Глава II. Семейные узы

Вот потому-то, если мы внимаем

Иль видим то, что душу нам пленит,

Бегут часы, а мы не замечаем.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Чистилище, песнь IV

      — На этот раз ты меня не догонишь!       Пронзительный весёлый крик маленькой сестры врезался в уши Ишарет вместе с бьющим ей в лицо тёплым ветром, но тут же бесследно улетучился, проскочив мимо, и осталось только безутешное эхо заливистого детского смеха, который девушка поневоле подхватывала, наслаждаясь окрыляющей её свободой. Хотя ничем не примечательное платье светлых оттенков волочилось длинным подолом по земле, пока она стремглав бежала по просторной садовой поляне, она подбирала юбку как можно выше, чтобы не запутаться в ткани, и как ни в чём не бывало продолжала нестись вперёд с приличной скоростью, напрочь игнорируя вполне высокую вероятность упасть. Казалось, каждое порывистое движение тело молодой госпожи совершало само собой, следуя каким-то глубинным инстинктам, так что она даже не задумывалась о том, какие мгновения последуют после: она просто парила в настоящем, упиваясь своим диким восторгом, и снова ощущала себя беззаботным ребёнком, готовым хоть целый день посвятить проказам и играм. Пусть по возрасту она уже считалась статной девушкой, претендующей на скорое замужество, это ничуть не мешало Ишарет, как раньше, уделять внимание своим младшим брату и сестре и с неподдельным удовольствием разделять их безобидные шалости. Отрезав себя от внешнего мира, она сосредоточилась лишь на своей погоне: бегущая впереди неё Хуриджихан, конечно, славилась своей непревзойдённой быстротой, однако Ишарет, в силу более высокого роста и длинных ног, всё равно неумолимо нагоняла её и стремительно сокращала последнее разделяющее их расстояние, готовясь к решающему рывку. До края поляны было ещё далеко, поэтому Ишарет и не думала сбавлять набранный темп: ветер свистел у неё в ушах, скользил по раскрытым губам, проникая в рот и горло, так что она взахлёб заглатывала его вместе с разгорячённым воздухом, чтобы насытить уставшие от долгой беготни лёгкие спасительным кислородом, разогнавшееся сердце упруго колотилось о грудную клетку, и его неуёмная дробь будто раздавалась в каждой клеточке приведённого в тонус тела. Секунды мелькали одна за другой, и каждый раз, когда увлечённой преследованием молодой госпоже чудилось, что её силы уже на исходе и скоро она свалится как подкошенная прямо в траву, она находила в себе всё то же неутолимое желание продолжать бежать, снова и снова убеждая себя, что способна на большее. Ещё шаг — и вот уже лёгкая кофточка Хуриджихан, наброшенная поверх платья, замелькала перед плывущим взглядом Ишарет, а её рука потянулась к ней, намереваясь схватиться за пёструю ткань.       — Попалась!       Пальцы сомкнулись на одежде девочки у неё на плече, и застигнутая врасплох Хуриджихан только успела непонимающе обернуться и с притворным испугом вскрикнуть при виде нагнавшей её старшей сестры. Однако вошедшие в настоящий раж госпожи не сумели вовремя остановиться: ноги их начали заплетаться, и вскоре обе они с оглушительным криком опрокинулись на землю, не переставая при этом от души хохотать. Бегущая позади Хуриджихан Ишарет упала на неё сверху, но поспешно откатилась в сторону, выпустив из пальцев её одежду, однако девочка даже не застонала, словно и вовсе не почувствовала никакой боли. Её распирал неугомонный смех, и Ишарет, тоже ничуть не пострадавшая при этом наверняка забавном падении, продолжала до умопомрачения смеяться в унисон с ней, развалившись на траве в небрежной позе и слушая только своё прерывистое дыхание. Все окрестные звуки, включая её собственный хохот, заглушал гулкий стук крови в ушах, вторящий бешеной скачке её ошалевшего сердца, перед глазами всё расплывалось, превращаясь в беспорядочную зелёную массу, которая когда-то была деревьями и кустами, но именно в момент такого до дрожи приятного измождения молодая госпожа ощущала себя невероятно счастливой.       — Неееет, меня схватили! — давясь хлюпающим смехом, завопила пойманная Хуриджихан, по-прежнему валяясь в траве рядом со старшей сестрой. — Осман, помоги мне!       Приподнявшись с земли, немного пришедшая в себя Ишарет поискала глазами своего младшего брата, близнеца Хуриджихан, который не всегда участвовал в их сумасшедших забавах и предпочитал более спокойные игры. Но на этот раз он присоединился к догонялкам, к великой радости своей близняшки, и, в отличие от Хуриджихан, которую Ишарет заведомо выбрала своей жертвой, когда приняла на себя роль преследователя, он чувствовал себя более чем прекрасно и просто прохлаждался в сторонке, с увлечением наблюдая за развернувшейся перед ним сценой. Как только раздался призывный клич сестры, беспечно отдыхающий на краю сада Осман в нетерпении подбежал к устроившимся на земле госпожам и, склонившись над поверженной Хуриджихан, с озорными искорками в глазах засмеялся ей в лицо.       — А я говорил, что Ишарет всё равно догонит тебя! — безобидно поддразнил девочку Осман, чем заработал от неё выразительный взгляд, явно не сулящий ему ничего хорошего.       — Подумаешь! — с притворным раздражением фыркнула Хуриджихан и резко села, с демонстративной надменностью отвернувшись от брата и по-деловому сложив руки на груди. — Кое-кто вообще в этом не участвовал!       — Хуриджихан, ты не ударилась? — озабоченно осведомилась Ишарет, когда приступ её безудержного смеха стих, а дыхание почти полностью восстановилось и она смогла сесть рядом с младшей сестрой.       — Я в порядке! — вернув себе прежний озорной голосок, заверила девушку маленькая госпожа и, словно в доказательство своих слов, без всякой посторонней помощи поднялась с земли, задумчиво оглядев потаённо огорчённым взглядом своё испачканное и примятое платье. — Правда, наша одежда теперь стала грязной. Надеюсь, мама нас не убьёт.       — Не волнуйся, папа знает, как заставить её подобреть, — отмахнулся Осман, шутливо толкнув сестру локтём в бок, и затем внезапно сорвался с места, с удивительной проворностью бросившись по направлению ко дворцу. — Давайте лучше наперегонки до дома! Кто последний, тот не ест сладкое за ужином!       — Эй, так нечестно! — возмущённо закричала ему вслед Хуриджихан и с прежним запалом помчалась следом за братом, точно не она только что на пределе своих сил удирала от старшей сестры.       «Видимо, сегодня за ужином без сладкого останусь я», — иронично усмехнулась про себя Ишарет, провожая убегающих прочь Хуриджихан и Османа ласковым взглядом, и неторопливо поднялась на ноги, принявшись тщательно отряхивать своё платье от приставших к подолу травинок. Заветный вечер всё близился, дразня её трепетным предвкушением чего-то особенного, а ей ещё придётся приводить себя в порядок и наряжаться, чтобы выглядеть достойно в глазах самого повелителя, его фавориток и шехзаде. Хатидже точно настоит на том, чтобы её дочь предстала перед гостями в самом своём лучшем облачении, и Ишарет, несмотря на искреннее непонимание того, почему для неё это так важно, не собиралась противиться её воле. Достаточно одного лишь полного неподдельного любования взгляда отца, брошенного на неё со стороны и словно бы незаметно для посторонних глаз, чтобы она ни на миг не пожалела о том, что надела очередное роскошное платье.

