Вернутся к фанфику

III. Искажённая близость

11 июля 2025, 19:22
      Нам-гю нашел для себя новое укромное место, чтобы скрыться от всего мира — клал голову Дахен между ног и, если честно, часами мог так сидеть. Именно так и поступил, после гибели псевдо-друга. В руках крутил украденный крест, взглядом сверлил пол, пока пальцы откровенно дрожали. Дахен возилась в его волосах, то плела косички, то распутывала их пальцами.       Не то, чтобы кого-то из них так трогала кончина рэпера. «Ну сдох и сдох» — обменялись они комментариями сразу после происшествия. Только вот неприятное чувство гложило обоих — смерть подобралась уже слишком близко.       — Танос, чертова мразь… — в полу бредовом состоянии бубнел Нам-гю, бегая глазами от одного к другому углу общежития, — всегда на меня смотрел… свысока, — цедил сквозь зубы, а после закинул в рот то ли две, то ли три таблетки за раз.       И как бы ни хотела Дахен протестовать против таких лошадиных доз — прикусывала язык и отворачивалась, будто ничего не видела. Отчего-то она понимала… Нет, скорее просто чувствовала, что отныне все будет иначе. Он будет иным.       Ноги затекали, но едва ли ей хватило бы духу прервать его тихие размышления. Лишь изредка с его губ срывалось тихое: «Тварь» или «А что теперь?». Но вот, когда дело шло ко второму часу такой «медитации» он заговорил. И, если честно, скорее сам с собой, чем с ней:       — Даже имя мое не мог запомнить. Козлина! — шикнул сам себе под нос, в каком-то истеричном движении передернул плечами и вновь обмяк в ее руках, — а я как идиот за ним, как шавка. «Нам-су делай то, Нам-су иди туда». Нам-гю, сука, Нам-гю!       Разве что женские нежные ладони, удерживающие его на месте, уберегли парня от того, чтобы поколотить кулаком стену. Пробормотал бездумное: «извини» и улегся обратно. Едва ли ему удалось расслабиться.       — Второй. Всегда второй… дерьмо! — каким-то чужим голосом бормотал бредово Нам-гю, неестественно заламывая пальцы, — в семье — второй. «Ги-су у нас путевый получился, а ты позор».       Дахен слушала и, правду говоря, ничего не понимала. Несмотря на это, слушать и вникать казалось необходимым уже потому, что говорил с ней сейчас кто-то дотоле от ее глаз скрываемый, кто-то, с кем и сам Нам-гю, каким она его знает, не имел желания взаимодействовать.       То ли стресс, то ли какая ни какая потеря, то ли лошадиная доза этих аскорбинок повлияли на то, что из Нам-гю все это посыпалось беспрерывным, несвязным потоком.       — «В семье не без урода» — мне так батя всегда говорил, — лишь на мгновение поднял глаза и когда убедился, что она слушает и даже с большим вниманием это делает, ком в горле стал горше и больше, — куда не полезу, везде второй. Хотел, называется, отношения построить — я к ней, блять, и в рубашке, и с цветами, а она мне знаешь что? Смс-ку: мол, так и так, мы расстаемся. Короче, член моего кента ей больше по душе был. Шлюха!       Попытки сложить обрывки минувшей боли в одну цельную и ясную картину были тщетными и Дахен было принято важное решение: молчать и не лезть. А он продолжал, хотя силы иссякали:       — И тут этот пидор. «Я Танос, я самый охуенный во вселенной». Да пошел ты! Подохнуть от вилки — тоже мне героизм!       И как бы ни пыталась порыв подавить, а все же смешок с губ сорвался и поверг Нам-гю в недолгий шок.       Посмотрел на нее так, будто и сам уж забыл, что рядом была она. И в противовес его испуганному взгляду — ее маленькая улыбка.       — Это было смешно.       — Я знаю, — над ответом долго не думал, но улыбнулся и сам прежде, чем подняться.       Размялся, как детей в младшей школе учат разминаться — потянулся вверх, согнулся вниз, покрутил руками и напоследок добавил:       — После отбоя залезь куда-нибудь. Под кровать или типа того.       И оставив девушку тонуть в мрачных предположениях, на негнущихся ногах по инерции пополз к кровати Таноса, и лишь громко чертыхнувшись и вмазав себе хлестко по лбу, сменил траекторию и полез к своей.       