Вернутся к фанфику

2.Жатва или день моей гибели.

5 июля 2025, 17:16
Я замечаю, что за мной следит огромная фигура. Я прибавляю шаг, но человек движется быстрее. В темноте разглядываю: за мной гонится высокий миротворец в белой экипировке. Я пытаюсь убежать, но он лишь догоняет и начинает меня лапать. Хочу кричать, но мой голос будто пропал, и я не могу вымолвить ни одного слова. Мужчина хватает меня за руку, и, кажется, я в плену. Миротворец снимает свой шлем и прижимает меня к дереву, периодически целуя меня в шею. Я сопротивляюсь, но у меня это совсем не получается. Я немного выбираюсь из его рук, но в этот момент насильник бьет меня по лицу. Просыпаюсь.   Каждую ночь мне снится одно и то же. Ведь пару лет назад со мной случилось то же самое.   Когда мне было 15 лет, поздно ночью я шла из леса, проходя район торговцев. На одной из скамеек сидел пьяный мужчина. Это был недавно приезжий миротворец из Первого или Второго дистрикта. Мне пришлось пройти мимо него, так как дом находился в той стороне, но он обратил на меня внимание. Сперва мужчина начал сыпать мне комплиментами странного характера, но я на них совсем не отвечала. Видимо, мне стоило это сделать. Ему совсем не понравилось мое «поведение», и он начал преследовать меня. В тот момент мне было очень страшно, ведь у меня совсем не было чем обороняться: ни лука, ни ножа, оставила я их в лесу. Догнав, миротворец схватил меня за предплечье и развернул к себе. От него дико пахло неприятным запахом, мне совсем не хотелось общаться с пьяным человеком. Я спокойным голосом попросила его отпустить меня, но это лишь больше его раззадорило. Миротворец прижал меня к стене какого-то здания. Я вскрикнула, а в ответ мне прилетела пощечина его грубой руки. Мужчина прижимался ко мне и целовал меня. Мне было очень тошно, и, набравшись смелости, я ударила его коленом в пах. Его глаза стали как две монетки, но миротворец совсем не потерял сознания. Он понял, что случилось, и начал душить меня обеими руками. Я пыталась глотнуть воздух, но все напрасно. Я попробовала выкрикнуть — получился глухой писк. Почти теряя сознание, я вижу: миротворца кто-то бьёт по спине, но я уже падаю с ног.   Я проснулась уже в своей кровати. Все мои синяки на лице, шее и предплечье были помазаны мазью. На вопрос, кто мне помог, папа не стал отвечать, и я лишь смирилась. После той ситуации не выходила из дома несколько недель. Каждый день я проводила в ванной по несколько часов, стараясь смыть ту невидимую грязь, которую оставил миротворец. Уже на следующей неделе мужчину отправили на родину. Не знаю, кто постарался, но я крайне рада моему спасителю. Тем более тот человек никому ничего не рассказал, и по дистрикту не пошёл новый слух. Как вспоминаю эту ситуацию, меня всю пробирает дрожь.   Память — самое жестокое, что есть в человеке. Из моих страшных воспоминаний меня выводит шум, доносящийся из гостиной.   Встаю с кровати и на цыпочках иду в ту сторону. В гостиной мой отец одевается в свою рабочую форму. Странно, сегодня Жатва, а значит, выходной для всех в дистрикте.   — Пап, ты куда? — спросонок спрашиваю я.   Отец вздрагивает — видимо, не думал, что я проснусь.   — Я на работу, а ты чего не спишь?   Время — половина пятого, а он собирается на работу. Очень подозрительно, но я верю отцу.   — Я не знаю, мне не спится, — вру я. — Ты почему так рано и тем более в выходной день?   Папа задумывается над моими вопросами и в это же время надевает униформу. Немного поколебавшись, он отвечает:   — У нас сломалось электричество, поэтому меня попросили помочь. К Жатве буду. Набери мне ванну, пожалуйста, к тому времени.   — Хорошо, возвращайся поскорее, — говорю я перед его выходом из дома.   Отец обычно краток со мной. Я напоминаю ему мою покойную мать, поэтому стараюсь не попадаться на глаза, когда он пьёт.   Мой папа — умный и начитанный человек.   Он научил меня читать и писать раньше всех моих сверстников. Именно отец играл на пианино,когда мы были довольно обеспеченной семьёй и была жива мама.   С самого рождения мы жили в хорошем доме в районе торговцев, полном любви и заботы. У моего отца была мастерская. Все люди из дистрикта несли к нему свои поломанные вещи, а папа чинил их за хорошие деньги. В то время мы с Ноксом жили счастливо, и нас было сложно огорчить. Мы всегда веселили прохожих и друзей, постоянно улыбались. В один момент почти всё разрушилось.   