Глава V. Не оглядываясь

Из всех глупцов стоит тот ниже всех,

Кто там и здесь иль отрицает смело,

Иль утверждает вовсе без помех.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Рай, песнь XIII

      Вековые деревья вкрадчиво шелестели над головой зелёным покровом, почти полностью скрывая унылое серое небо, что тяжело нависало над лесом в преддверии дождя. С самого утра солнце скрылось с глаз, так что ни единого яркого блика не скользнуло по тёмным кустам и поросшей травой тропинке. Вокруг было настораживающе тихо, лишь далёкая птичья перекличка да равномерный стук деревянных колёс по земляной дороге нарушали устоявшееся безмолвие. Усыпляющий топот запряжённых в повозку лошадей то ускорялся, то замедлялся, когда вьющаяся сквозь пустынную рощу тропа вдруг становилась неровной, но бесконечная качка в экипаже, порой чересчур сильная, препятствовала желанию поддаться невольной усталости. Одинаковый буро-зелёный пейзаж мелькал за решётчатым окном неразборчивой мешаниной красок, смотреть было особо не на что, поэтому хотелось просто закрыть глаза и послушать умиротворяющие звуки умеренной езды. Однако Селин, несмотря на нахлынувшую на неё предательскую слабость, оставалась в приподнятом расположении духа и не могла позволить себе заснуть. Охватившее её волнительное предвкушение оказалось сильнее прочих непримиримых чувств, среди которых давали о себе знать щемящая тоска, затаённая боль и глубокое неверие.       Этим днём, незадолго до рассвета, Селин покинула дворец у Ипподрома; началось её долгое и непредсказуемое путешествие на родину, которое ей предстояло преодолеть в одиночку. Ишарет любезно предоставила в её полное распоряжение экипаж с кучером и охрану, хотя девушка и уверяла подругу, что это лишнее, а также снабдила её щедрым запасом золотых монет, чтобы она смогла без всяких проблем добраться до родных краёв. Вещи уже были упакованы в карету, когда Селин прощалась с госпожой у ворот дворца, поэтому русская девушка точно не знала, сколько именно денег отдала ей Ишарет и не переборщила ли она со своей щедростью. Лишь потом, когда экипаж отъехал от дворца на довольно приличное расстояние, Селин пришло в голову взглянуть на оставленные ей средства, и глаза у неё округлились от изумления, стоило ей увидеть целый небольшой сундук, доверху набитый мешочками с золотом. Этого богатства с лихвой хватило бы не только на то, чтобы доехать до России, но и на покупку достойного жилья и в целом на жизнь в первое время. Нешуточное смятение взыграло в груди Селин при виде такого количества денег, так что в порыве чувств она едва не развернула карету обратно, но, немного успокоившись, нехотя призналась себе, что эти монеты ей безумно нужны. Она возвращалась туда, где её никто не ждал, а значит, чтобы сохранить свою независимость, она должна была иметь средства для самостоятельного распоряжения собственной жизнью.       Экипаж получил приказ доставить её до пристани Стамбула, где поджидал заранее подобранный корабль до Крыма с закреплённым за девушкой местом. Выехали они с большим запасом времени, поскольку судно отплывало только в полдень, поэтому Селин нарочно упросила кучера выбрать более длинную дорогу до городского порта — ту, что вела на Эдирне и огибала подлесок. Кучер и охрана, разумеется, пребывали в полном недоумении от такого решения, однако спорить не посмели, и всю предстоящую дорогу Селин лихорадочно размышляла, каким образом ей осуществить задуманное, чтобы не нарушить данное Идрису аге слово. Проведённое в поездке время тянулось для неё невыносимо медленно, внутренний трепет нарастал с каждой минувшей минутой, так что девушке с некоторым трудом удавалось держать себя в руках и не поторапливать кучера почём зря.       