Глава 5. Расскажи мне о своей катастрофе

Расскажи мне о своей катастрофе Я приду среди ночи, если так будет нужно Не знаю, найду ли подходящие строки Но обещаю, что буду внимательно слушать Расскажи мне обо всем, что тревожит Для ищущих нет неизлечимых болезней Возможно, со мною случалось нечто похожее И, может быть, я хоть в чем-то смогу быть полезной Flёur — Расскажи мне о своей катастрофе Лю Цингэ никогда не чувствовал себя настолько беспомощным. Он был сильнейшим воином Цанцюн, человеком, который мог справиться с любой проблемой, будь то демон, монстр или темный заклинатель, но в данный момент он не мог сделать ничего. Му Цинфан сказал, что сейчас остается только ждать, когда Шэнь Цинцю очнется, и стабилизировать его состояние по необходимости. Не то чтобы Лю Цингэ хорошо умел ждать, но он подождет. Подождет, игнорируя удивленное выражение лица Шан Цинхуа, двусмысленные взгляды главы ордена и пассивно-агрессивные приветствия этого мелкого ученика Цинцю, который, как только узнал, что с его шицзунем случилось искажение ци, стал приходить на Цяньцао каждый день. Это было уже второе искажение ци за последнюю неделю. За те несколько лет, которые прошли с того момента, как Шэнь Цинцю потерял память, у него не было ни одного. Что же такого произошло за эту неделю? Это же не могло быть связано с… тем поцелуем на миссии? С проклятием, под действие которого попал Цинцю? Сердце Лю Цингэ раздирали непонятные чувства. Так страшно было сидеть у постели и смотреть на это мертвенно бледное лицо. Так страшно думать, что Шэнь Цинцю, возможно, никогда не очнется. Что больше никогда не улыбнется своей ослепительной улыбкой в ответ на ворчание Цингэ о том, что он совершенно не заботится о своем здоровье. Что искра, спрятанная в глубине его зеленых глаз, погаснет навсегда, и они станут безжизненными и пустыми. Он не хотел его терять. Может, это было очень эгоистично с его стороны, но Лю Цингэ хотел, чтобы Шэнь Цинцю жил. Ему не нужна была взаимность. Если Шэнь Цинцю будет жить, и Цингэ сможет находиться с ним рядом, — не в качестве возлюбленного или партнера по совершенствованию (о таком он даже не смел мечтать), а хотя бы просто как друг и боевой брат — ему будет этого более чем достаточно. Он осторожно подцепил пальцами прядь, выбившуюся из свободной ночной косы — он заплел ее Цинцю, потому что не хотел, чтобы его прекрасные шелковистые волосы превратились в бесформенные колтуны за время болезни. Глава Байчжань никогда не был специалистом в плане причесок, предпочитая простой и практичный хвост любым другим вариантам, но у него была младшая сестра — и ему волей-неволей пришлось научиться как минимум заплетать косы. Волосы Цинцю такие нежные на ощупь, даже не шелковистые — никакие шелковые тряпки не сравнились бы с ними в мягкости. Пальцы бессознательно отпустили прядь и коснулись щеки. Она не такая, как у нормального человека: чуть прохладная и очень бледная, но в то же время не ледяная, как у мертвого. На самом деле, Шэнь Цинцю выглядит таким хрупким, когда вот так вот лежит без сознания. Таким уязвимым, что даже удивительно, как этот человек справляется с обязанностями главного стратега ордена. Лю Цингэ аккуратно взял Шэнь Цинцю за запястье, и его кисть безвольно повисла. Ох. Даже в самом страшном сне Цингэ не мог представить, что ему будет так больно всего лишь от вида безжизненно висящей руки. Он осторожно направил свою ци в меридианы Шэнь Цинцю. Конечно, он не мог манипулировать ци с такой точностью, как Му Цинфан, хотя бы по той простой причине, что был физическим совершенствующимся, а не духовным, но в бытность учеником