась в сердце Жана. Сначала Жан подкинул Джереми ложную информацию о свите, играя на его вечных поисках. Это дало ему возможность заглянуть за маску невинности, увидеть истинное лицо Нокса. И это открытие лишь подлило масла в огонь его болезненного интереса. Он следил за Джереми издалека, наблюдая, как тот втирается в доверие, как искусно манипулирует людьми ради своей выгоды. Он узнал о его мимолетных связях, тщательно скрываемых от чужих глаз, о сомнительной «дружбе» с одним из преподавателей, о грязном шантаже… И с каждой новой крупицей информации на лице Жана расцветала безумная, маниакальная улыбка, отражение той тьмы, что жила в его душе. Однажды он выловил Джереми из толпы монстров, прижал спиной к холодной стене, не давая вырваться, и наклонил голову, впиваясь взглядом в его лицо, словно желая увидеть его насквозь. – О господи, Жан! Ты чего так пугаешь?! – Джереми нервно пытался освободиться от стальной хватки, чувствуя, как сердце колотится в груди. – Наше солнышко факультета, оказывается, совсем не то, кем кажется, – самодовольно прошептал Жан, застав Нокса врасплох, наслаждаясь его замешательством. – Что ты несешь? Головой ударился? – Джереми натянуто рассмеялся, пытаясь скрыть под маской безразличия зарождающийся страх. – Нет, просто думаю, скольких людей ты уже обманул, чтобы вытянуть из них информацию, – Жан наблюдал за его реакцией, наслаждаясь смятением, отразившимся в его прекрасных глазах. – Да ты бред несешь! – Джереми огрызнулся, чувствуя, как вскипает ярость, как лопается терпение. – Я знаю о тебе все, не строй из себя невинность, – Жан приблизился, его голос стал тише, но в нем звучала угроза, ледяная и безжалостная. – Ты притворяешься святым, а что на самом деле? Интересно, что будет, если директор узнает о твоих делишках? Или ты и с ним спишь? Терпение Джереми лопнуло, и он со всей силы ударил Жана в нос, вкладывая в этот удар всю свою боль, весь свой гнев. – Послушай сюда, маленький, озабоченный ублюдок. Какими способами я добываю информацию – не твое дело. Или хочешь занять место тех парней? – Джереми отряхнул руку и продолжил, его голос был полон ярости, в нем звучала неприкрытая угроза. – Не забывай, кто я и кем являюсь. Я не такой уж и хрупкий, и свое место среди монстров получил не просто так. С этими словами Джереми оттолкнул Жана и ушел в свою комнату, хлопнув дверью, пытаясь убежать от наваждения. – Ты не представляешь, как сильно ты меня интересуешь, – прошептал Жан ему вслед, смотря в спину удаляющегося Джереми. – Игра только началась, garçon ensoleillé. Жан ощутил вкус крови во рту, но удар Джереми не вызвал боли. Скорее, вспышку дикого, нездорового восторга, как будто его темная страсть нашла свое подтверждение. Он видел страх в глазах солнечного мальчика, видел, как рушится маска невинности, обнажая истинное лицо. И это было так… захватывающе, дьявольски привлекательно. Он жаждал увидеть больше, расковырять эту тщательно скрываемую суть, узнать, что прячется за фасадом света и очарования, докопаться до самого дна. После этой стычки прошло совсем немного времени, но Жан все чаще и чаще следил за Джереми, преследовал его, словно тень, отравляя каждый его вдох. Свиту пугала эта одержимость, они пытались поговорить с братом, умоляли его одуматься, но все было бесполезно, разум Жана помутился. Монстры тоже заметили нервозность Джереми, его нарастающее беспокойство, но на все вопросы он отвечал: «Когда понадобится помощь, вы узнаете». Они не лезли, хоть и переживали за него, чувствуя неладное. Нокс и не подозревал, в какую паутину он попал, сколько тьмы клубится вокруг него. Он думал, что сможет перехитрить этого проклятого француза, не понимая, что тем самым лишь глубже погружался в сети, которые Жан так искусно плел, играя по своим правилам, не щадя никого. Джереми чувствовал себя загнанным зверем, затравленным и беспомощным. Каждый взгляд Жана прожигал его насквозь, словно клеймо ставили на душу, лишая его свободы. Он ощущал тяжесть его присутствия повсюду, даже когда его не было рядом физически. Это была не просто слежка, это было удушение, медленное и мучительное. Джереми задыхался в этой атмосфере липкой, болезненной