Наконец впереди показалась та самая развилка; Селин увидела её, выглянув из окна кареты. Мгновенно осознав, что лучшего шанса больше не представится, она с бешено колотящимся сердцем несколько раз требовательно стукнула ладонью по корпусу повозки. Сразу же раздался возглас кучера, который одёрнул бегущих рысью лошадей, и экипаж остановился у края дороги. Глубоко вздохнув, Селин выбралась из кареты, ловко спрыгнув на землю, и обернулась на замерших позади повозки стражников, которые с некоторым недоумением наблюдали за ней.       — Мне что-то нехорошо, — бесцветным голосом сообщила она, нисколько не сомневаясь, что её внешний вид вполне оправдывал её маленькую ложь: от волнения руки у неё похолодели, а лицо наверняка подёрнулось бледностью. — Хочу немного пройтись, подышать свежим воздухом. Подождите меня здесь. Я далеко не отойду, обещаю.       Молчаливые стражи коротко переглянулись, точно терялись, как им поступить, но затем один из них твёрдо кивнул. Внутренне переведя дух, Селин развернулась в сторону рощи и обманчиво неспешным шагом двинулась туда, украдкой осматриваясь по сторонам. Предательская мысль о том, что она могла ошибиться с нужным поворотом, не давала ей покоя до тех пор, пока она не наткнулась просиявшим взглядом на толстое дерево с ветхим стволом; одна его нижняя ветка была переломана пополам и безвольно свисала до самой земли. Тут же, у края дороги, сплошной стеной разрослись колючие терновые кусты, позади которых наверняка пряталась какая-то поляна. Эта находка привела Селин в неподдельный восторг, однако она уговорила себя не поддаваться эмоциям и не радоваться раньше времени: кто знает, что могло измениться за последние недели и действительно ли она нашла то, что искала. Вопреки ярому желанию сохранить ясность мыслей, в голове сбивчиво стучало:       «Это оно. То самое место. Я нашла его!»       Бегло оглядевшись и убедившись, что за ней никто из её сопровождающих не следит, Селин почти бегом приблизилась к заветному дереву и обогнула заросли терновника, в исступлении ища взглядом какую-нибудь лазейку. Почти сразу ей удалось обнаружить место, где кусты сходились не полностью, и, бесшумно юркнув в образовавшийся проём, девушка в самом деле очутилась на небольшом свободном участке сплошной травы, окружённом со всех сторон деревьями и терновой стеной. Это место казалось будто отрезанным от всего остального леса: как только Селин ступила на него, все окрестные звуки вокруг неё стихли, остался лишь еле слышный шёпот ветра в дубравах. Несколько мгновений Селин просто стояла, не двигаясь и прислушиваясь к всеобщему затишью, а потом, призвав не помощь всю свою стойкость, неторопливо прошла на поляну, одержимо обшаривая её цепким взглядом.       Не сделав и пары шагов, она резко замерла; в груди что-то безудержно затрепетало, а очередной вздох против воли сорвался с губ как-то слишком громко. То, что она так нетерпеливо искала, находилось прямо перед ней: невысокий холмик засохшей бурой земли, кое-где уже поросший травой, у края которого высилось простое деревянное надгробие — без какой-либо надписи, даже без даты. Невыносимое сожаление затопило собой всё потрясённое существо Селин, и какое-то время она в немом неверии изучала опечаленным взором представшую перед ней могилу, не в силах осознать, что в этой далёкой земле, втайне ото всех, покоится бывший Великий визирь, когда-то значащий так много для своей империи. Негнущиеся ноги едва подчинялись оцепеневшей девушке, но всё же она заставила себя приблизиться к чужому надгробию, пусть её не покидало мерзкое чувство, что она недостойна быть здесь. У самой могилы её сломила тошнотворная слабость, и Селин неаккуратно рухнула на колени у подножия холма, больше не сопротивляясь сжавшему ей сердце горю. Двигаясь, точно во сне, она поднесла дрожащую руку к могиле, и осторожно коснулась её ладонью, словно какого-то священного места.       «Ибрагим паша. Великий визирь Османской империи, казнённый в ночь 15 марта 1536 года. Вы были великим человеком своей эпохи, творящим чужие судьбы, вершившим историю. Но где же теперь Ваше былое величие? Те, кто когда-то называл себя Вашей семьёй, ныне хотят забыть Вас. Вы, сделавший так много для процветания этого государства, обречены вечно покоиться в никому неизвестном месте, без могилы и цветов. Но, как бы Вас ни пытались стереть с лика истории, Вы навсегда оставили в ней свой след, который выдержит годы и века. Вас будут помнить, несмотря ни на что. Как и я, Ибрагим. Я тоже буду тебя помнить.       Ибрагим… Как бы я хотела хоть раз вот так просто произнести твоё имя, сказать его, глядя тебе в глаза. В глаза, которые так часто горели опасным свирепым огнём, но при этом были мудры и проницательны. Как бы я хотела, чтобы ты услышал каждое слово, что отзывается в моих мыслях. Пусть я никогда не скажу тебе об этом, знай, Ибрагим, что в моём сердце навсегда живёт глубокая благодарность к тебе. Ты дал мне новую жизнь, ты показал мне, какой я могу быть, ты стал для меня примером и опорой. Эту благодарность я бережно пронесу сквозь время, как и мою любовь. О да, любовь, Ибрагим. Ты уже никогда не узнаешь об этом, никогда не услышишь, как я говорю это слово, выражающее всё то, что я испытываю к тебе. Судьба всё расставила на свои места. Я убеждена: всё было не напрасно, всё было правильно. Надеюсь, и ты понял это, Ибрагим.       Я ухожу навстречу новой жизни. Ухожу навсегда, хотя сейчас при мысли об этом меня терзает боль. Но это правда, которую я не могу отрицать: я больше не вернусь и больше никогда не приду к тебе. Зато сейчас я здесь. Я слушаю завывание ветра, и мне кажется, что в нём звучит эхо твоего голоса. Здесь и сейчас я с тобой, Ибрагим. Я с тобой…»       Подняв руки на уровень груди и самозабвенно закрыв глаза, Селин принялась молиться, а потом завершила ритуал традиционным жестом, проведя ладонями по лицу. Пальцы скользнули по щекам, успевшим стать влажными от беззвучно пролитых слёз. Вновь Селин зарылась пальцами в рыхлую землю могилы, с силой зажмурилась, чувствуя, как внутри у неё всё сжимается от беспомощного сожаления. Ей хотелось остаться здесь подольше, возобновить мысленный монолог, обращённый к её патрону, но она понимала, что время истекло. Превозмогая саму себя, блуждающая где-то в своих мыслях девушка вскоре кое-как поднялась на затёкшие ноги и повернулась спиной к могиле, наспех вытерев краем дорожной накидки мокрое лицо. Вот сейчас она уйдёт, чтобы больше никогда не увидеть эту могилу, и Ибрагим снова останется здесь совсем один, сиротливо погребённый в этой дикой земле… Но нет, его одиночество продлится недолго. Аккуратно свёрнутый кусок пергамента с точными указаниями в эти мгновения тайно покоился среди страниц старой книги, ожидая заветный момент, когда его обнаружат. Пока обитательница опустевшего дворца не подозревала об этом, однако Селин чувствовала, что роковой миг, когда сокровенный секрет будет раскрыт, обязательно наступит.       Теперь её душа наконец нашла желанное смирение. Она сделала всё, что должна была, и путь её был свободен. Что ожидало её в этом будущем, в родных краях, которые она покинула на добрые несколько лет? Это ей только предстояло выяснить. Неизвестность раскрывала перед нею свои объятия, готовясь принять её, как старую подругу, и страх постепенно сменялся предвкушением скорых перемен.       «Прощай, Ибрагим. Прощай, Ишарет. Я навеки с вами в своих воспоминаниях и молитвах. Вверяю вас Аллаху».