он научился некоторым приемам целителей, в том числе и проверке меридианов. На поверку оказалось, что духовная энергия Шэнь Цинцю текла спокойно, не пытаясь оборваться или, наоборот, выплеснуться, словно из переполненного кувшина, но это течение было каким-то неровным, будто горный ручей, бегущий по камням. Горный ручей. На Байчжане, там, где лес сменяется высокогорными лугами и отвесными скалами, серебристой змеей вьется безымянный ручеек, который затем срывается вниз с высокого утеса, разбиваясь на тысячи мелких капель. Утром, когда солнце выходит из-за соседних вершин, и его лучи освещают утес, этот маленький водопад окрашивается во все цвета радуги. Лю Цингэ очень любит это место. Он иногда приходит туда помедитировать, когда есть такая возможность. Шум падающей воды очищает разум, и медитации даются легко и просто. Он хотел бы показать это место Шэнь Цинцю. Ему бы наверняка понравилось. Может быть, тот даже захотел бы запечатлеть его на одной из своих картин. Лю Цингэ осторожно направил свою ци в меридианы Шэнь Цинцю, на этот раз уже с большим напором, не для проверки. Он словно пытался разгладить все те неровности, которые огибала и окатывала чужая ци. Вроде стало немного лучше. Цинцю все еще неподвижно лежал на подушках, но его слабое дыхание стало… чуть более заметным. Во всяком случае, когда Цингэ отпустил его запястье и аккуратно поднес ладонь к лицу Шэнь Цинцю в попытке осторожно погладить его щеку, то уловил легкое дуновение теплого воздуха. Его дыхание. Цинцю стало лучше, и Лю Цингэ был очень этому рад. Теперь, он, наверное, может отдохнуть? Прошло пять дней с того момента, как у его шисюна случилось первое искажение ци, и с тех пор он не смыкал глаз ни на минуту, непрестанно дежуря у постели из-за боязни, что в его отсутствие состояние Цинцю может ухудшиться. Лю Цингэ может быть и не был профессиональным целителем, но он мог бы оказать первую помощь в отсутствие Му Цинфана и не дать Шэнь Цинцю умереть. Спать хотелось невероятно. Даже с мощным золотым ядром усталость давала о себе знать, тем более что он был ужасно эмоционально измотан. Лю Цингэ сел возле кровати и положил голову на матрас. Так хотя бы можно немного вздремнуть. Он закрыл глаза и провалился в сон. Цингэ не знал, сколько проспал, но разбудил его ударивший в глаза солнечный свет. Он зажмурился, что-то невнятно промычал и с трудом разлепил веки, толком ничего не видя. А? На нем что-то лежит? Лю Цингэ моментально вскочил, роняя на пол одеяло. Яркое утреннее солнце освещало комнату, и Шэнь Цинцю, задумчиво сидевший напротив окна в одних нижних одеждах с гребнем в руках, выглядел в этом ослепительном сиянии, как прекрасное юное божество, почтившее смертный мир своим присутствием. Увидев, что Лю Цингэ поднялся, он радостно улыбнулся. — Шиди! Наконец-то ты проснулся! Ты так крепко спал, что я уж было перепугался, не случилось ли с тобой чего. Лю Цингэ немного недоуменно моргнул. Ему точно это все не снится? Человек, который три дня пролежал без сознания, в состоянии на грани жизни и смерти, очнулся и теперь интересуется самочувствием Цингэ, как будто с ним самим вообще ничего не случилось. Это даже слишком. Лю Цингэ подошел к Шэнь Цинцю, взял его за запястье, опустился рядом на кушетку и осторожно направил свою ци в его меридианы. Тот удивленно посмотрел на него. — Этот шисюн не думал, что шиди владеет приемами Цяньцао. — На миссиях всякое случается. Пришлось научиться оказывать первую помощь, — несколько рассеянно ответил Цингэ. Сейчас все его внимание было сосредоточено на меридианах Цинцю. Ци текла уже гораздо ровнее, чем вчера, но в ее