одержимости, чувствуя, как гаснет свет внутри него. Внутри него бушевал хаос, разрывая его на части. Страх, гнев, отчаяние – все смешалось в ядовитый коктейль, отравляя его разум и душу. Он понимал, что Жан играет с ним, ведет свою безумную игру, и от этого становилось еще страшнее, еще невыносимее. Джереми осознавал, что теряет контроль над ситуацией, над собой, над своей жизнью, что он тонет в пучине безумия. Он хотел кричать, бороться, вырваться из этих оков, но что-то внутри сломалось, что-то надломилось навсегда. Он чувствовал себя парализованным, обреченным, словно его приговорили к медленной и мучительной смерти. Его сердце разрывалось от боли за монстров. Он видел их беспокойство, их искреннюю заботу, и это причиняло ему еще большую муку, раздирая его изнутри. Он не хотел втягивать их в это безумие, не хотел подвергать их опасности, зная, на что способен Жан. Поэтому он молчал, носил маску безразличия, стараясь оградить их от надвигающейся бури, сдерживая крик отчаяния. Но эта ноша становилась невыносимой, давила на него, словно гора, погребая под собой все живое. Джереми чувствовал, как его душа медленно умирает, как он превращается в тень самого себя, в пустую оболочку. Он знал, что должен что-то предпринять, должен вырваться из этой паутины, пока не стало слишком поздно, пока он окончательно не потерял себя. Но как? Как противостоять одержимости, которая проникает в самую суть твоего существа, которая отравляет каждый его вздох? Однажды Нокс выловил Жана и, словно пленника, затащил в свою комнату, в свою темницу. Замкнув дверь на замок, он отступил от Моро на несколько мучительных шагов, долго испепеляя его взглядом, пытаясь прожечь в нем дыру. – Ого, не ожидал такого, – прошептал Моро, присаживаясь на кровать, с усмешкой наблюдая за его замешательством. – Неужели жаждешь побыть со мной наедине? – Что ты, блять, от меня хочешь? – не выдержав, выплюнул Нокс, в его голосе клокотала ярость, отчаяние, боль. – Тебя? – невольно вырвалось у Моро, но в этой мимолетной искренности крылась вся правда, все его тайные желания. Он затеял эту игру лишь из желания обладать Ноксом, завладеть его душой и телом, подчинить его своей воле. – В твоих мечтах, маленький ублюдок, – прошипел Нокс, в каждом слове – ненависть и презрение, отвращение и страх. – Не у меня же аллергия на маленький рост в компании, – беззаботно парировал Жан, но в глазах его плескалось нечто большее, чем просто насмешка, в них была боль, тоска, отчаянная надежда. – Напоминаю, у вас есть Нил и Рико, – фыркнул Нокс, пытаясь уколоть его, задеть за живое, оттолкнуть. – Что мне сделать, чтобы ты от меня отстал? – Хочешь правды? – получив короткий кивок, Жан продолжил: – Мне было интересно узнать о тебе всё, до мельчайших деталей, до последней капли. Я хотел владеть тобой и твоей честью, чтобы обрести свою, чтобы доказать себе, что я чего-то стою. Но в итоге мой интерес перерос в безумное желание, в неконтролируемую страсть. Я хочу убить любого, кто прикоснется к тебе, хочу уничтожить тех, кто уже сделал это, выжечь их из твоей памяти. Однако есть одна огромная проблема, и эта проблема – ты, ты сам, мой маленький, упрямый мальчик. Он приблизился, прижав Нокса к холодной столешнице, заглядывая в его глаза, пытаясь увидеть там хоть искру понимания. – Ты сумасшедший мудак, – огрызнулся Нокс, чувствуя, как внутри все сжимается от страха и отчего-то ещё, незнакомого, но властно влекущего, от запретного желания. Тут же вскрикнул, когда его подхватили на руки и усадили на стол, лишая его опоры. – Признай, что тебе это нравится, – прошептал Жан, опаляя его шею горячим дыханием, вызывая дрожь по всему телу. – Я тебе сейчас шею вскрою, если ты хоть пальцем меня тронешь, – сквозь зубы процедил Нокс, зажимая ладонью рот Жана, пытаясь остановить его безумие. – Тогда миру между нашими семьями придет конец, – промурлыкал Жан, убирая его руку и целуя кончики пальцев, словно это было самое драгоценное сокровище. – Garçon ensoleillé, выбор за тобой: либо сдаться мне и обрести счастье, пусть и сомнительное, либо разрушить будущее наших братьев, обрекая их на вечную вражду. – Какое, к черту, счастье может быть