***

      Однообразные дни перетекали в недели, а недели складывались в бесконечный цикл месяцев, незаметно сменяющих друг друга. И вот уже прежде свежие, налитые соком листья пожелтели и высохли, начиная понемногу опадать, а знойную погоду с ослепительно сверкающим солнцем вытеснила пасмурная угрюмость, обещавшая множество проливных дождей. Подвижный воздух всё ещё сохранял блаженное тепло последних летних дней, но неизбежные перемены в состоянии природы невозможно было не замечать: близилось время всеобщего покоя и затишья перед сезоном сырых холодов.       Воцарившаяся вокруг неизбывная атмосфера уныния и какой-то необъяснимой печали всё ощутимее давила плечи Ишарет к земле, мешая ей в полной мере примириться с собственной безутешной тоской. Казалось, минувшее лето должно было хоть немного залечить её душевные раны, пролить луч света в бездну её потемневшего сердца, однако все упования были напрасны: боль не желала покидать её и давно будто стала неотъемлемой частью её самой. После отъезда Селин, единственного человека, рядом с котором Ишарет ещё могла бы надеяться на возрождение, привычные вещи вокруг превратились в чужие и отстранённые, а родные стены дворца, который она прежде так не хотела оставлять, заточили её внутри, словно пленницу, обречённую на пожизненное заключение. Место, которое она так трепетно называла своим домом, стало ещё мрачнее; по пустым коридорам беспрепятственно разгуливало безмолвное одиночество, сводящее с ума, а из-за тёмных поворотов то и дело без предупреждения выныривали незабвенные воспоминания, причиняющие ещё больше страданий. Лишь спустя столько времени, лишившись своих друзей и близких, Ишарет наконец поняла, что продолжает медленно, но верно уничтожать саму себя, точно собственные терзания доставляли ей некое наслаждение. Однажды она спросила себя: какой смысл так неистово цепляться за обрывки прошлого, которое всё равно не вернуть? Разве эти бездушные камни имеют хоть какую-то ценность, если в их чертогах блуждают только холодные призраки тех, кого она потеряла? Её дорогая Селин в своё время смогла осознать эту простую истину: жизнь продолжается лишь там, где ей дают шанс на обновление и лучшее будущее. Поэтому теперь она далеко отсюда, быть может, в своих родных краях, в местах, где её раненая душа способна залечить ноющие шрамы. А Ишарет всё ещё здесь, закованная в обжигающие цепи собственного прошлого, не дающая себе шанса на освобождение, не желающая узреть единственный путь к спасению. Однако каждой иллюзии, какой бы стойкой и правдоподобной она ни была, когда-нибудь должен наступить конец. И теперь Ишарет почувствовала в себе достаточно внутренних сил и стремления, чтобы осмелиться разорвать эти оковы и переступить порог опротивевшей ей темницы.       Отъезд из дворца госпожа планировала на конец лета, чтобы успеть всё приготовить и позаботиться о жилье до того, как наступит пора холодов и дождей. Решающий день наступил как-то незаметно и быстро, так что Ишарет сперва даже не поверила столь поразительной близости ожидающих её перемен: неужели правда именно сегодня она вознамерилась навсегда уехать из родного дома, в котором провела всё своё детство и молодость? Самые необходимые вещи были уложены в повозку; немногочисленная прислуга, в последний раз оказавшая должную помощь своей госпоже, выстроилась у дворцовых ворот со скорбно опущенными головами, предчувствуя близость расставания; Идрис ага кое-как заставил неугомонную Эсманур забраться в карету, хотя девочке, очевидно, совсем не хотелось уезжать. Все ждали только её, Ишарет.       А она, облачённая в простого кроя дорожный плащ поверх неброского платья, с распущенными золотистыми волосами, свободными от всяких украшений, недвижимо замерла перед своим дворцом, который готовилась оставить навсегда. Заворожённо она пробегала блуждающим взглядом по каменным стенам, по строгим мраморным фасадам, по решётчатым окнам, за каждым из которых темнела чья-то комната, ныне необитаемая. Хотелось поскорее уйти, чтобы избавиться от растущего соблазна передумать, однако некая непреодолимая сила не пускала Ишарет, не позволяя ей сделать ни шагу прочь от брошенного дома. Наконец мимолётная, но такая осязаемая мысль осенила её туманное сознание: нет, она не может уехать вот так, не попрощавшись с этим местом должным образом. Поэтому, превозмогая оцепенение, она приблизилась к закрытым дверям и вновь растворила их — чтобы в последний раз переступить этот порог, пройтись по знакомым коридорам, прикоснуться к многолетней истории, которая рассказывала и о ней тоже.       