***

      К назначенному часу дворец Великого визиря уже был готов к приёму высокопоставленных гостей, которые не заставили себя долго ждать. Не успела с нетерпением ожидающая их приезда Ишарет извести себя по-детски неуравновешенным предвкушением, как хлопотливая Нигяр калфа, принимающая далеко не последнее участие в подготовке к ужину, сообщила Ибрагиму о том, что султан и его семья прибыли. Хозяин дворца, облачённый в роскошный парадный кафтан, вместе со своей супругой, также блистающей ослепительной красотой, незамедлительно направился к входной двери, чтобы лично встретить у порога дворцовых особ, а Ишарет, тонко ощущающая необходимость соблюдать некую субординацию, осталась в зале вместе с Хуриджихан и Османом. Брат и сестра даже в преддверии столь ответственного момента, как встреча самого повелителя, умудрялись задевать друг друга и шалить, так что Ишарет, как старшей среди них троих, пришлось строго осадить их, когда они принялись носиться вокруг накрытого стола, норовя сбить с ног взволнованных служанок, торопящихся донести последние блюда. К счастью, праздничные одежды близнецов не пострадали при их неуместной игре, и молодой госпоже удалось утихомирить их как раз к тому моменту, когда тяжёлые двери, ведущие в главный зал, снова распахнулись, впуская внутрь вернувшихся родителей и новоприбывших гостей.       Первым к столу прошёл падишах, изумительный кафтан которого, сшитый из дорогой лазурной ткани и отделанный позолоченной вышивкой, поразил воображение Ишарет ещё сильнее, чем изящные наряды её отца. Заметив выстроившихся перед ним детей, синхронно поприветствоваших его аккуратными поклонами, Сулейман тепло улыбнулся и приблизился к Ишарет, которая уже выпрямилась, поднимая на султана мягкий взгляд, приправленный тихой радостью. В глубине небесно-голубых глаз повелителя сверкала щемящая нежность, неизменно внушающая девушке ответную симпатию к могучему властелину Османской империи.       — Ишарет, — ласково пророкотал Сулейман, разводя руки в стороны в приветственном жесте, и пригрел широкими ладонями хрупкие плечи племянницы, неторопливо окинув её восхищённым взглядом. — Какая же ты красавица, прям как твоя мама. Совсем взрослая стала.       — Я очень рада видеть Вас, повелитель, — искренне отозвалась Ишарет, смущённо потупив глаза. — Добро пожаловать.       Признательно кивнув ей, Сулейман вскоре отошёл от неё, чтобы поздороваться с Хуриджихан и Османом, а к Ишарет в это время приблизился ещё один гость, не менее почётный и статный, чем сам султан. Разумеется, при одном лишь взгляде на пышные рыжие волосы, свободно разбросанные по плечам, на крепкие, горделиво расправленные плечи и властно приподнятую голову девушка узнала законную супругу повелителя, его единственную и неповторимую возлюбленную, что отличалась умопомрачающей красотой. Искусно сшитое платье нежного зелёного оттенка идеально сочеталось с её пронзительными голубыми глазами, которые сейчас смотрели миролюбиво и очень доброжелательно, а на тонких губах, подкрашенных сурьмой, застыла широкая дружелюбная улыбка, которую Ишарет просто не могла оставить без внимания. С рыжеволосой госпожой, несмотря на все витающие вокруг неё враждебные слухи, дочь Великого визиря общалась очень близко и нередко в разговорах с ней от души смеялась, приятно поражённая её собственным смехом, звонким и чистым, невероятно заразительным и странно успокаивающим.       — Хюррем Султан, — Ишарет присела перед Хасеки в почтительном поклоне и затем с готовностью сошлась с ней в тёплых объятиях. Над ухом у неё раздался ласковый смешок. — Какая честь принимать Вас у себя. Вы в добром здравии, Иншалла?       — Всё чудесно, Ишарет, спасибо, — мурлыкающим тоном заверила молодую госпожу Хюррем, спустя мгновение отстраняясь от неё, и на девушку повеяло каким-то сладостным ароматом, напомнившим ей цветущие в летнем саду тюльпаны. — Ты сама как? Мы так давно с тобой не беседовали.       — У нас непременно будет возможность поговорить, госпожа, — понимающе кивнула Ишарет, не переставая улыбаться. — У меня накопилось много новостей, о которых мне не терпится Вам рассказать. Кстати, как дела у моих братьев, Мехмеда и Селима?       — Можешь спросить у них сама, — лукаво подмигнув девушке, усмехнулась Хюррем и коротко кивнула себе за спину, где Ишарет в самом деле увидела двух шехзаде, которые в это время увлечённо беседовали с Османом и Хуриджихан. — Они приехали со мной. И Михримах, к слову, тоже.       