в золотой клетке?! – отчаянно воскликнул Джереми, чувствуя, как его разрывают противоречия, как он тонет в бездне. Он не хотел ставить крест на счастье братьев, но и покоряться этому подонку, этому чудовищу, не собирался. – Милый мой солнечный мальчик, я знаю о тебе всё, все твои секреты, все твои страхи. Я знаю, что у тебя аллергия на арахис, знаю, что ты выучил тайны профессоров, чтобы в случае чего защитить свою семью, отмазал брата от расплаты за смерть одного из членов его семье, помог Ники и его парню, чтобы кузены приняли его, вытащил Кайли из дерьма с одним ублюдком, помогал добывать информацию о нас ради Миньярдов. Ты даже пытался втереться ко мне в доверие, играл по моим правилам, чтобы понять, что у меня на уме. – Перечисляя это, Моро видел, как рушится человек, который ему так дорог, как гаснет его свет, и, словно опомнившись, оборвал себя, чувствуя, как сердце сжимается от боли: – Нокс? – Пошел вон отсюда, – едва слышно прошептал Джереми, отводя взгляд, не желая видеть его лица. – Что? – Жану почудилось, что он ослышался. – Я сказал, пошел вон отсюда! Хочешь разрушить свою и мою семьи, играя в эти игры – пожалуйста! Разрушай! Только ты упустил одно: я это делал ради семьи, а ты – ради себя! Так что в разрушении союза будешь виноват только ты! - Он оттолкнул француза ногой, освобождаясь от его прикосновения. – То есть ты выбираешь этот вариант? – пораженно спросил Жан, чувствуя, как теряет контроль над ситуацией, как все ускользает из его рук. – Не ожидал? Ох, милый мой Жан, ты забыл, что мы с тобой чем-то похожи, что у нас есть общие черты. Я тоже владею информацией о вас, знаю, кто ты такой, знаю про семью Нила, про Рико, Кевина. У меня не так много данных, и, возможно, половина из них ложные, но кому поверят больше: мне или тебе? Кто выглядит более невинным? – В рукаве у Нокса тоже были козыри, но надежда, что Моро отступится, была ничтожно мала, таяла с каждой секундой. – Это угроза? – отступая, спросил француз, чувствуя, как его мир рушится. – Предупреждение. Подойдешь ко мне, когда я буду один, – пожалеешь, – ответил Нокс, вскидывая голову, чтобы смотреть ему в глаза, вызывающе и смело. И не ожидал, что Жан улыбнется его словам, что в его глазах вспыхнет безумный восторг, и крепко поцелует его, вкладывая в этот поцелуй всю свою страсть, всю свою боль. – Как же мне нравится эта твоя сторона, мой garçon ensoleillé, – прошептал Жан, отстраняясь, наслаждаясь его замешательством. – Я не твой и никогда им не буду, – пробормотал Нокс, очнувшись от оцепенения, чувствуя отвращение к себе. – Это мы ещё посмотрим. Оставшись один, Нокс рухнул на стул, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как все теряет смысл. Слова Жана эхом отдавались в голове, преследуя его, мучая его. Осознание собственной уязвимости жгло огнем, лишало сил. Он всегда считал себя сильным, способным защитить своих близких, но сейчас чувствовал себя марионеткой в чужой игре, пешкой, которой безжалостно манипулируют. Страх за семью переплетался с ненавистью к Моро и с непонятным, пугающим влечением к нему, с тем, что он не мог контролировать. Как можно одновременно желать уничтожить человека и жаждать его прикосновений? Эта мысль вызывала тошноту и отвращение к самому себе, заставляла чувствовать себя грязным и сломленным. Дни, последовавшие за этим, стали мукой, нескончаемой пыткой. Жан словно играл с ним в кошки-мышки, то исчезая, то внезапно появляясь, разрушая его попытки сблизиться с кем-либо, отравляя его жизнь. Нокс чувствовал себя загнанным в угол, лишенным выбора, обреченным на гибель. Ярость клокотала в нем, но он понимал, что любой его шаг может иметь катастрофические последствия для его семьи, что он не имеет права на ошибку. Он был готов на все ради них, даже пожертвовать собственным счастьем, даже отдать свою жизнь. Но как можно пожертвовать тем, чего никогда не было, тем, что было отнято у него еще до рождения? Ночь сдавила Нокса тисками бессонницы. В памяти, словно заноза, застрял Жан: его голос – то шепот, то рык, – взгляд, проникающий сквозь броню души, прикосновения, обжигающие, словно клеймо. Ненависть клокотала в нем, отравляя каждую клетку, но, словно