Просторный главный зал, свободный от какой-либо мебели и от того выглядевший теперь ещё более обширным и пугающе пустым. Сколько званых обедов и семейных вечеров состоялось в этом помещении, смех и оживлённые голоса скольких людей он отражал своими высокими сводами. Именно здесь несколько лет назад Ишарет впервые увидела Селин — тогда ещё напуганную, одичавшую пленницу с ёмким именем Лена, что ненавидела её всем сердцем, а ныне была связана с ней долгой и верной дружбой. Здесь они с покойным отцом провели столько тихих совместных вечеров, читая друг другу вслух причудливые стихи Данте. Этот зал помнил каждый её задумчивый взгляд, каждое неразрешимое терзание, каждую невысказанную мысль. Он помнил пролитые здесь слёзы предательства, обиды и скорби. Помнил последний роковой разговор между отцом и дочерью, которым больше не суждено было встретиться, и долгие ночные молитвы, не сумевшие спасти осуждённую на смерть душу. Медленно проходясь по этому залу, хранящему в себе так много судьбоносных воспоминаний, Ишарет словно проживала заново каждое из них, возвращалась в невозвратное прошлое, обременяющее каждый её вздох. Она слышала голоса, смех и рыдания, а мелькающие перед глазами призрачные тени едва не доводили её до исступлённого безумия.       Неосознанно она миновала знакомые в мельчайших подробностях коридоры, свободно проплывая сквозь царящий вокруг неё полумрак, и на несколько мгновений замерла перед одной-единственной дверью, которую в эти мгновения ей нестерпимо хотелось открыть. В эту комнату она не заходила с самого дня его смерти, а сегодня чувствовала себя обязанной сделать это в знак вечной памяти о его неупокоенной душе. Дверь была закрыта, но не заперта: Ишарет желала всегда ощущать за собой негласное право в любой момент заглянуть за неё, однако за минувшее время так и не осмелилась на это. Пустующие уже около полугода покои встретили её застоявшимся сырым воздухом, тоскливой темнотой и звенящим безмолвием. Почти выветрившийся запах деревянной мебели, старых книг и хвойных благовоний глубоко проник в грудь, так что на глазах мгновенно выступили слёзы. Здесь до сих пор витала частичка его тёплого аромата, но не осталось ни одной вещи, которая принадлежала бы ему. После его смерти всё было изъято, однако кое-что Ишарет всё же удалось сберечь, и именно эту бесценную для неё вещь она стремилась найти — то единственное, что сохранилось у неё как память о покойном отце. Почти сразу она увидела её там же, куда приказала положить слугам — на пустом рабочем столе, покрытом щедрым слоем пыли. В дрожащих руках её тяжесть будто бы ощущалась более явно, а может, причина крылась в том, что Ишарет уже столько времени не прикасалась к ней. Ветхая обложка тоже запылилась, и эту пыль госпожа бережно смахнула ладонью, чтобы взглянуть на выведенное стёртыми итальянскими буквами название: «Божественная комедия». Та самая книга из её детства, сохранившая в себе строки, написанные аккуратным почерком отца. Самозабвенно девушка прижала увесистый том к груди, прерывисто вздохнув, уткнулась носом в верхние края пожелтевших страниц, в упоении насыщаясь стойким запахом древности, а потом тихо покинула покои, не выпуская из объятий заветную книгу.       «Пусть эта книга станет для тебя напоминанием о том, что я, что бы ни случилось, всегда буду рядом».       Когда она вышла из опустевшего дворца на свежий воздух, погода резко переменилась: небо потемнело ещё сильнее из-за набежавших на горизонт синеватых туч, ветер разбушевался и нещадно хлестал короткую траву на садовых газонах, гоняя по ним редкие опавшие листья. Очередной порыв взметнул подол накидки Ишарет, разбросал по плечам её волосы, и невольно она опустила голову и крепче прижала к себе книгу, упрямо продолжая идти, но отнюдь не в сторону ждущей её кареты. Она ступила в беседку, насквозь продуваемую неугомонными завихрениями, и заняла место на скамье, такое, чтобы видеть перед собой весь пожухлый и начинающий отцветать сад, осиротевший без мраморных статуй, которые пару месяцев назад убрали по приказу султана — лишь не зарастающие травой квадратные участки голой земли остались там, где когда-то возвышались эти суровые великаны. При взгляде на эту пустую поляну Ишарет ощутила болезненный укол тоски и не выдержала смотреть на неё слишком долго. На коленях у неё покоилась книга, по обложке которой она с нежностью скользнула пальцами, а затем раскрыла её на первой странице и погрузилась в чтение.       