Мама, будучи беременной третьим ребёнком, болела несколько месяцев чем-то похожим на грипп. Папе пришлось устроиться на вторую работу — в шахту, чтобы купить лекарства, обычные отвары ей не помогали. Через несколько недель его мастерская сгорела из-за неисправности проводки. Нашей семье пришлось продать дом в хорошем районе, чтобы оплатить все долги и переехать в Шлак, в старый дом моей матери. Моя мама шла на поправку, но это время выпало на момент родов. Она не успела вылечиться и поэтому умерла при рождении моей сестрёнки. А через несколько минут и сердце новорожденной сестры перестало биться.   Папа начал пить. Он уходил в запой, и нам совсем нечего было есть. Иногда отец избивал Нокса за не достаточно хорошие оценки, мне тоже перепадало за всякие пустяки. Наш папа не понимал, что не только он потерял свою жену, но и мы — нашу мать. Через несколько месяцев он изменил способ заглушать свою боль. Он целыми днями пропадал на работе и только ночью приходил спать. Иногда ночевал там, и мы совсем не видели отца, но лучше пусть работает, чем пьёт.   Возвращаюсь в свою комнату, но понимаю, что больше не усну. Заправляю постель и иду умываться. Позже переодеваюсь в свою повседневную одежду: чёрные обтягивающие штаны и приталенную коричневую рубашку. Выхожу из комнаты и готовлю для Нокса завтрак — овсяную кашу. После приготовления иду собираться в лес. Нужно поохотиться и продать свою добычу. Беру несколько ножей, лук и стрелы — время отправляться в Эдем, то есть в лес. Дохожу до забора. Тока нет, хотя в этот день ограда всегда под напряжением, но мне так гораздо проще. Спокойно перелезаю и иду по луговине. Божественное место, будто это та самая недосягаемая гора Олимп, а я вторглась в покои самых величественных богов.   Дохожу до леса.  Сегодня мне нужно много добычи. Не для еды, а для торговли.   Я замечаю следы у ручья: три пальчатых отпечатка и сломанная ветка на высоте бедра.   Совсем не шевелюсь. Даже когда комар садится мне на шею. Жду, пока птица сама выйдет на поляну.  Фазан выходит, глупый и яркий, как огонь, я не спешу. Мои пальцы находят стрелу сами, натягиваю тетиву до щеки.   Выдыхаю, и стрела уже в полёте.   Фазан падает. Иногда мне жалко всех животных, которых я убиваю, но либо они умрут, либо я.   Просто подхожу, ломаю шею ещё живому и кладу в мешок.   Подстреливаю ещё несколько птиц и трёх зайцев за пару часов и иду собирать землянику. У ручья она растёт намного вкуснее, чем в лесу, поэтому выдвигаюсь туда. Земляника — для мэра. Он хорошо платит за неё и даже моментами больше, чем я рассчитываю. Иногда собираю ягоды и сушу про запас — зимой это хорошее лекарство от кашля. Прошло больше четырёх часов, и пора идти в Котёл.   Котёл — чёрный рынок двенадцатого Дистрикта, где можно купить или продать всё, что не дозволяет Капитолий.   Котёл часто открыт в период, когда большинство магазинов закрыто.   Я часто продаю там всю свою незаконную добычу, и за нелегальную торговлю я плачу двумя тушками в месяц.   Сперва я прихожу к Сальной Сей. Она готовит дешёвые супы из животных, особенно диких собак. Отдаю ей зайца, Женщина благодарит несколькими монетами. Брожу по Котлу и замечаю Хеймитча Эбернети, трезвого, как стеклышко. Он покупает бутылку свежего молока, хотя обычно берет здесь кое-что покрепче. Прохожу мимо него и встаю за ближайший свободный стол для торговли, раскладываю оставшихся двух зайцев и птиц. Наблюдаю за происходящим: люди играют в карты, делятся слухами, покупают молоко или козий сыр.   Продаю трёх фазанов и зайца, и мне хватает на акварель. Кладу непроданного зверя в сумку — съедим его на ужин. Теперь иду к миссис Джонсон. Она почти каждый день проводит своё время в Котле. Продаёт материалы, свои картины и рисует на заказ. Я взяла те деньги, которые копила на краски два месяца, поэтому, не колеблясь, покупаю акварель и кисть. Испробую их после полудня: нарисую Нокса или какой-нибудь пейзаж. Ещё немного брожу, глядя на всякие украшения и безделушки, хотя все мои деньги потрачены. Спрашиваю время у одной торговки овощами и торопливо бегу к мэру — время уже поджимает.   Я стучусь в дом мэра, и мне открывает его жена — Меррили Андерси. Как я знаю, у неё была сестра-близняшка, но та умерла на Играх. А теперь Меррили часто болеет, и не все лекарства ей помогают.   — Миссис Андерси, добрый день, — приветствую её я. — Я принесла земляники, ваш муж часто покупает у меня её.   Она смотрит на меня добрым взглядом и произносит:   — Да, я знаю. Подожди минутку.   Она уходит и возвращается через пару минут:   — Вот, возьми.   Она протягивает мне несколько монет, и я ей отдаю мешочек земляники.   — До свидания, миссис Андерси, — кричу я, уходя.   — Удачи на Жатве, — отвечает жена мэра.   Мой глаз снова начинает дёргаться от упоминания жестокой традиции Капитолия. Стараюсь отгонять эти мысли, пока иду по Шлаку.   Зайдя в дом, понимаю, что гостиная не убрана: с дивана спадает незаправленное одеяло, на полу валяются вещи Нокса и отца, и на всех поверхностях лежит пыль. Быстро прибираюсь и иду ставить чугунный утюг на старую газовую плиту. Он уже разогрелся, и я глажу брюки и рубашки для Жатвы — папе и брату. Как заканчиваю, из ванной комнаты выходит Нокс, и я ему отдаю его вещи, а сама босиком шагаю за полотенцем и бельём.   Согреваю воду и набираю её в нашу крохотную металлическую ванну. Я смываю с себя грязь мылом, накопившуюся за пару дней. Мою голову шампунем из Котла. Жатва уже скоро, и не нужно медлить. Смываю пену чистой прохладной водой и выхожу из ванны. Немного сушу волосы полотенцем, а потом закутываю в него своё почти нагое тело. Сливаю воду после себя и грею новую до прихода папы. Перебегаю в свою комнату и кричу оттуда Ноксу, чтобы он наполнил для отца ванну.   Теперь можно выбрать себе наряд. В прошлые годы я была в простеньких костюмах, но этот год — последний, потому хочу надеть самое лучшее, по моему мнению, платье, а именно платье моей матери. Отец подарил его на годовщину свадьбы за приличную сумму. Мама носила его всего пару раз. Благо, я похожа на неё телосложением и могу надеть платье сегодня.   Заглядываю в свой шкаф и роюсь в самой дальней полке — кажется, оно лежит там. И нахожу: зелёное, немного пышное платье. Очень аккуратно расстёгиваю молнию на спине, будто из-за лишнего движения оно рассыплется. Надеваю и удивляюсь этому произведению искусства.   Мятные и полупрозрачные рукава-фонарики сделаны из шифона. Они добавляют лёгкость и воздушность к наряду. На груди — декольте, но оно не выглядит вульгарно, наоборот, вносит изюминку. На талии платье обтягивает, но к бёдрам юбка расширяется и ложится слоями, что делает меня более фигуристой. Подол платья немного пышный, и выглядит это крайне изящно. Снизу из-под платья выглядывает белая кружевная подкладка. Оно короткое — почти на половину не доходит до колен.   Будучи ребёнком, мне всегда хотелось надеть его, и моя давняя мечта сбылась. Нахожу также мамины белые туфли на небольшом каблучке и обуваюсь в них. Перехожу к волосам. Они успели высохнуть, потому спокойно расчёсываю. Беру передние пряди, плету их по голове в колосок и соединяю резинкой. В это время напеваю песню отца: “ And if you ask me too  Daddy's gonna buy you a mockingbird I'mma give you the world I'ma buy a diamond ring for you, I'ma sing for you I'll do anything for you to see you smile…” Папа пел мне ее в детстве, а я запомнила. Но у отца голос крепкий, он хорошо поет, а у меня совсем не получается.  Свободную челку укладываю набок. И я готова.   В это время отец с Ноксом уже ждут меня в коридоре. Я выхожу из комнаты, и мы выдвигаемся в сторону Дворца правосудия.   Мы приходим за минуту до начала. Папа встаёт в самый конец, где люди уже не обращают внимания на Жатву, я — к девушкам семинадцатилетнего возраста, а Нокс — напротив меня с парнями, на ряд ближе к сцене.   На стенах Дворца подготовили новые плакаты с капитолийскими лозунгами: «Великолепие Капитолия — гордость Панема»; «Сила в порядке, красота в повиновении»; «Один народ, одна цель — вечное процветание»; «Арена зовёт — слава ждёт!» и другие.   Пока успеваю прочитать все надписи, как из дверей выходит девушка с большим букетом на голове — Эффи Бряк. Как я помню, она сопровождает наш дистрикт около пяти лет, и на вид ей двадцать пять — двадцать семь. Одета капитолийка в фиолетовое длинное платье в пол на бретельках. На плечах лежит розовая горжетка, под цвет её волос. Композиция из цветов на голове состоит из пёстрых ярко-красных роз и белых лилий. Её образ подобен тому, что моден в Капитолии, у нас такое совсем не носят.   