При упоминании имени подруги Ишарет так и засияла от восторга, и Хюррем, явно удовлетворённая кратким общением с молодой госпожой, неторопливо отошла в сторону, к Сулейману, ни на миг не изменяя своей самоуверенной походке и гордой осанке. Ненадолго залюбовавшись статным обликом рыжеволосой Хасеки, девушка отвлеклась только тогда, когда перед ней возникла единственная дочь падишаха, его драгоценное сокровище, жемчужина Османской империи, с которой по красоте и величию не могла сравниться ни одна из самых видных дам Стамбула. При виде Михримах, одетой, как всегда, привлекательно и броско, с милым лицом и густой гривой каштановых волос, заплетённых в какую-то сложную причёску, Ишарет не сдержала радостную улыбку, и уже в следующее мгновение лучшие подруги крепко обнимались, тихо хихикая. Первой от молодой госпожи отпрянула Михримах, с безудержным восторгом заглядывая ей в глаза своим голубым взглядом.       — Ишарет, как я рада тебя видеть! — запальчиво воскликнула она, бережно придержав девушку за плечи женственными ладонями.       — Привет, Михримах, — тепло поздоровалась Ишарет и немного опешила, почувствовав, как дочь султана бесцеремонно тянет её за собой в сторону стола, за который уже рассаживались другие гости. — Эй, ты чего?       — Пойдём быстрее, пока не заняли все лучшие места, — заговорщическим шёпотом отозвалась Михримах, подхватив Ишарет под локоть, и тут же недовольно добавила: — Я не хочу опять сидеть с Махидевран Султан.       Снисходительно покачав головой, Ишарет не смогла удержаться от тихого смешка, но всё же послушно последовала за Михримах, на ходу обшаривая глазами собравшихся за столом и ища тех, с кем ещё не успела перекинуться парой добрых слов. Та самая Махидевран Султан, которую дочь повелителя на дух не переносила, занимала место в дальнем конце стола, около Хатидже, и тоже пыталась выглядеть приветливой и расслабленной, хотя её угловатое лицо с острыми скулами и большими голубыми глазами то и дело мрачнело от какого-то подспудного раздражения. Конечно, она была по-своему красива и обладала собственным неповторимым шармом, некой суровой сдержанностью и холодной властностью, но Ишарет, при всех очевидных достоинствах этой госпожи, считала её обворожительность весьма посредственной, особенно по сравнению с сияющим образом Хюррем Султан и яркой, выдающейся привлекательностью Михримах. Подле своей матери неизменно восседал её единственный сын и по совместительству старший наследник, шехзаде Мустафа, с которым Ишарет пока тоже не имела чести поговорить. Перехватив её взгляд, крепко слаженный юноша с приятным точёным лицом и короткой бородкой приветливо кивнул ей, выразительно сверкнув мудрыми карими глазами, и Ишарет, поспешно подавив непрошенный прилив смущения оттого, что ей оказали такое внимание, робко ответила ему едва заметным кивком, приблизившись к свободному за столом месту. Она не сразу осознала, что, помимо Михримах, с ней соседствовала ещё одна приехавшая из Топкапы госпожа, которой ныне была присвоена вся власть в гареме падишаха и к которой все без исключения, даже Хюррем и Махидевран, обязаны были проявлять должное почтение. Повернув голову, Ишарет наткнулась взглядом на сидевшую рядом с ней Валиде Султан, мать повелителя и старшую среди госпожей, и они обменялись нежными улыбками, когда узнали друг друга. В обтягивающем сиреневом платье, с высокой алмазной диадемой на голове, в изысканных украшениях, Айше Хафса, бесспорно, была безупречна, так что у Ишарет даже дыхание перехватило: даже в столь почётном возрасте, в каком уже находилась глава султанского гарема, ей удавалось оставаться столь же изящной и прекрасной, как и в далёкой юности, когда она, несомненно, считалась первой из красавиц. Её лоснящиеся тёмные волосы собрались в высокую причёску, благодаря чему беспрепятственно открывался вид на длинную грациозную шею, худую, но при этом гордо расправленную грудь обнажало умеренное декольте, глубокие, чуть блеклые карие глаза, даже светящиеся теплотой и любовью, смотрели с долей властности и с непоколебимой уверенностью. Пожалуй, именно такой госпожой Ишарет хотела бы стать — независимой, решительной, авторитетной и вместе с тем справедливой, мудрой и сострадательной.       — Ишарет, милая, здравствуй, — пророкотала Валиде своим утробным, чуть хриплым голосом и опустила руку на стол раскрытой ладонью вверх. — Как поживаешь, красавица моя?       — Молюсь о Вашем здоровье, Валиде Султан, — не задумываясь выдала Ишарет заученную для такого случая фразу и с некоторым промедлением вложила свою хрупкую ладонь в ладонь Валиде. Рука матери падишаха оказалась тёплой и мягкой на ощупь, пусть даже суховатой, кожа её была гладкой и блестела, словно намазанная каким-то кремом. На несколько мгновений Ишарет засмотрелась на эту женственную, аккуратную руку, всё ещё способную дарить утешающие материнские ласки. — А Вы как?       — Всё чудесно, милая, — непринуждённо отозвалась Валиде, неприметным движением сжимая в тонких пальцах податливую ладонь внучки. — Я так счастлива видеть за одним столом всю нашу большую семью. Иншалла, беды и горести минуют нас, и мы всегда будем вместе.       — Аминь, — неосознанно сорвалось с губ Ишарет, и она перевела взгляд на собравшихся за столом, словно после слов госпожи ей открылось нечто такое, чего она до тех пор не замечала.       Во главе стола, как и положено, восседал повелитель, осанистый и широкоплечий, в эти мгновения глядевший в сторону Ибрагима и обратившийся к нему с какими-то словами, которых девушка будто и не слышала вовсе. Сам Великий визирь, занимающий почётное место по правое плечо Сулеймана, отвечал ему с безмятежной улыбкой, отвлёкшись от трапезы, а сидящая рядом с ним Хатидже украдкой слушала их разговор, иногда бросая косые взгляды в сторону мужа и застенчиво улыбаясь. Напротив Ибрагима, наравне с ним удостоившись чести сидеть подле султана, находилась Хюррем Султан, напустившая на себя такой же расслабленный вид, но, Ишарет знала, на самом деле, рыжеволосая госпожа всегда начеку и с усиленным вниманием наблюдает за всем, что происходит вокруг. Михримах рядом с матерью беспечно болтала о чём-то с Мустафой, очевидно, забрасывая его какими-то вопросами, а потом в их беззаботную беседу включился и Мехмед, сказавший им нечто такое, от чего оба едва не засмеялись в голос, но вовремя осадили себя, вспомнив, что ужинают за одним столом с падишахом. Расположившийся подле Мехмеда Селим вовсю уплетал то, что развалилось внушающей горой на его тарелке, и ему пока что было явно не до светских обсуждений, хотя неугомонные Хуриджихан и Осман, соседствующие с ним, то и дело перебрасывались какими-то фразами и, в отличие от младшего шехзаде, ещё так и не притронулись к своим порциям. Только Махидевран не участвовала во всеобщем оживлении, отрешённо уставившись в свою тарелку и заторможенно отправляя в рот маленькие ложки прожаренного плова, но затем к ней с мягкой улыбкой обратилась Хатидже, подавшись в её сторону, и бывшая фаворитка султана с готовностью подхватила её инициативу завести диалог. Действительно, в зале царила атмосфера семейного уюта и неиссякаемого тепла, одна тема за столом перетекала в другую, так что стиралось всякое впечатление того, будто хоть кто-то из сидящих под сводами этого дворца мог люто ненавидеть другого. Испустив долгий вздох, Ишарет понимающе покосилась на притихшую Валиде и бережно сжала её расслабленную ладонь в ответ, никак не желая разрывать это согревающее рукопожатие.       «О Аллах, сбереги всех моих родных. Даруй им долгую жизнь, не обдели своей милостью ни их, ни меня. Пусть мы всегда будем вместе. Пусть эта связь год от года будет только крепчать и никогда не разорвётся».

***

      Мягкие сумерки бесшумно спустились на прогретую за летний день землю вслед за догорающим где-то за деревьями закатом, молчаливо скрадывая последние томные проблески солнечного света, и постепенно лиловые тени становились длиннее и насыщеннее, наливаясь вечерней синевой. Редкие верхушки парковых деревьев лишь чуть золотил прощальный луч заходящего небесного светила, а на земле уже и вовсе не осталось ни единой полоски света: повсюду медленно разливалась голубоватая тьма. Жаркий ветер, не дающий измученным невыносимым зноем существам ни капли желанной прохлады, наконец сменился освежающим дуновением, так что каждый новый вздох теперь приносил облегчение и наслаждение. В очередной раз до предела наполнив лёгкие терпким ублажающим воздухом, Ишарет неторопливо прошла тихой поступью мимо очередной пахучей клумбы в маленьком придворцовом саду, по привычке скосив глаза на пёстрые цветы, и затем украдкой бросила беглый взгляд в другую сторону, чтобы убедиться, что её