Читала Ишарет вдумчиво и непрерывно, словно в самый первый раз, но песни всё равно летели незаметно одна за другой. Чертоги Ада, ступени Чистилища, обитель Рая. Путь от грехов и пороков через болезненное очищение к праведной истине и священному Знанию. Забытые образы вновь возрождались в увлечённых мыслях, всё поглощённое этой причудливой историей существо растворялось между складных строк в ритме и певучем слоге, и весь мир словно бы куда-то исчез, превратившись в хрупкую грань реальности и неизведанного небытия. Опасное путешествие среди загробной жизни Ишарет пропускала через каждую жилу своего тела трепетно и взахлёб, только на месте Данте она представляла себя, а вместо мудрого проводника Вергилия — своего отца. Для неё время чтения промелькнуло, как один миг, и вот она уже перевернула последнюю страницу, пробегаясь глазами по заключительному стиху, который знала наизусть. Вдруг очередное дуновение ветра подхватило последние листы с такой резкостью, словно собиралось вырвать их, и на колени девушки упал какой-то свёрнутый лист бумаги. Озадаченная такой находкой, Ишарет с замиранием сердца развернула кусок пергамента, пролежавший среди страниц книги, судя по всему, достаточное количество времени, и в груди у неё всё так и вспыхнуло, когда она обнаружила, что это записка, оставленная ей до боли знакомой рукой.       «Ишарет. Моя дорогая подруга. Я покидаю тебя и верю, что так будет правильно. Надеюсь, ты не держишь на меня обиды. Вверяю тебя милосердному Аллаху и молюсь, чтобы он послал тебе исцеление и смирение. Иншалла, когда-нибудь ты сумеешь начать новую жизнь так же, как начала её я.       Прежде чем навсегда покинуть эти края, я передаю тебе тайну, которую ты должна узнать. Как поступить с этим знанием, решать лишь тебе. Я могу только уповать на твоё благоразумие и на то, что не причиню тебе новой боли.       Поезжай по дороге, что ведёт на Эдирне. Около развилки ты увидишь терновые кусты и старое дерево с поломанной веткой. Там похоронен твой отец».       Оглушительное потрясение пробило Ишарет по всему телу мощным разрядом, так что она крупно вздрогнула и только потом поняла, что это было от внезапного раската грома, что прогрохотал прямо у неё над головой. Бегло взметнув к небу лихорадочный взгляд, она обнаружила, что начался дождь, грозивший в считанные мгновения перерасти в нешуточный ливень. Однако сейчас меньше всего девушку интересовал внешний мир, и она снова вернулась к записке, перечитала её пару раз, еле сдерживая дрожь волнения в руках, а после с неистово бьющимся сердцем застыла, чтобы немного подумать. Так значит, Селин знала, где располагалась могила Ибрагима? Знала, но ничего не сказала и призналась только перед отъездом? Что заставило старую подругу поступить именно так, Ишарет не суждено было выяснить, однако неуёмное нетерпение вперемешку с неосознанным страхом завладело ею, почти лишая её возможности рассуждать здраво. В руках у неё оказался ключ к разгадке сокровенной тайны, от которой она мучилась столько месяцев! Теперь Ишарет точно знала, куда прежде всего лежал её путь, и отправляться следовало незамедлительно.       «Мой отец… Там могила моего отца. Я смогу коснуться её, помолиться. Смогу сказать последнее “прости”».       Она вышла из беседки под струи дождя, ревностно прижимая к груди книгу и кутая её в плащ. В кулаке она судорожно сжимала заветную записку, в одночасье будто возродившую её душу из пепла, а по её венам растекалось жаркое предвкушение. Небрежно набросив капюшон поверх успевших немного намокнуть волос, Ишарет стремительно направлялась к карете; мысли её были столь спутаны и оживлены, что она не подумала в последний раз обернуться.

