Вернутся к фанфику
Монета не стоит на ребре
13 января 2026, 18:06Игорь подъехал к дому Леонова и припарковался прямо во дворе. Он знал, что теперь может делать что угодно. Он — герой. Он неуязвим, и незачем осторожничать. Правда, он так устал. Измотался. Все чаще невыносимо болит голова, а еще хочется поспать в кровати, а не в машине, принять горячий душ, поесть нормальной еды. Ничего, он отдохнёт позже. Сначала нужно найти мать…
Она заждалась своего героя.
Игорь вышел из машины и прошелся вдоль дома, изучая прикрученные над дверями подъездов таблички с номерами квартир. Он быстро отыскал нужную и позвонил в домофон.
— Да? — раздался из черной мембраны скрипучий старческий голос.
— Газовая служба, плановая проверка, — Игорь подпустил в голос усталое раздражение человека, который день-деньской вынужден мотаться по квартирам за грошовую зарплату, и надоело ему это до чёртиков.
— Поднимайтесь, — домофон пиликнул, пропуская Игоря в подъезд.
Леонов ждал его у приоткрытой двери.
— А управляющая компания не предупреждала, — ворчливо заметил бывший главврач — сухой крючконосый старик с жиденькими, зализанными на лысину седыми прядками.
— Не знаю ничего, — развел руками Игорь. — С «управляйкой» сами разбирайтесь, а моё дело газовое оборудование проверить.
В доказательство он потряс небольшим чемоданчиком в руке.
— Ну, тогда проходите, — буркнул Леонов, открывая дверь. — На кухню вот сюда.
Игорь проследовал в указанном направлении и усмехнулся. Как просто оказалось проникнуть в квартиру к старикану.
Он поставил чемоданчик на стол и откинул крышку. Внутри одиноко лежал моток кабеля.
Леонов перевел недоуменный взгляд с чемоданчика на невзрачного парня с горящими, черными, смертоносными глазами на бледном лице…
Рыхлые щеки пенсионера залило цементной серостью, он дёрнул головой, натянув на шее дряблые вены, и попятился в коридор, к спасительной двери.
— Ты не из газовой службы, — севшим голосом произнёс он. — Ты кто такой?
Игорь достал из кармана нож и с тихим щелчком выпустил на свободу сине-серое стальное жало. Он провел пальцем по лезвию, проверяя его остроту. Выступила кровь.
— А вот это ты мне сейчас и расскажешь…
***
Аня подскочила на кровати с пронзительным криком. Перед глазами все еще мелькали клочья ночного кошмара, ломилось в рёбра напуганное жуткими видениями сердце. Лицо Антона с подсохшим коричневым струпом вместо глаза, длинные пальцы, которые обвиваются вокруг горла, как разжиревшие могильные черви, оскал тонкогубого рта — из него почему-то смердит гнилью и плесенью… Серебряная искра заколки вспыхивает и вонзается во второй глаз… Рот Антона раскрывается в животном вое, превращается в чёрный бездонный провал, куда она падает и падает, и единственное, за что можно уцепиться — это светлая нить, в которую растянулась заколка у нее в руке… Стажерка глубоко вдохнула и провела руками по лицу. Сон съеживался, расплывался, утекал неуловимо быстро, только льдинка заколки еще маячила перед глазами. Кстати, где она? Та лежала на столе Меглина, на самом видном месте — Аня сообразила, что снова ночевала у Родиона. — Меня так мама скоро из дома выгонит за непосещаемость, — усмехнулась девушка, пытаясь юморком развеять остатки ночного кошмара. Кровь на заколке запеклась и почернела. Аня подошла к раковине и открыла воду. Слабый напор никак не хотел смывать твердую корочку, но девушка упрямо продолжала держать металлический стержень под струёй. Наконец, кровь отмякла, словно бы ожила и понеслась в сток стремительно светлеющими каплями, бледно-розовыми и совсем нестрашными. Хлопнула дверь — это вернулся Меглин. Аня насухо вытерла заколку и привычным движением собрала волосы в пучок. — Чего ты в такую рань подорвался? — спросила она. Часы показывали начало восьмого. — Змий попутал, — в руке Родиона звякнули две бутылки