течении все еще чувствовались некоторые шероховатости. — Со мной все в порядке, шиди, — несколько смущенно произнес Шэнь Цинцю. На его все еще бледных щеках появился легкий персиковый румянец. Лю Цингэ подумал, что смущение ему очень идет. Может быть, он хотел бы смутить Цинцю чуть больше, чтобы увидеть, как румянец на этих белых щеках расцветает двумя алыми пионами. Но вслух он сказал совсем иное. — Шисюн три дня находился без сознания в тяжелом состоянии. Как он может утверждать, что все в порядке? На лице Шэнь Цинцю застыло испуганно-удивленное выражение. — Я не знал… Этот шисюн очень сожалеет, что заставил шиди так беспокоиться. Но сейчас все хорошо, правда! У меня даже ничего не болит! Лю Цингэ закончил с проверкой, отпустил его руку и поднялся с кушетки. — В таких вопросах нельзя судить наверняка. Этот шиди позовет Му Цинфана, пусть он оценит состояние шисюна. Шэнь Цинцю внезапно резко схватил его за рукав. — Подожди… Шиди все это время был здесь? Лю Цингэ кивнул. — И… шиди не спал все это время? Он кивнул еще раз. То, что произошло дальше, поразило его до глубины души. Изумрудно-зеленые глаза Шэнь Цинцю, обрамленные длинными темными ресницами, распахнулись, изящные тонкие брови взлетели вверх в немом изумлении, зрачки слегка расширились, а по щеке скатилась прозрачная слеза. Он прикусил нижнюю губу, явно пытаясь остановить непрошенные слезы, а потом сказал только три слова: — Спасибо. И… прости. Цингэ был ошеломлен всем произошедшим. Как будто чужие слезы поведали ему больше, чем все сказанное за все время их знакомства. Как будто эти извинения — извинения за то, что он стал причиной для беспокойства Цингэ — открыли богу войны какую-то новую, доселе неизвестную ему сторону души Шэнь Цинцю. Почему все эти годы Лю Цингэ не замечал, как этот человек на самом деле одинок? Почему не обращал внимания, что Цинцю выполняет огромное количество работы, обеспечивающей политическую стабильность ордена, и при этом не имеет возможности разделить с кем-то груз этой ответственности? Почему не замечал, что за внешним фасадом эмоций, будь то гнев или, наоборот, радостная улыбка, скрывалось израненное сердце, лишенное чужого тепла, которое и побуждало его искать утешения в объятьях дев из зеленого терема? Наверное, он должен что-то сказать, найти слова поддержки или утешения, но он, как истинное дитя Байчжань, никогда не был силен в том, чтобы выражать свои чувства словами. Лю Цингэ хотел бы сказать, что Шэнь Цинцю не обязан извиняться; что быть рядом с ним, разделять с ним тяготы и болезни, заботиться о нем — это благословение, а не наказание; что он никогда не был так счастлив, как в тот момент, когда Цинцю, окруженный ореолом солнечных лучей, улыбнулся в первый раз за те три дня, что прошли со второго искажения ци, улыбнулся ему и только ему, но все слова казались какими-то слишком тесными, слишком неподходящими, слишком тусклыми для описания того, что он чувствовал, так что он просто опустился на кушетку рядом с Цинцю, обнял того обеими руками и поцеловал. Это был очень невинный поцелуй, просто легкое соприкосновение губ и ничего более. И возможно, это был не самый правильный поступок со стороны Лю Цингэ, возможно, было эгоистично пытаться взять то, что ему не вручили добровольно, но в этот момент это все не имело значения. Он просто не знал, как еще выразить те чувства, что переполняли его грудь. На лице Шэнь Цинцю застыло очень сложное выражение: одновременно радостное, удивленное и испуганное, словно он не верил, что все это происходит на самом деле. В этот момент словно что-то сломалось внутри этого хрупкого человека, и