Эффи приветствует нас и предлагает посмотреть ролик на больших телеэкранах сцены:   «Год 67 от Основания. Панем, который мы знали, умирал. Дистрикты, обласканные щедростью Капитолия, подняли оружие против своих благодетелей. Это были... Тёмные Времена.» Именно эта надпись заливается кроваво-красным цветом — достаточно символично, что теперь дети умирают в таких же лужах крови.   Ядовито-сладкий голос продолжает:   «Были дни, когда Панем тонул в хаосе. Когда благодарность забыли. Когда дистрикты подняли оружие против тех, кто дал им жизнь.» Старые кадры Капитолия. Вспышка, тут же переход на идеальные улицы современного Капитолия.   «Но Капитолий простил! Мы подарили вам будущее!» Дроны пролетают над дистриктами, показывая рабочих в полях, шахтёров, фабрики. Всё снято через золотистый фильтр, наши рабочие точно бы не стали улыбаться при виде камеры. Их работа очень трудна, и многие умирают в шахтах.   Резко всплывает текст: «ЕДИНСТВО ЧЕРЕЗ ПОРЯДОК» Кадры сменяются, и уже на экранах дети смеются в школах Капитолия, миротворцы раздают хлеб и молоко, а Президент Сноу рассказывает что-то капитолийским ученикам.   Ролик заканчивается, и в конце вспыхивает герб Панема под патриотическую мелодию.   Камеры переключаются на Эффи, и она говорит своим выразительным голосом:   — Дорогие граждане Двенадцатого дистрикта! Сегодня — день, когда мы вновь вспоминаем великую милость Капитолия, даровавшего нам мир после Тёмных дней. Жатва — это не просто традиция. Это торжество справедливости, напоминание о том, что единство и повиновение — залог нашего процветания!   В нашей стране процветает только Капитолий, а другие дистрикты гниют и умирают в нищете. Пропаганда Сноу — хорошая работа, раз промывает мозги всем капитолийцам.   — Двенадцать дистриктов — двенадцать нитей, сплетённых в единую славу Панема! — продолжает девушка. — Но помните: даже самая яркая искра может разжечь пламя. Поэтому сегодня двое из вас получат честь стать... искрой, что осветит путь к будущему.   Она не видит ничего плохого в этом, ведь с самого детства для них Голодные игры — радость и зрелище. Но я не виню Эффи: жители Капитолия очень доверчивые люди, их так воспитал Сноу.   — Не бойтесь. Капитолий любит своих детей. И пусть удача всегда будет на вашей стороне! А теперь — пусть Жатва начнётся.   После этих слов замечаю в левом углу сцены Хеймитча, смотрящего вперёд. Одет он в чёрную атласную рубашку и коричневые брюки из похожей ткани. Победитель выглядит довольно грустно: его брови немного опущены, и взгляд направлен в никуда.   Бряк подходит к правому для нас прозрачному шару, шуршит бумажками, и я начинаю нервничать. Мои глаза бегают по жителям, и на их лицах написан такой же страх. Эффи достаёт один листочек и раскрывает бумагу. Со всей торжественностью она произносит:   — Айлин Скотт.   Все люди, стоящие впереди, оборачиваются, будто все они знали, что я стою именно в этом месте. Моё дыхание замирает, и я понимаю: я — трибут 57-х Голодных игр. На адреналине выхожу из толпы. В ту же секунду Нокс старается пробраться ко мне, крича моё имя. Он хватает меня за руку, и, не колеблясь, шепчу ему на ухо:   — Всё в порядке, не бунтуй, а то миротворцы могут тебя схватить.   Именно сегодня все миротворцы дистрикта собраны на площади, и это их обязанность — не допускать мятежей.   Брат цепенеет, и его отводят люди в белой форме, держа его за руки. Я поднимаюсь по лестнице и встаю слева от Бряк. Она немного улыбается мне и переходит к мужской дани уважения. Эффи перебирает листочки и достает один снизу.   Я совсем не слышу, чье имя произносит капитолийка. Лишь смотрю на людей, вижу Шайни, ее лицо красное от слез. У Нокса горят щеки: когда брат злится, они у него всегда багреют. Отец никак не реагирует на мой выход на сцену — для него, после смерти матери, нехарактерно чувствовать какие-либо эмоции. Но тут замечаю знакомую фигуру. Кареглазый брюнет стоит рядом с моим отцом — этот человек мой бывший парень, Нейт Бейли. С лет тринадцати я была влюблена в Нейта. В школе мне не хватало внимания: Нокс отдалился, и папе не было дела до меня, поэтому свой интерес я перенесла на красивого парня. Он был на год старше и совсем не замечал меня, лишь иногда смотрел в мою сторону. Через два года моего влечения Нейт заметил скромную охотницу и начал проявлять знаки внимания. В то время я порхала на крыльях любви, совсем не замечая остальных. Первое время в отношениях я сильно стеснялась, но он был спокойным и расслабленным со мной. Я привыкла к Нейту и болтала без умолку, а парень лишь слушал и улыбался.   