***

      Опавшие листья под ногами превратились в грязное месиво, прибитые к земле недавним дождём. К счастью, ливень быстро закончился и сменился мелкой моросью, от которой над лесом сгустился лёгкий туман, а в воздухе ощущалась терпкая влажность. Края плаща и подол касающегося земли платья намокли, одежда не высыхала от оседающих на ткани капель, но эти мелочные неудобства не могли помешать Ишарет осуществить задуманное. Указанное в записке от подруги место было обнаружено, вопреки всем неосознанным предубеждениям, и вот уже госпожа направлялась к той самой потерянной могиле, которую она и не надеялась увидеть когда-либо в своей жизни. Сдерживая излишне шумное дыхание, она заторможенно приблизилась к холмику промокшей насквозь земли, ведя за руку Эсманур; озадаченная девочка была непривычно тихой и только в недоумении оглядывалась по сторонам, а теперь, когда старшая сестра остановилась, столь же растерянно воззрилась на представшую перед ними могилу.       Вокруг стояло мёртвое безмолвие. Только свисающие с мокрых листьев капли изредка срывались и падали на землю с еле слышным коротким стуком. Какое-то время госпожа и её маленькая спутница не решались заговорить, но если Ишарет хранила скорбное молчание из уважения и непреодолимого потрясения, то Эсманур скорее просто не осмеливалась обратиться к ней с вопросами, словно чувствуя её отстранённость. Пребывающая во власти горестных раздумий, Ишарет не заметила, как сестрёнка выпустила её руку и подошла ближе к могиле, продолжая непонимающе разглядывать её.       — Зачем мы здесь, Ишарет? — обратила на девушку округлённые глаза Эсманур. — И что это за куча земли? Там что-то закопано?       — Это… Могила нашего отца, — пересилив себя, тихо обронила Ишарет и с сожалением прикрыла глаза, не смея посмотреть на девочку. — Здесь он похоронен. Помнишь, я рассказывала тебе, что ему пришлось уйти от нас? Он больше не вернётся, Эсманур. Потому что… Потому что он умер.       — Умер? — поникшим голосом повторила растерянная сестра, и Ишарет внутренне содрогнулась, распознав в её больших глазах настоящую боль. — Значит… Значит, я его больше не увижу? Никогда-никогда?       — Мне очень жаль, милая, — выдавила из себя подавленная госпожа и отвернулась, чтобы сдержать набежавшие на глаза слёзы. — Наш отец теперь в Раю. Поверь, ему там очень хорошо. И когда-нибудь мы с ним обязательно ещё увидимся.       В немом оцепенении Эсманур уставилась на могилу потухшим взглядом, и в эти мгновения на её опечаленном лице отразилась прежде не свойственная ей зрелость. Впервые ей пришлось столкнуться с настоящей болью от потери, к тому же в столь раннем возрасте, ведь скоропостижной гибели своей матери она не могла помнить. Осознав, что теперь Эсманур осталась круглой сиротой, Ишарет судорожно стиснула зубы от накатившей на неё мучительной беспомощности: казалось, она ничего не могла сделать, чтобы как-то облегчить маленькой девочке жестокое знакомство с суровой правдой жизни. Пока она неподвижно стояла в отчаянной нерешительности, Эсманур присела на корточки около могилы и несколько мгновений помолчала, после чего до Ишарет вдруг донёсся её тихий голосок:       — А папа сможет нас услышать?       — Конечно, родная, — еле борясь с подкатившими к горлу рыданиями, произнесла Ишарет и опустилась на траву рядом с сестрой. — Если ты заговоришь с ним, он услышит, не сомневайся.       — Дорогой папочка, — склонившись к могиле, ласково заговорила Эсманур. Её глаза блестели. — Я знаю, ты слышишь меня. Я хочу сказать, что очень тебя люблю. Пожалуйста, не оставляй нас. Я всегда буду помнить о тебе.       — Давай помолимся, — поверхностно выдохнула Ишарет, сморгнув туманную пелену с глаз.       Вдвоём они подняли руки, и мысленно Ишарет прочитала молитву, самозабвенно прикрыв глаза. Промозглый ветер уныло завывал в верхушках лысеющих деревьев, мелкий дождь продолжал накрапывать и, похоже, стал сильнее. Обеспокоившись, что Эсманур может простудиться, госпожа осторожно дотронулась до плечика маленькой сестры и, когда та обернулась на неё, чуть кивнула ей в сторону остановившейся за терновой стеной кареты.       — Иди в повозку, Эсманур, — как можно мягче попросила она и заставила себя безмятежно улыбнуться. — Я скоро вернусь.       В последний раз взглянув на могилу отца, Эсманур с грустным лицом поднялась на ноги, отвернулась и шатко поплелась к экипажу, понурив голову. Неторопливо поднявшись, Ишарет проводила её щемящим взглядом, а потом вновь перевела мокрые глаза на небольшой холмик земли, под которым покоился её отец — тот, кто на протяжении стольких лет был рядом с ней, отдавал ей всю свою любовь и всегда был готов помочь мудрым советом. Тот, кого она больше никогда не увидит и не услышит. Впервые за последнее время девушка снова выхватила в своём сознании эту обречённую мысль, и в груди привычно заныло от пробудившейся боли. С особой бережностью она коснулась пальцами деревянного надгробия и с силой зажмурилась, всей душой желая верить, что Ибрагим в самом деле способен внять её беззвучным словам.       «Отец… Вот я и нашла тебя. Значит, здесь тебе суждено было отыскать своё последнее пристанище. Если бы я только могла как-то помочь тебе и исправить эту несправедливость. Среди ныне живущих лишь я одна готова заступиться за тебя, но мой голос слишком тих, а внутренний стержень — слишком слаб. Я здесь, потому что настало время мне искать новый путь. С болью в сердце я оставила позади наш дворец, как теперь оставлю и тебя. Я отправлюсь навстречу неизвестному будущему, не оглядываясь, но свято храня память о тебе и обо всём, что мне довелось пережить. Я знаю, ты всё ещё рядом. Будь же моим проводником, не лишай меня своего покровительства. Дай мне сил примириться с этой болью и с чистым сердцем отпустить тебя.       Где же ты теперь, отец? В жуткой бездне Ада или в светлой вышине Райских садов? А может быть, твоя тень блуждает по Чистилищу, ища искупления грехов, которого не смогла найти при жизни? Где бы ты ни был, надеюсь, ты сможешь обрести покой. Прости меня за всё, отец. Прости и… прощай».       Она медленно отступила от одинокой могилы, повернулась к ней спиной, и тело тут же безудержно задрожало. Сопротивляясь цепенящему ознобу, она нетвёрдой поступью направилась прочь от надгробия, с каждым тяжёлым шагом всё отдаляясь от него. Последнее, что связывало её с её прошлым, находилось здесь, на этой поляне. И сейчас она ощущала себя так, будто собиралась добровольно разорвать эту связь.       — Ишарет! — послышался звонкий голос Эсманур по ту сторону терновых кустов. — Кажется, дождь опять начинается! Ты идёшь?       На миг остановившись, Ишарет неожиданно для самой себя чуть улыбнулась; на сердце у неё немного потеплело, хотя даже угрюмое небо дышало мертвенным холодом. Снова она обернулась на оставленную позади могилу, на пару мгновений задержала на ней преисполненный нежной любви взгляд, а потом пошла дальше.       «Прощай, прощай, прощай…»       — Я здесь, Эсманур. Я же обещала, что скоро вернусь.