коньяка. — Вечнозелёный? — со вздохом покачала головой Аня. — А ты не пробовал день по-другому начать? — Пробовал. Не то, — отшутился Меглин. — Ты лучше скажи, тебе понравилось? — майор резко сменил тему. — Ты о чём? — сначала не поняла Аня. — Ты знаешь о чём, — усмехнулся он. — Спрашиваешь, не садистка ли я? — Только честно. Если не боишься. Аня закрыла глаза и помедлила несколько секунд, а потом твёрдо ответила. — В глубине души да, мне понравилось. И меня это пугает. — Почему? — Ну, ведь это… ужасно? — Аня вопросительно посмотрела на наставника, ожидая подтверждения. — Ты меня спрашиваешь? — усмехнулся Родион. Он подошел ближе и испытующе уставился ей в глаза. — Как это было? Она задумалась, пытаясь оформить разбегающиеся мысли в слова. — Меня как током ударило, — ответила она, наконец. Внезапно Аня осознала, когда она испытывала чувственное подобие вчерашнего эмоционального взрыва. — Это было… как секс, только круче. — Бедняжка, — развеселился Родион. — Что ж за мужики-то тебе попадались? Стажерка насупилась. Любил он поддеть её вопросами в духе «а вы уже перестали пить коньяк по утрам?». Конечно, кое-какой опыт у неё имелся, пусть и небольшой, но всё же — было неплохо. Но доказывать Меглину что-то было глупо, оправдываться — еще глупее, да он и не ждал от неё ответа. — Мне тут пару новых дел подкинули, — объявил Родион и кивнул на папки на столе. — Посмотри. — Обязательно посмотрю, — пообещала Аня, накидывая куртку, — только позже. Мне маму надо через час в аэропорт отвезти. Она отпуск взяла на осенние каникулы, хочет к сестре съездить. Родион проводил стажёрку взглядом. Ну что ж, может, так даже лучше. Ему ведь тоже нужно кое-куда наведаться, и он больше не собирался малодушно откладывать визит. Анализы он сдал еще до отъезда на последнее дело, но постоянно находил отговорки, чтобы не узнавать у Бергича результаты.***
Главврач сидел за столом довольный, как кот, объевшийся сметаны, пока Родион пытался продраться сквозь заумные дебри медицинского заключения. Наконец он махнул рукой и капитулировал: — Ну, ты сам можешь мне сказать? По-простому! А? Вадим счастливо хохотнул. — Я просто не хотел тебя обнадёживать раньше времени. Но у тебя положительная динамика! — объявил он с таким видом, как будто Меглин выиграл в лотерею не меньше миллиарда. — И что это значит? — нетерпеливо перебил его Родион. — Это значит, что мы тебя недооценили, — главврач явно пребывал в эйфории. — Твой организм оказался намного крепче, чем я думал. Если ты сейчас возьмёшь отпуск, то мы сможем за тебя побороться. У тебя есть шанс! Меглин отошел к окну. Он отрешённо смотрел вдаль, будто взвешивая, подсчитывая, измеряя что-то видимое только ему. — А если не возьму? — охрипшим голосом, наконец, спросил майор. — Это кажущийся выбор! — рассвирепел Бергич. — На самом деле его нет! Это или начало выздоровления, или начало конца! Ты сам должен поверить в то, что у тебя всё ещё возможно! — Что «всё», Вадим? — Меглин скривил губы в ироничной гримасе и достал сигарету. — Солёные помидоры с картошкой, печка и домик в деревне? — Ка… какие еще солёные помидоры? — на секунду растерялся Бергич. — Ты что, идиот? — Тебе виднее, — парировал Родион, обкуривая приоткрытое, чётко расчерченное решёткой окно. — А если я к тебе не лягу, сколько у меня времени? — Две недели. Максимум месяц, — веско, с нажимом произнёс психиатр. — И думать надо быстро, Родион. Монета не стоит на ребре. — Максимум месяц, — повторил Меглин. Сыщик невесело улыбнулся и с треском захлопнул фрамугу. — Ну, а чего ты так паникуешь? — Меглин глубоко вдохнул и повернулся к врачу со своей обычной залихватской ухмылкой. — Еще целый вагон времени. — Родион, ты анекдот знаешь? — остановил его в дверях вопрос Бергича. — Ну-ка, ну-ка, — заинтересованно обернулся майор. Ему нечасто доводилось слышать, чтобы Вадим травил анекдоты. — Человек спасся из горящей машины, вылезает и говорит: «Да ну, чудес не бывает!» и залезает обратно. Ничего не напоминает? — Ха-ха, — вежливо посмеялся Меглин и вернулся в кабинет. — Только знаешь что? — он перегнулся через стол, и Вадим увидел, как в зрачках друга мечутся холодные молнии. — Не забывай, что я сам эту машину и поджёг.***