Многие девушки, любившие его, строили мне козни: распускали слухи, издевались и портили мои вещи. Парню было плевать, он говорил, что они просто завидуют, но не Нейту же каждый день ставили подножки, обрызгивали водой и рвали одежду.   Через полгода отношений брюнету стало скучно, и он выкинул меня из своей жизни, как старую неинтересную игрушку. А те девицы до сих пор хихикают надо мной.   Задумавшись, я понимаю, что назвали имя второго трибута. Парень поднимается по ступенькам, склоняя голову, лица совсем не видно. Он встает рядом с Хеймитчем и справа от Эффи. Этот довольно крепкий парень — Теодор Джексон.   Я знаю Тео уже давно, он учится в параллельном классе и на пару дней старше меня. Высокий, широкоплечий парень. Я не могу уловить его взгляд, но потом замечаю: Тео смотрит на рыдающую темноволосую женщину — его мать. У него есть маленькая пятилетняя сестренка, очень похожая на Джексона. Парень улавливает ноты грусти мамы и сам смотрит вдаль, будто потерял близкого человека.   Эффи просит нас пожать друг другу руки. Бряк отходит назад, а Тео поворачивается ко мне и протягивает руку. У Джексона карие глаза, но не как у Нейта, а почти черные, лишь немного появляется кофейный оттенок. Нос симметрично ровный — даже у меня немного косится в правую сторону. Волосы Тео выгоревшие на солнце, но я склоняюсь к тому, что родной цвет — каштановый. Его пряди осветлились из-за работы. Он подрабатывает, разгружая продукты и вещи, привезенные из других дистриктов или Капитолия. Нокс иногда работает вместе с ним.   Тео немного поднимает бровь. Точно, нужно ответить рукопожатием. Я жму ему руку, и нас отводят в Дворец Правосудия.   Миротворцы провожают меня в комнату, чтобы попрощаться с близкими. Первыми заходят папа с Ноксом.   — Ты точно справишься, Айл. Ты хорошо стреляешь из лука, владеешь ножами, и ты очень умна и сильна, — успокаивает меня Нокс. Хотя мне кажется, что он утешает себя этими словами. — Ты… ты самая лучшая сестра, и я уверен в твоей победе.   Нокс слишком верит в чудо, но я знаю: у меня никогда не получится выиграть.   У брата начинают слезиться глаза, он сразу же обнимает меня и кладет голову мне на плечо. Я снова попадаю в детство, он всегда прятался в моих волосах, обнимая меня в то время. Через несколько секунд Нокс отстраняется и достает из кармана брюк кое-что ценное:   — У меня было плохое предчувствие, поэтому я взял это, — говорит мой брат.   Он расправляет цепочку, и я понимаю, что это украшение мамы. Папа начинает хмуриться, когда брат смотрит на него. Через несколько мгновений отец смягчает взгляд и произносит:   — Пусть эта подвеска будет твоим талисманом.   Нокс радуется и передает украшение мне. Я глажу кулон и всматриваюсь в него.   Моя мать подарила подвеску отцу, но вскоре начала носить ее сама. Это серебряная цепочка с медальоном в виде старого дерева. На «листве» находятся маленькие алые камни, похожие на плоды яблок. Листья дерева окрашены в зеленый.   Медальон раскрывается, и внутри — фотография нашей семьи: мы с Ноксом дурачимся, а папа обнимает и целует маму. Отец специально спрятал украшение, чтобы не потерять его, но Нокс нашел.   Я поднимаю взгляд на отца, он идет ко мне и обнимает.   — Возвращайся домой, — говорит папа.   Я лишь киваю, и через пару секунд они уходят.   Я думала, что сейчас меня посадят на поезд, но в комнату заходят Шайни, Несса и Нейт. Мои глаза округляются при виде последнего. Брюнет понимает, что я не особо рада его видеть, но сразу начинает говорить:   — Айлин, выслушай меня. Я был плохим человеком и хочу извиниться перед тобой.   Я не хочу слушать пустые слова. Даже если он извинится, его карма не очистится, и он останется таким же мудаком.   — Прости меня. Я очень виноват перед тобой и хочу это загладить. Ты хорошая девушка, подруга, сестра, поэтому я не могу не извиниться. Ты добра ко всем, даже сейчас не бьешь меня кулаками, хотя стоило бы, — произносит Нейт.   На моем лице появляется небольшая ухмылка, но он продолжает:   — Знаешь, я много думал о тебе со дня расставания и не знал, как извиниться — ты часто была в лесу или в Котле. Я не знал, в какой момент лучше подойти, но когда услышал твое имя на Жатве, сразу понял: если не поговорю сегодня, шанса в будущем может и не быть. Ты сильная и смелая, поэтому я буду болеть за тебя.   