спутник от неё отстал. Длинный подол роскошного платья с вкрадчивым шуршанием стелился за девушкой по мелкому гравию, которым была усыпана аллея парка, вторя её прогулочной походке, но к этому шороху примешивался похожий звук посторонних шагов, что следовали по тропинке вровень с её поступью, без труда подстраиваясь под выбранный темп. С детства зная этот сад вдоль и поперёк и не единожды пересекая все пролегающие в нём аллеи, Ишарет не особо задумывалась над тем, куда держат путь она и её ненапряжно безмолвствующий сопровождающий, и просто вкушала все прелести этой беззаботной прогулки, покорно отдаваясь на волю собственным бессвязным фантазиям, порождающим внутри неё только самые светлые чувства.       — Мне всегда нравилось гулять по вашему саду, — будто прочитав её сокровенные мысли, заметил подле молодой госпожи расслабленный голос шехзаде Мустафы. — Здесь очень красиво.       Замедлившись около очередного поворота, Ишарет обернулась, чтобы посмотреть на старшего наследника, и наградила своего брата ласковой улыбкой, отражение которой и так видела на его тонких губах. Встретившись с её открытым взглядом, Мустафа со всей присущей ему теплотой воззрился ей в глаза и ненадолго задержался возле клумбы, украшенной высокими шипастыми розами самых разных цветов, от пурпурных до ослепительно-белых. Дабы проявить должное уважение к гостю, превосходящему, к тому же, её по статусу, Ишарет вежливо осталась стоять в стороне и принялась терпеливо ждать, когда шехзаде соизволит догнать её, а тот, явно никуда не торопясь, плавно склонился своим поджарым станом к цветам и окунул нос в желтоватые лепестки одной розы, самозабвенно прикрыв веки при насыщении её сладковатым ароматом. Этот головокружительный запах доносился до Ишарет даже с такого расстояния и неизменно нравился ей, хотя и не являлся её самым любимым, так что она ничуть не удивилась, когда распознала на разомлевшем лице вернувшегося к ней Мустафы блаженную улыбку.       — С великолепием вашего сада в Топкапы наш скромный парк никогда не сравнится, — негромко вздохнула девушка, чуть отступая в сторону и позволяя шехзаде пройти вперёд, и дальше они снова пошли бок о бок, сохраняя неспешный темп синхронных шагов. — В нём нет ничего особенного, но мне нравится. Помню, что в детстве это было моё любимое место для игр.       — Я тоже до сих пор помню красоту сада в Манисе, — поделился Мустафа, понимающе покосившись на молодую госпожу, и затем устремил куда-то вдаль приправленный задумчивостью взгляд, чуть сощурившись. — Интересно, что изменилось за эти годы? Когда поеду с санджак, непременно прогуляюсь снова по этому саду.       — Значит, тебя всё же назначили в Манису? — воодушевилась Ишарет, с нескрываемым восторгом посмотрев на брата.       — Повелитель уже принял решение, — утвердительно кивнул старший шехзаде и сам не сдержал счастливую улыбку. — Я тоже очень рад, что поеду именно туда. Ведь это санджак наследника, как-никак. Управлять им — непростая и ответственная задача, которая не каждому по силам.       — Я уверена, ты справишься, Мустафа, — убеждённо заявила Ишарет, с долей неосознанного восхищения заострив внимание на гордом орлином профиле наследника. — Ты достоин этой чести, как никто другой, даже не сомневайся.       За поворотом им открылась просторная поляна, усеянная коротко подстриженной травой, и тут же перед ними предстали кирпичные своды дворца: обойдя весь парк по кругу, они вернулись к тому месту, откуда начали свою прогулку. Бегло скользнув глазами по знакомым крепким стенам, окутанным прозрачным сумраком, Ишарет зацепила безмятежным взглядом одинокую деревянную беседку, расположенную рядом с дворцом, узкую, неприметную дорожку, ведущую к ней сквозь кусты молодых роз, и, наконец, остановилась на белокаменных изваяниях, что величественно возвышались посреди пустынной поляны, расположившись на ней полукругом. Давно привыкшая к этим причудливым украшениям, девушка знала наизусть имя каждой статуи и нисколько не страшилась их, как прочие, кто когда-либо посещал дворец её отца: напротив, они всегда казались ей особенными, подчёркивающими неповторимую индивидуальность Великого визиря, который, назло всем своим недругам и жалким сплетникам, не боялся быть собой и открыто демонстрировать свои интересы. Пусть подобное не поощрялось к исламе, Ишарет не видела в этом ничего зазорного и уж точно не считала, будто её отец каждую ночь втайне ото всех молится этим статуям, словно своим идолам, предавая истинную веру в Аллаха. Для неё они были не более чем экзотическим декором, придающим необычность их прелестному саду, и на мнение тех, кто любил распускать за спиной Ибрагима нелицеприятные слухи, не обращала никакого внимания.       