ядовитый цветок, среди ненависти распускалось что-то другое – болезненное любопытство, нездоровая тяга к запретному. Это было безумие, и он тонул в нем, захлебываясь отчаянием. Слезы, горячие, как лава, текли по щекам, оплакивая его сломанную волю, его раздавленную гордость. Он был разбит, уничтожен, превращен в тень самого себя. И вдруг – легкое, словно крыло бабочки, прикосновение к руке. Нокс вздрогнул и распахнул глаза. На краю кровати, в полумраке, сидел Жан. В его лице – не насмешка, не триумф, а… сочувствие? Нежность? Нокс не верил своим глазам. Этот мучитель, этот палач – способен на такое? Взгляд Жана был полон боли, и в нем Нокс увидел отражение собственной – и это словно удар под дых. Неужели они оба – пленники этой жестокой игры, запутавшиеся в паутине страстей и желаний? Нокс дернулся, как от разряда тока, хотел отдернуть руку, но словно онемел. Что-то в глазах Жана – бездонная пропасть тоски, неприкрытая боль – не давало ему двинуться. Он видел в них не только собственную муку, но и что-то еще – сожаление, раскаяние, тень вины. Неужели это тот самый Жан, хладнокровный манипулятор, кукловод, дергающий за ниточки его чувств? – Зачем ты здесь? – прошептал Нокс, и голос дрожал, как натянутая струна. Жан молчал, лишь протянул руку и коснулся его щеки. Прикосновение – легкое, осторожное, словно боялся разрушить хрупкую надежду, едва проклюнувшуюся в его изрненном сердце. И в этот миг вся ненависть, вся ярость отступили перед всепоглощающей усталостью. Он просто хотел, чтобы все это кончилось, чтобы эта боль утихла, чтобы кто-нибудь его обнял… просто обнял. И Жан обнял. Крепко, отчаянно, словно боялся, что Нокс исчезнет, растворится в темноте. В этом объятии не было ни власти, ни игры, лишь человеческая теплота и сочувствие. И Нокс, сломленный, измученный, уткнулся лицом в его плечо и заплакал. Плакал от бессилия, от боли, от осознания – возможно, он не одинок в своем безумии. Объятие Жана – спасительный круг в бушющем море страданий. Нокс чувствовал, как дрожит тело Жана, словно тот сам проживает каждую его боль. Ни слов, лишь безмолвное понимание, сострадание, проникающее глубже любых признаний. Нокс рыдал, а Жан не отстранялся, не пытался утешить банальными фразами. Он просто держал его, позволяя горю выплеснуться наружу, освобождая от гнетущего бремени. Когда слезы начали стихать, Нокс почувстввал, как усталость сковывает его. Он поднял голову и посмотрел в глаза Жана. В них не было ни триумфа, ни удовлетворения от победы – лишь глубокая печаль и сострадание. Взгляд человека, познавшего тьму и выжившего в ней. – прости моя, garçon ensoleillé, – прошептал Жан, голос хриплый от пережитых эмоций. Нокс не знал, за что именно он просит прощения, но сейчас это не имело значения. Важно было лишь то, что они оба здесь, сломленные, но не уничтоженные, и держатся друг за друга в этом безумном мире. Нокс прижался к Жану, и тот обнял его еще крепче. Они лежали так, в тишине, пока боль постепенно отступала, уступая место робкой надежде. Надежде на то, что даже после самой темной ночи забрезжит рассвет, что даже в самой глубокой пропасти найдется рука, которая поможет выбраться. Тишина между ними звенела невысказанными словами, историей пережитой боли, сплетенной в один горький узел. Нокс чувствовал, как тепло Жана проникает в самую глубь души, согревая заледеневшие уголки сердца. Больше, чем объятие – обещание, клятва быть рядом, несмотря ни на что. Боль не исчезла бесследно, она лишь тлела, напоминая о пережитом. Нокс знал: шрамы останутся навсегда, но теперь он не боялся их. Знал, что рядом есть тот, кто видит их и принимает, не требуя ничего взамен. Они отстранились друг от друга, но руки не разомкнулись. Жан нежно провел пальцами по щеке Нокса, стирая последние следы слез. В его взгляде – безграничная нежность, забота, словно он оберегает самое хрупкое сокровище в мире. – Всё будет хорошо. Я изменюсь. Я сделаю тебя счастливым, – тихо сказал Жан, и в его голосе звучала такая уверенность, что Нокс поверил ему. Не разумом – сердцем. Знал: путь к исцелению долог и труден, но он больше не одинок. У него есть Жан – его спасительный круг, верный