Родион долго сидел в плотной, сумеречной, загородной тишине, облокотившись на колесо баранки. Две недели. Максимум месяц. Ему вспомнились таксофоны. Бросаешь монетку — и на табло зажигается счетчик, отмеряя время, отпущенное на разговор. Хочешь продлить — бросай ещё монетку. Что ж, он опустил все свои монетки в прорезь, и теперь счетчик прыгает, и секунды стремительным потоком уносятся в бездну небытия. А продлить разговор не на что. Да и незачем. Две недели. Максимум месяц. Он никогда не боялся смерти. Смерть была для него рабочим инструментом, частью профессии, чем-то вроде тени, которая всегда рядом, но не мешает идти. Он слишком долго жил рядом с ней, чтобы приписывать ей некий мистический смысл. Он и теперь не боялся умереть. Просто не хотел умирать, не получив своей доли счастья. До сих пор его вполне устраивало, что никто не зависел от него, а он сам, если от чего и зависел, то только от алкоголя и таблеток. А сегодня он впервые задумался о том, не путал ли он всё это время свободу с отсутствием привязанностей. Не принимал ли он бегство за добровольную аскезу. Когда он решил взять стажерку, то искренне считал, что просто делает то, что должен — передаёт ремесло. Он выбрал её не только за природную сметливость, ум, наблюдательность, но и за то, что за фасадом правильности дремали те же задатки, что и у «наших». Он чуял это так же безошибочно, как акула чует каплю крови в океане. С «нашими» он научился управляться уже давно, поэтому мнил себя в полной безопасности. Первым бы рассмеялся, скажи ему кто-то, что из-за этой зелёной, слишком правильной девочки рухнет его тщательно выстроенная система. Его метод. Но с ней было не так ужасно лететь в тартарары в горящей машине. Он думал, что формирует её сообразно своим представлениям и планам, так, как точил карандаш — в тот день, на ступенях, когда она всё же вернулась к нему. Но в какой-то момент понял, что движения лезвия отзывается болью уже не в материале, а в нём самом. Пожалуй, тогда, когда услышал из гаража истошный вопль и не сразу сообразил, что он принадлежит не Ане. Две недели. Максимум месяц. Слишком мало, чтобы изменить судьбу. Но достаточно, чтобы перестать притворяться, что её нет. Родион без особого удивления отметил, что вот уже десять минут его мысли крутятся вокруг Ани. Стоило только отвеять шелуху иллюзии, что у него еще есть время, и всё встало на свои места. Наконец он сунул ключ в замок зажигания, и ему внезапно стало тошно от мысли, что сейчас придётся возвращаться в здание, которое он называл домом, в темноту и запустение. Он завёл верного «меринка» и до упора вжал ногой педаль газа. Мотор захлебнулся возмущённым рёвом, и, не давая ему прогреться, а самому себе перерешать и передумать, майор с пробуксовкой рванул с места и помчался по улице… Родион гнал на большой скорости, подрезая редкие машины, вспарывая маслянистые, темные лужи, как ледокол; колёса испуганно подпрыгивали на выбоинах, трамвайных рельсах; метался тревожным, обезумевшим светлячком свет фар. Меглин бросил незапертую машину во дворе, взбежал по ступеням к двери подъезда и нетерпеливо принялся терзать кнопки домофона. — Это я, — опередил он вопрос Ани. — Что с тобой? — испуганно спросила она, открывая ему дверь квартиры. Родион втолкнул Аню в прихожую, захлопнул за собой дверь и сгрёб стажерку в охапку, увлекая её в омут долгого — на пределе дыхания — поцелуя.***