Теория вязкого времени и ее очередное применение: пока Дахен казалось, что с момента монолога Нам-гю прошло три месяца, на деле минула лишь пара часов. Тем не менее, время отбоя вплотную подбиралось к ним и грозовые тучи сгущались над головами игроков.       У каждого был, как им казалось, план сродни гениального, на деле же — все месили одну и ту же кучу дерьма вприсядку, только ногами все перебирали по-разному. Свет потух. Молчание повисло и звенело, отбиваясь от стен. Одна лишь Дахен возилась, пытаясь тихо слезть с кровати и по совету того, чьим советам не стоит следовать ни при каких обстоятельствах, залезть под кровать.       Тяжело подобрать литературное выражение для описания ее чувств, когда голос окликнул ее в кромешной тьме.       — Тебе делать нехуй?       Над ней застыл Нам-гю, недоуменно, но с ухмылкой пытаясь разглядеть, как неуклюже она забирается под кровать.       — Но ты же сам сказал… — ответить не дал — как всегда перебил, да еще и на кровать залез по-хозяйски, не снимая обуви.       — Ну мало-ли че я говорил. Я вообще додик, зачем ты меня слушаешь? — и с этим похлопал по свободному месту, добродушно приглашая ее в ее же кровать. Пускай и фыркнув, но она улеглась рядом, плечом к плечу, важно рассматривая потолок.       Молчали, как делали это часто: спокойно и с наслаждением смаковали такую редкую тишину. Лишь у Нам-гю по швам трещала голова: сказать? Что сказать? Как сказать? И начинал тогда, как всегда, нести пургу, лишь бы не сойти с ума от собственной тревожности:       — Тут так темно, правда?       Она подняла одну бровь, но благо, он решил позориться до конца и продолжил гнуть свою линию:       — Говорят, когда на дворе ночь, везде темнота, то можно говорить все, что угодно, и это не будет считаться.       Вторая бровь Дахен теперь поднялась цепной реакцией вслед за второй и она иронично протянула:       — Это кто так говорит? Нам-гю?       — Мама моя рассказывала, — помолчал, решил сказать правду, — нет, она у меня не дура была. Я сам это придумал.       — Самокритично, — усмехнулась девушка, в ответ он шикнул:       — Закройся уже, — грубовато, возможно, но ведь и она должна совесть иметь. Раз уж парень так старается в попытке выдавить из себя слова, которых от роду никому не говорил — можно же проявить хоть каплю уважения, — в общем… сейчас ночь. Темно. Я бы мог сказать… сказать, что ты мне нравишься, к примеру. И это не будет считаться.       Повисло молчание, которое парню совсем не понравилось. Слишком долгое — еще не знал, что когда она ответит, ему захочется никогда больше не прерывать никакую тишину.       — Ты еще таблеток принял?       Этот вопрос почему-то воспринимался им остро, как удар по мужскому достоинству и, самое главное, его (как ему казалось) трепетным чувствам. Он весь даже как-то поник, стушевался и, что самое страшное, стал запинаться.       — Парочку, — соврал. Ничего он не принимал, а сам прикусил губу.       Куда это он скатился, если даже чувства его воспринимались, как наркотический бред?       — А я бы могла сказать, что ты не такой мерзкий, каким кажешься, — протянула она спустя десять секунд абсолютной тишины, — даже очень милый. Но это тоже не считается.       Дальше в полоток глядели уже абсолютно довольные и зачем-то нервно стучали ногами по-кровати. Вот так бывает — кажешься себе взрослым и брутальным, серьезной и холодной, а потом попадаешь в место, где даже слова «нравишься» и «милый» приобретают ту же сладкую тревогу, что и в восьмом классе.       И хотел бы он сказать что-то еще: но услышал краем порозовевшего уха шевеления и шаги. Отложенная «судная ночь» начиналась. Та ночь, когда он, вопреки своим былым принципам, станет не на свою сторону.       Таноса более нет в живых, зато есть она, его маленькая отдушина, и он предаст синий кружок на своей груди, если такова цена ее расположения. И он приподнял себя на локте и стал давать инструкции вновь:       — А вот теперь лезь под кровать. Быстро давай, быстро! — в качестве ускорения шлепнул разок по попе, а как убедился, что ее «надежно» спрятал — нащупал вилку в кармане и час великой резни настал.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!