все слезы, которые он пытался остановить, хлынули наружу. Цинцю плакал тихо, почти беззвучно, изо всех сил стараясь сдержать рвущиеся из груди всхлипы. Так больно было видеть его таким уязвимым. Таким раненым. Лю Цингэ все еще не знал, что сказать, да даже если бы и знал, вряд ли сумел правильно выразить свои мысли: красноречие никогда не было его сильной стороной. Поэтому он просто притянул Цинцю ближе к себе, и тот, не переставая тихо плакать, уткнулся лицом в его плечо. Может быть, Лю Цингэ и не умел говорить красиво, не умел подбирать нужные слова, но у него всегда хорошо получалось слушать. Он пробудет здесь столько, сколько потребуется Цинцю, чтобы успокоиться. Он подождет момента, когда тот будет готов рассказать о том, что терзает его душу. Он просто хочет быть его тихой гаванью. Кем-то, к кому Цинцю придет, когда сердечные демоны снова начнут одолевать его. Кем-то важным и близким. Лю Цингэ не ожидает ничего от Шэнь Цинцю. Ему не обязательно, чтобы его любили в ответ. Если у него будет возможность оставаться рядом со своим возлюбленным — ему будет более чем достаточно. Вскоре всхлипы стихли, и Лю Цингэ, разжав объятия, с некоторым удивлением обнаружил, что шисюн уснул, вцепившись пальцами в его одежду. Цингэ неожиданно для себя улыбнулся. Цинцю был таким милым, когда вот так вот спал на его груди, и таким похожим на большого кота, что Цингэ не удержался, погладил его по распущенным волосам и снова обнял, не давая своему спящему шисюну упасть. Он не знал, сколько времени прошло с момента, как Шэнь Цинцю уснул, но солнце встало уже достаточно высоко и теперь нещадно палило их спины. Возможно, ему стоило перенести Цинцю на кровать. Лю Цингэ осторожно обхватил спящего шисюна за плечи одной рукой, а второй подхватил под колени, поднялся с кушетки и уже собрался перенести его на кровать, как вдруг в дверь постучали, и, не дождавшись ответа, в комнату вошел кудрявый юноша с коробом с едой в руках. Тот самый назойливый и пассивно-агрессивный ученик Шэнь Цинцю. Поскольку кушетка, на которой они только что сидели, располагалась как раз напротив двери, то первое, что увидел парнишка при входе в комнату, — бога войны, бережно держащего на руках его обожаемого учителя, словно свою возлюбленную. Лицо юноши сначала побледнело, потом позеленело и, наконец, покраснело так, что стало похоже на гигантский плод алого закатного персика. Подросток поставил короб на стоявший напротив кровати стол и опрометью выбежал из комнаты прежде чем Лю Цингэ успел что-либо предпринять. Он какое-то время тупо таращился на дверь, пытаясь осознать, что только что произошло, а потом в его груди всколыхнулось какое-то странное, темное, собственническое чувство, на которое он, по большому счету, не имел никакого права. Почему-то это было очень приятно. Приятно было видеть шок на лице этого липучего влюбленного мальчишки, который каким-то образом умудрялся сочетать вежливость в отношении старших с полными негодования взглядами в отношении всех, кто обращался к его шицзуню как-то иначе, кроме как в нейтрально-вежливом тоне. Приятно было осознавать, что в системе ценностей Шэнь Цинцю Лю Цингэ оказался выше этого мелкого засранца. Он опустился на постель и попытался уложить на нее Шэнь Цинцю, но тот категорически отказывался отпускать его одежду и что-то слабо промычал сквозь сон. Цингэ улыбнулся и лег на кровать рядом с ним. Если Цинцю не хочет его отпускать, то он пробудет здесь так долго, как тот захочет. Он осторожно приобнял спящего рядом с ним человека, прикрыл глаза, прислушиваясь к его мерному дыханию, и не заметил, как сам провалился в сон.