друг, надежда. И в этот момент, в этом объятии, Джереми понял: любовь – не только страсть и влечение, но и глубокое сочувствие, безграничная поддержка, готовность быть рядом в самые темные времена. И эта любовь, эта связь – сильнее любой боли, любого страха. Нокс прикрыл глаза, впитывая тепло ладони Жана, ощущая, как его слова проникают в самое сердце, разгоняя остатки сомнений и страха. В каждом прикосновении, в каждом взгляде – не просто обещание, а клятва. Клятва быть рядом, поддерживать, исцелять. Он прижался щекой к ладони Жана, чувствуя, как влага снова собирается в уголках глаз. Но это уже не слезы боли – слезы благодарности. Благодарности за то, что в его жизни появился человек, способный видеть его истинную сущность, несмотря на все шрамы и трещины. Тот, кто готов любить его таким, какой он есть, и помогать становиться лучше. Жан поцеловал его в уголок глаза и прижал голову Джереми к своей, позволяя Ноксу выплакаться в его плечо. Он знал: слова утешения сейчас бесполезны. Знал, что натворил, перешел черту, едва не разрушив их хрупкое счастье. И в этом объятии, в этом безмолвном разговоре двух сердец, родилась новая надежда. Надежда на исцеление, на счастье, на любовь, которая сильнее любой тьмы. Надежда на будущее, где они будут вместе, рука об руку, преодолевая все трудности, строя свой собственный, светлый мир. Мир, где нет места страху и боли, а есть лишь любовь и безграничное доверие. Жан чувствовал, как содрогается тело Джереми, как боль и отчаяние покидают его, растворяясь в его плече. Он нежно гладил его волосы, шептал тихие слова поддержки, стараясь передать всю свою любовь и раскаяние. Когда слезы постепенно утихли, Жан отстранился и заглянул в глаза Джереми. В них еще виднелись отблески пережитого, но сквозь пелену боли пробивался слабый лучик надежды. Жан коснулся его щеки, большим пальцем стирая последние слезы. – Я люблю тебя, Джереми, – прошептал он, вкладывая в эти слова всю глубину своих чувств. – Больше всего на свете. Прости меня за то, что причинил тебе боль. Я никогда больше этого не сделаю. Джереми слабо улыбнулся, и эта улыбка пронзила сердце Жана, словно солнечный луч. Он почувствовал, как отступает мрак, как уходит страх. В его душе снова зажглась искра надежды – надежды на то, что они смогут все преодолеть, что их любовь выдержит все испытания. Он прижался к Жану, вдыхая его родной запах, чувствуя тепло его тела. И в этот момент он понял: Жан – его якорь, его опора, его свет в темноте. Он знал, что вместе они смогут построить свой собственный, светлый мир, где не будет места страху и боли, а будет лишь любовь и безграничное доверие. – Я не знаю почему, но я верю тебе, – слегка хриплым голосом проговорил Джереми. – Это не нормально, это странно, но меня тянет к тебе. Я дам тебе шанс, но если ты выкинешь что-то опять такое, я исчезну из твоей жизни. – Я клянусь тебе, что такого больше не будет, – Моро понимал, что ему предстоит заслужить доверие, и он сделает все, чтобы получить его. В его сердце росла нежность, переполняющая его до краев. Он смотрел в глаза Джереми, видя в них отражение своей собственной души – израненной, измученной, но все еще способной любить. Эта хрупкая вера была для него дороже всех сокровищ мира. Он понимал, что заслужил ее незаслуженно, и готов был искупить вину каждым своим вздохом, каждым прикосновением. Моро знал, что их путь будет нелегким, что им придется пройти через многое, чтобы залечить раны прошлого. Но он был готов. Готов бороться за их счастье, готов отдать все, лишь бы видеть улыбку на лице Джереми. – Я буду самым верным, самым любящим человеком для тебя, Джереми, – прошептал Жан, его голос дрожал от волнения. – Я посвящу тебе свою жизнь. Я никогда больше не позволю тебе страдать. Я буду твоей опорой, твоим щитом, твоим светом в темноте. Жан нежно поцеловал его в лоб, чувствуя, как Джереми расслабляется в его объятиях. Он знал, что ему предстоит долгий путь к прощению, но он верил, что их любовь достаточно сильна, чтобы преодолеть все препятствия. Он обнял Джереми крепче, чувствуя, как их сердца бьются в унисон, словно сливаясь в единое целое и он никогда, никогда не позволит ему уйти.