Он заключает меня в объятия. Сперва я хочу оттолкнуть Нейта, но сегодня я могу в последний раз оказаться в дистрикте… и в его объятиях.   К нам присоединяются Шайни и Несса. Через некоторое время мы отстраняемся, подруга целует меня в щеку, а девушка брата дарит браслет, сделанный ею из ниток.   Они уходят, и заходят Эвердины. Бердок дает пару советов по выживанию, Астрид нежно гладит меня по щеке и желает удачи. Время заканчивается, и я остаюсь одна со своими мыслями, держа в руке медальон моей мамы.   Через пять минут заходят два миротворца и уводят из Дворца Правосудия к капитолийскому поезду. У входа нас встречают Эффи с Хеймитчем, и миротворцы удаляются. Первой заходит Бряк и проводит нам экскурсию по вагонам. Пройдя небольшой коридор, мы входим в обеденную комнату, где будем есть и общаться с ментором. Дальше находятся наши комнаты. Моя — дальше всех, почти в начале поезда. Капитолийка нас отпускает, и я открываю дверь в свое купе.   Все помещение выдержано в коричневых и зеленых тонах, будто лес в дистрикте. Трогаю шелковистое покрывало мятного цвета, похожее по текстуре на мое платье. Провожу рукой по деревянному шкафу, бархатным стульям. Здесь все очень уютно и, скорее всего, очень дорого.   Захожу в ванную. Здесь большое зеркало с кнопкой — нажимаю на нее, и вся поверхность начинает светиться. Поворачиваюсь направо и вижу ванну размером с бассейн. Надеюсь, у меня получится ее испробовать.   Через несколько минут Эффи стучится в дверь и зовет обедать. Я выхожу и иду в обеденную. Сажусь за пустой стол, видимо, Эффи пошла звать Тео и Хеймитча.   Я сижу на синем бархатном стуле, трогаю мягкую скатерть с вышитыми узорами и осматриваю сервировку: полупрозрачный фарфоровый графин с гербом Капитолия; ножи — для рыбы с позолоченным лезвием, для мяса с гравировкой, для фруктов с ручкой из слоновой кости и универсальный; пять видов вилок и ложки — от крошечной кофейной до суповой с алмазным основанием. В центре — красочная композиция из цветов. Салфетки свернуты в форме трели, закреплены кольцами с драгоценными камнями.   Все эти приборы и украшения стоят как дома в Дистрикте. У нас на всю семью две ложки, а тут около семи видов на парочку трибутов.   Тут врывается Тео с Бряк, девушка рассказывает про великую славу Капитолия. Парень закатывает глаза, когда видит меня, а я тихо хихикаю, чтобы не услышала Эффи. Мы садимся за стол, и через пару минут нам приносят первое блюдо — фазана, фаршированного трюфелями и ягодами, точь-в-точь как те, что я добывала в лесу. Но мясо полито соусом, имитирующим кровь. Хороший контекст: «Ты убиваешь, чтобы выжить. Мы убиваем для забавы». Я отказываюсь есть. Тео съедает почти все, оставляя ягоды.   Далее подают салат в форме птичьего гнезда в крохотных тарелках — там перепелиные яйца, черная икра и кусочки базилика. Странное сочетание, и закуску должны были принести до основного блюда, но я скребу вилкой с жемчужной ручкой. Пробую немного икры — никогда не ела ее, — но потом отстраняюсь и спокойно спрашиваю:   — А Хеймитча не будет?   Эффи медлит, но отвечает:   — Он не голоден.   — Разве Эбернети не должен быть нашим ментором и давать советы? — с небольшой грубостью говорит Тео.   Бряк спасает от ответа официант, приносящий десерт и забирающий недоеденные тарелки.   Нам ставят шоколадные брауни с золотой глазурью и вишней, стилизованные под комки угля. Часть десерта я съедаю. Очень вкусно, но больше не могу и просто пью горячий фруктовый чай. Приносят еще несколько видов нарезок — от сладких до мясных, но я съедаю пару кусочков сыра.   Официанты снова уносят блюда, и в комнату входит уже пьяный Хеймитч. Он забирает одну ягоду с уносимой тарелки и берет бутылку виски с бара. Садится за стол напротив меня и наливает в граненый стакан. Мы с Тео смотрим на ментора вопросительно, но Хеймитч лишь выпивает залпом. Теперь он наливает новую порцию, и я не выдерживаю:   — Ты не собираешься нас учить? Напомню, ты должен тренировать трибутов.   — Должен? Милая, я не должен даже дышать, — отвечает Эбернети, осушая второй стакан. Не знаю, сколько он выпил до нас.   Я срываюсь. — Черт возьми, ты ментор, и мне плевать, что случилось в твоей жизни! — встаю из-за стола, возвышаясь над Хеймитчем. Хороший психологический ход — быть выше собеседника.   