Маятник времени сорвался с оси, и она словно бы вновь оказалась на столе в его комнате, и глупый мозг, наконец, всё понял и догнал тело — вожделеющее, зовущее, звенящее от долго сдерживаемого желания… А потом время остановилось, заполнило комнату и пространство между ними, и само стало пространством, в котором они плавали, крепко связанные живой, пульсирующей нитью поцелуя. Он отстранился, и Аня тут же вскинула на него полные нетерпеливой, жадной мольбы глаза. Только бы не разрушилось это колдовское наваждение, сказочный морок, сон наяву… Родион снова прижал её к себе. Какие у него твердые, горячие губы… Язык хищно и требовательно скользит между её зубов, подталкивает, объясняет, что и как надо делать, пока руки срывают с плеч тонкую ткань халатика… Она уже не помнила, отнёс ли он её в постель или они шли вместе? Да какая разница! Вот он стоит перед ней, и в карих глазах сверкает что-то тёмное и дикое, пока он стаскивает рубашку прямо через голову. Показались шрамы, и её как током ударило — от желания видеть, трогать-трогать-трогать, целовать эти жестокие следы прошлого и стирать поцелуями память о том, откуда они взялись… Ох, какие у него мудрые, властные, сильные руки… Они стискивают её до боли, до белых отметин на коже, которые тут же наливаются краснотой, а следом по отметинам проходятся шершавые губы, крепко, будто покусывая, будто говоря — я не умею, не могу быть нежным. … и не надо… мне так хорошо… я вот так хочу, по-меглински… ещё… не надо, не осторожничай… Родин опрокидывает её пылающее от страсти тело на простыню, пальцы скользят по груди, животу, бёдрам, исследуя, поглаживая, лаская, дразня… Аня тянется к нему стонущими, пересохшими губами — пусть плотнее приникают, прижимаются, обнимают её тело эти руки… От их уверенных, расчётливых касаний каждая клеточка наливается сухим жаром, рвётся к нему — ближе, ещё ближе. Родион, неужели когда-то тебя не было со мной? Дрожь ожидания, и вот, наконец… — А-а-а-х… м-м-м… Меглин накрывает её собой, и его тело бьется в её объятиях, как улетающая птица… Изгиб спины, короткие, жадные рывки бёдер ему навстречу… Она качается и уплывает на каких-то горячих волнах, ловит жар внезапно хлестнувшего наслаждения и вскрикивает, исчезая в волшебном, яростном, первобытном блаженстве. — Бедняжка. Что ж за мужики тебе попадались?***
Аня лежала, закрыв глаза, расслабленно впитывая секунды накатившего счастья. Родион спал рядом, судорожно вцепившись в её руку, тихонько постанывая и вздрагивая. Её сердце сжалось от нежности и — внезапно — испуга. Что на него нашло? Почему именно сейчас? Аню постепенно заливало ощущение безотчетного страха и предчувствие беды. Ей мучительно захотелось, чтобы он сейчас проснулся, взял её на руки, успокоил, чтобы она снова целиком — от макушки до пяток — могла ощутить его тепло, уверенность, вдохнуть горьковатый, сильный запах. И вот тут-то он открыл глаза, снова схватил Аню, прижал, и, заломив руки, подмял под себя…***
Они сидели на кухне, куда уже втекал через промоину окна жидкий осенний рассвет, Аня — с чашкой кофе, Меглин — со своей вечной фляжкой, из которой доносился крепкий запах коньяка. — Родион! — Аня отставила в сторону нетронутый кофе. — Почему именно сейчас? Что тебе вчера сказал Бергич? — С чего ты взяла, что я был у Бергича? — вопросом на вопрос ответил Меглин. — У тебя вчера утром таблеток на донышке оставалось. А сегодня снова полный пузырёк. И сосны только у Бергича растут, — Аня кивнула на стоящие в коридоре ботинки Меглина. Налипшая грязь на подошвах была прошита рыжими стежками хвойных иголок. Меглин усмехнулся в бороду. — Да, вырастил себе достойную смену, ничего не скажешь… — Так что? — продолжала настаивать она. — Ты ведь давно знал, что я… Почему же ты ждал так долго? — Я думал, что у меня еще есть время, — просто ответил он. — А теперь? — с замиранием сердца спросила Аня. Родион вышел в коридор, надел ботинки и плащ, сунул в карман серебристую фляжку. — А теперь мне к Глухому надо съездить, — обрубил он и вышел, оставив стажёрку сидеть за столом в полной растерянности.***