Сойдя с тропинки, Ишарет первой направилась к статуям, бесшумно ступая по мягкой траве, и уже ничуть не заботилась о том, последовал ли за ней Мустафа или же предпочёл вернуться во дворец от греха подальше. Однако, услышав позади себя столь же взвешенные шаги, она мимолётно улыбнулась: спустя несколько мгновений шехзаде всё-таки пошёл за ней, и вскоре вдвоём они приблизились к мраморным скульптурам, что горделиво окружили их со всех сторон наподобие ревностных стражей, готовых прогнать прочь незваных гостей. Двигаясь слева направо, Ишарет с особым вниманием изучала вдумчивым взглядом неподвижных гигантов, хотя в мельчайших подробностях помнила образ каждого из них, разве только уступая в этом отцу: грациозный Аполлон, отличающийся подтянутостью обнажённого каменного стана; его сестра, красавица Артемида, застывшая в изящной позе, вот-вот готовая вынуть стрелу из колчана у неё за спиной; силач и храбрец Геракл, самый известный из греческих героев, демонстрирующий рельефный каркас мощных мышц, с суровым лицом, будто бы выражающим вечную сосредоточенность. Их белые глаза казались абсолютно пустыми, но ровно до тех пор, пока шальное воображение не начинало поневоле оживлять их, предписывать им какие-то взгляды и эмоции, ровно до тех пор, пока заворожённо любующаяся ими Ишарет не всматривалась более пристально в их неподвижные лица, при первом впечатлении совершенно одинаковые и бездушные. В этом, пожалуй, и крылась единственная опасность этих странных статуй: они затягивали в плен несбыточных фантазий, побуждали неискушённое сознание покинуть пресную реальность и ступить за грань вековых мифов, в которые некогда люди действительно верили. Каждая из них стремилась поведать собственную историю, полную загадок и волшебства, и как часто Ишарет чудилось, будто в это самое мгновение они вдруг оживут и в упор заглянут прямо ей в душу вполне человеческими глазами, но глазами, принадлежащими высшим божествам.       — Геракл, Артемида и Аполлон, — тихо прошелестела молодая госпожа, с подступающим трепетом чувствуя, что снова позволяет этим изваяниям очаровывать себя, и только потом сообразила, что произнесла их имена вслух.       — Ибрагим паша очень любит эти статуи, — непринуждённо заметил Мустафа, внешне сохраняя неподкупное спокойствие, так что Ишарет даже подивилась его хладнокровию вблизи таких произведений искусства. — Должно быть, они напоминают ему о доме. Согласись, в них есть что-то пугающее.       — Скорее, цепляющее, — в тон ему возразила Ишарет, снисходительно хмыкнув. — Это же просто статуи. Не понимаю, почему люди считают их чем-то непристойным.       — Люди любят придумывать то, чего нет, — чуть улыбнулся Мустафа, переводя на девушку выразительно мерцающий взгляд окутанных сумрачными тенями глаз. — И боятся того, чего не понимают. Но твой отец не из таких, Ишарет.       Прежде чем озадаченная госпожа успела задать брату наводящий вопрос, тот уже сошёл с места и всё в той же невозмутимой манере направился прочь с поляны ко дворцу, по привычке держа руки за ровной спиной. Долго Ишарет провожала его застывшим взором, всё пытаясь поймать ускользающую нить повисшей между ними нетронутой темы, но все нужные мысли предательски таяли у неё в голове ещё до того, как превращались во что-то весомое, а в окружении безмолвно и пристально наблюдающих за ней статуй ей и вовсе становилось тяжело по-настоящему сосредоточиться. В конце концов она раздражённо встряхнулась, прогоняя непрошеное наваждение, и решительно зашагала в сторону дворца по следам уже исчезнувшего из виду Мустафы, весьма вовремя вспомнив о том, что внутри всё ещё находятся гости, требующие к себе заслуженного внимания. Перед тем как отворить дверь и переступить порог, Ишарет в последний раз обернулась: мраморные статуи всё так же стояли на поляне, устремив в какую-то неведомую даль свои безжизненные взгляды, и поднявшийся ветер всё так же неразборчиво шелестел в кронах потемневших деревьев, но то был всего лишь ветер, а не чей-то потусторонний шёпот, будто пытающийся ей что-то сказать.