Ментор медленно ставит стакан, его движения нарочито плавны. Затем резко упирается руками в стол и приподнимается. Теперь он выше меня. Хеймитч говорит пронзительным голосом:   — Ты думаешь, я тебе что-то должен? Что Капитолий что-то должен? На Арене ты будешь одна. Совершенно одна. — Его рука хватает меня за подбородок.   Большая грубость. Не люблю, когда меня трогают, особенно если это Хеймитч Эбернети.   Я вырываюсь, хватаю бутылку крепкого виски и с размаху разбиваю ее о стену рядом с ним. Несколько осколков попадают в него, и Эффи ахает, но не может вымолвить ни слова.   Хеймитч усмехается с моего действия, будто дразнит:   — В прошлый раз ты была поприятнее. В Капитолии таких не любят.   Я срываюсь и кричу, приближаясь к нему:   — Знаешь, а мне плевать на слащавый Капитолий и на то, как меня там будут «любить»! Я хочу лишь выжить в этих чертовых Играх и вернуться к семье, но, видимо, у моего пьяного ментора совсем другие планы, и он считает себя центром Земли. Но увы, ты им не являешься! — уже почти задыхаюсь я. — У других людей тоже есть проблемы, и, по крайней мере, не меньше твоих. Хм. Например, Игры. И я очень буду рада увидеть, как твоя печень откажет в будущем, но не увижу. Точно, я же умру через пару дней! — бросаю и двигаюсь к двери.   Хеймитч приподнимает бровь, но тут вскакивает Тео.   — Эй, мне тоже плевать на этих чертовых детей старого психа-президента. Им лишь подавай зрелищ и хлеба, но люди из Дистриктов умирают из-за их прихоти. Я ненавижу этот глупый Капитолий и с удовольствием умер бы прямо сейчас, чтобы они не увидели моей смерти! — говорит Джексон.   Я не ожидала от него такого мятежного духа, но он подходит ко мне и поддерживает за спину.   — Пошли, Айлин, нам нечего тут ловить.   Мы выходим. Эффи ошеломлена, а брови Хеймитча поднялись почти до потолка. Расходимся по комнатам, и я захожу в свою.   Заглядываю в шкаф — там большой выбор одежды. Расстегиваю мятное платье моей матери и переодеваюсь в черную обтягивающую майку и свободные фиолетовые штаны на размер больше. Надеваю тапочки, мило предоставленные Капитолием, и снова осматриваю помещение.   Мой взгляд падает на двуспальную кровать. В Дистрикте моя кровать сломалась за несколько дней до Жатвы, поэтому я спала на матрасе. Кровать в поезде гладкая, обитая золотистой тканью с едва заметной вышивкой — узором, напоминающим сеть. Изголовье стилизовано под крылья орла. Ложусь и чувствую, будто упала в пух свежего снега — тело мгновенно расслабляется.  Через два часа мне становится скучно, и я выхожу в коридор. Иду в начало поезда, чтобы не наткнуться на Хеймитча. Шагаю на цыпочках, иногда заглядывая в открытые комнаты, но там лишь темнота. Дохожу до «носа» поезда и слышу странные звуки из закрытой двери. Берусь за ручку и приоткрываю. В щель вижу капитолийского машиниста: в левой руке у него чашка кофе, в правой — огромная газета с новостями Панема. Он периодически нажимает на кнопки панели и поглядывает на стекло. Где-то сбоку играет радио со старыми песнями, а почти над потолком висит телевизор с программой столичного интервьюера — Цезаря Фликермана.   Меня шокирует, как он успевает делать столько вещей одновременно. Тихо закрываю дверь, пока капитолиец не заметил. Возвращаюсь обратно, дорога занимает пару минут.   Открываю дверь и вздрагиваю: справа выходит ментор. Весь алкоголь из его организма выветрился — он трезв. Направляется ко мне.   — Айлин, я стучался, но тебя не было. Эффи зовет в гостиную, — говорит Эбернети, но я понимаю, что Бряк не звала трибутов, тем более меня.   Киваю и следую за Хеймитчем. Он тоже переоделся — на нем свободная футболка и серые шаровары, мой папа называл так этот вид штанов. Ментор открывает дверь в комнату для собраний трибутов и их менторов. Она соединена с обеденной, отделена стеклянной дверью. Слева — телевизор, под ним небольшой холодильник и мини-бар. С другой стороны — два велюровых дивана друг напротив друга, между ними стеклянный стол. Эффи и Тео уже сидят, не встречаясь взглядами. Я сажусь рядом с Джексоном — трибуты должны сидеть напротив менторов. Хеймитчу ничего не остается, и он садится рядом с Бряк.   — Эффи, по какому поводу собрание? — спрашиваю я, чтобы поставить Эбернети в неловкое положение.   — Ну, это Хеймитч нас собрал, я тут ни при чем, — невинно говорит капитолийка.   