Солнце еле сочилось сквозь ноябрьскую хмарь, тяжелые, низкие облака, толкаясь, наползали на больницу, готовясь вот-вот разразиться тоскливым дождём, и от этого сосны вокруг лечебницы казались закутанными в серый саван. Аня предъявила охранникам на входе удостоверение и направилась к кабинету Бергича. — Анна Сергеевна! — обрадовался тот. — Проходите, садитесь. Чем обязан? — Вчера вечером ко мне приехал Родион. И остался на ночь, — она твердо встретила изумлённый взгляд главврача. — А до этого он был у вас, — это был не вопрос, но утверждение. — Что вы ему сказали, Вадим Михайлович? Бергич тяжело вздохнул и потянулся к пачке сигарет. Обнаружил, что она пустая, раздраженно скомкал её и вытащил из пепельницы пару чинариков. Девушка терпеливо ждала, пока Бергич их распотрошит, скрутит тонкую папиросу и затянется. — Аня, — произнёс врач. — Я связан врачебной тайной. Что бы я ни сказал Родиону, это останется между им и мной. Хотя прекрасно понимаю ваше беспокойство… — Какое еще «беспокойство»? — взвилась стажерка. — Да я с ума схожу! Вчера всё выглядело так, как будто он попрощаться приехал! Что с ним, Вадим? Сколько ему осталось? — Аня, вы же знаете, Родион всегда был сложной натурой, и нацелен он на самоуничтожение. Но с вашей помощью мы еще можем побороться, — он вытащил из ящика стола бланк рецепта, набросал на нём несколько названий медикаментов и тиснул печать. — Проследите, чтобы он принимал эти лекарства строго по часам. И запомните, для него сейчас главное — полный покой. Отсутствие эмоциональных потрясений, особенно таких, когда он… вынужден применять свой метод. И еще… Сухая рука Бергича по-отечески ласково накрыла её ладонь. — Если вам понадобится друг, приезжайте в любое время.***
Кристина, напевая, переоделась в старые удобные джинсы и футболку, собрала волосы в тугой хвост и крикнула мужу: — Лёш, я к Михаилу Андреевичу. Ты Сонечку обедом покорми, если я задержусь. Девушка поднялась на один этаж и позвонила в дверь, попутно перебирая в уме список дел на сегодня. Ну, влажная уборка — это понятно, это раз. Белье постирать и погладить — два. Еще Михаил Андреевич окна просил помыть — это три. Окна мыть Кристина ненавидела, но сосед прошлый раз пообещал ей хорошо доплатить. Ну и вообще… Леонов — дедуля одинокий, ни семьи, ни родни — уже пару раз вскользь намекал, что при должном уходе может ей и свою квартиру завещать. Ладно, потерпим. К двум часам должна уложиться. Кристина зябко передёрнула плечами — как-никак не май месяц. Что-то он долго не открывает. Может, в магазин вышел? Да, вроде, не должен — у них же договорённость на это время каждую вторую неделю. Девушка еще раз до упора вдавила кнопку звонка и прислушалась. Тишина. Не случилось ли чего? Она снова спустилась к себе и достала из тумбочки в прихожей ключ от квартиры Леонова. — Крис, ты чего так быстро? — окликнул её муж. — Да прикинь, Михаил Андреевич не открывает. Уснул, что ли? Или вышел куда? — А ну-ка сиди, я сам схожу, — Алексей решительно забрал ключ у супруги. Поднявшись к соседу, он для приличия ещё раз позвонил, а потом открыл дверь. — Михаил Андреевич? Вы дома? — позвал мужчина, принюхиваясь к странному запашку в квартире. Заглянул в зал — пусто, толкнул дверь в спальню — тоже никого. Алексей направился в кухню. — Михаил Андреевич… — он в оцепенении привалился косяку и понял, что квартиры, которую обещал Леонов, им с Крис уже никогда не видать.***
ПыСы: по-моему, на эту главу неплохо ложится песня Вельвет "Не молчи". Можно вообще замутить опрос в комментариях: а у вас какая песня здесь ассоциируется с Меглиным и Аней?Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!