Бряк сняла парик, и ее натуральные волосы, если она их не красила — такие же светлые, как у меня. Глаза ярко-голубые, кончик носа немного вздернут. Мы могли бы сойти за сестер, довольно похожи с ней.   Эффи переоделась в легкое платье с цветочным узором. Все узоры ярко переливаются.   — Так, я много думал про вас, ребята. Извините меня, вы произвели впечатление. И тебе, парень, очень повезло, что я отключил камеры и прослушку в той комнате, а то до Игр бы ты не дожил, — начинает ментор. Но через минуту продолжает.— Значит, вы хотите, чтобы я вас тренировал? — спрашивает он у нас с Тео.   Я поворачиваюсь к Джексону, тот тоже смотрит на меня, и мы оба киваем.   — Славно. Первый вопрос: вы можете убить самого опасного трибута сейчас… или подождать. Что выберете? — говорит Хеймитч. Он не церемонится.   — Сразу. Вдруг в будущем я буду ранен, — отвечает Тео. Но такой ответ явно не устраивает ментора.   — А что думаешь ты, Айлин? — с презрением спрашивает Эбернети.   — Подожду. Пусть убьет остальных, а я добью его, когда он устанет, — отвечаю я. Думаю, такой ответ ему подходит.   — Я не сомневался в тебе. Второй вопрос: сколько секунд нужно, чтобы понять, что трибут перед вами — угроза?   — Ноль. Все на Арене могут быть угрозой, даже сетевые трибуты, — не задумываясь, отвечаю я, не давая Тео шанса.   — Верно. Вопрос для Тео: ты нашел еду. Как убедиться, что её не отравили, если ты всё равно будешь есть?   — Накормить сначала птицу из леса. Если сдохнет — отдать врагу, — говорит парень.   Хеймитча устраивает его ответ. Как я понимаю, мы подходим для Эбернети.  До ужина ментор дает нам массу советов: как выжить на Арене, как получить вещи от спонсоров, как играть с Капитолием и многое другое.   Наконец Эффи приглашает нас к столу — моя голова уже готова взорваться от большого потока информации.  А еще около недели подготовки. На закуску подают тартар из мраморной говядины с трюфельным маслом и перепелиным желтком. Я отказываюсь от еды, но Хеймитч говорит, что нужно набрать вес к Играм, и я съедаю половину.  Почему-то я слушаюсь его.  Основное блюдо — филе миньон под бальзамической глазурью, с пюре из сельдерея и молодыми побегами спаржи. Странный вкус, но мне нравится. Моя тарелка остается пустой. За столом Эффи рассказывает наше расписание на завтра. На десерт приносят ванильный бриошный пудинг, но я уже не могу есть, поэтому оставляю немного. Официанты уносят блюда, оставляя только напитки на столе. Я пью артизанальный лимонад из клубники, а Эбернети с Джексоном — облепиховый чай с имбирём. — Чем вы занимались в Дистрикте? — резко спрашивает ментор. Думаю, он спрашивает ради приличия. Тео начинает: — Я разгружал капитолийские поезда за деньги и недавно окончил школу. Мне тоже нужно что-нибудь ответить. Но что? Соврать или сказать правду? — Я охочусь в лесу и продаю дичь, иногда рисую, — не лгу я. — Да? А можешь меня нарисовать, если ты, конечно, брала что либо с собой, — сразу же спрашивает Эффи. Бряк начинает позировать, а я кратко киваю и достаю свой карандаш из кармана — тот самый, который взяла с собой из Дистрикта на удачу. Беру белую салфетку и рисую очертания лица. Её черты очень мягкие: глаза светлые и распахнутые, на щеках небольшой румянец, а волосы — как мои.  Эффи без всего своего образа очень красива и мила. Через минут десять я заканчиваю прорисовывать тени и отдаю салфетку с рисунком. Капитолийка удивляется и говорит, что у меня талант. За беседой я рисую Тео в профиль — он благодарит меня. Потом принимаюсь за Хеймитча. Он не напряжён в разговоре, в его серых глазах читается не страх или гнев, а покой. Нос выразительный и прямой, острые черты скул и подбородка. У Эбернети хорошая гармония лица, и когда он трезв, выглядит довольно привлекательно. Что же я говорю? Волосы аккуратно уложены, а футболка чуть приоткрывает ключицу, добавляя пикантности. Его портрет получается в три четверти, что подчеркивает черты лица. Ментор совсем не замечал, что я рисую, но когда я протягиваю салфетку с лицом, он говорит: — Я никогда не видел ничего лучше в своей жизни. Прекрасная лесть, но его слова меня трогают. Хеймитч — неплохой человек, я поняла за время разговора с ним в поезде. Это всего лишь его маска, чтобы не подпускать к себе людей. И, надеюсь, я не привяжусь к ментору.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!