Вернутся к фанфику
3.Колесница моей ненависти.
27 июля 2025, 12:43Еще несколько часов после ужина мы просидели, обсуждая все на свете, а точнее, все, что знают Эффи, Хеймитч и Тео. Я тихо слушала, завороженно впитывая каждое слово, ведь мне нечего было им рассказать. Моя жизнь казалась такой серой и унылой, лишь изредка я раскрашивала ее яркими красками своих рисунков или азартом охоты.
В будущем я мечтала научиться искусному шитью у доброй тетушки Харрис, чтобы однажды она взяла меня к себе помощницей по шитью. Моя мама была её лучшей подругой и верной напарницей, они часто работали вместе, плечом к плечу. Меня с самого детства неудержимо привлекала мода — мир шитья, игривых линий и ярких красок. Я мечтала создавать эскизы и превращать их в живую, струящуюся одежду, которая дышала бы моими фантазиями. Но Жатва обрушилась на мои плечи и все мои хрупкие планы рухнули. Тем более я жила лишь в маленьком и бедном дистрикте.
Мой взор боязливо падал на туманную даль, не зная, что будет в будущем.
За окном уже совсем стемнело, поэтому Бряк настойчиво отправляет нас по кроватям. Я точно знаю, что выспаться мне не удастся — как минимум, меня ждут беспощадные кошмары, а как максимум, я буду метаться в объятиях бессонницы.
Я ложусь под прохладное шелковое одеяло, но сна ни в одном глазу. Проходит около двух мучительных часов, прежде чем я наконец проваливаюсь в сон.
И снова мне снится Жатва. Раздается оглушительный голос, называющий мое имя. Толпа замерцает, сотни холодных глаз поворачиваются ко мне, будто я чужая, словно никогда не была той самой девочкой, выросшей в этом дистрикте. Сердце бешено колотится, и под напором адреналина я выхожу вперед, шагая по широкой, безжизненной дороге.
Внезапно мой младший брат хватает меня за руку, притягивает к себе и крепко обнимает. Его голова, как в детстве, тяжело опускается мне на плечо, и я слышу его тихие всхлипы. Бездушные и непреклонные миротворцы приказывают ему отпустить меня, но он не слушается. Главный из них повторяет приказ, но слова словно разбиваются о глухую стену.
В следующее мгновение раздается оглушительный выстрел. Человек в белоснежном мундире простреливает голову Нокса. Кровь разбрызгивается вокруг. Я хочу кричать, упасть на колени, бежать, но тело будто сковано невидимыми цепями. Нокс падает, и под ним растекается кровавая лужа.
Никто не смотрит на него — ни толпа, ни миротворцы. Все застыли, будто запрограммированные марионетки. И только я, словно в ловушке, вижу все в мельчайших деталях, но не могу даже пошевелиться. Глаза горят от сильных слез, лицо пылает, но из горла не вырывается ни звука. Только хриплые, бессильные всхлипы.
Я отчаянно пытаюсь проснуться, вырваться из этого кошмара, и наконец, к моему облегчению, сон разрывается, оставляя после себя лишь тихий ужас.
Я больше не могу оставаться в этой душной кровати. Мне срочно нужно освежить голову , пройтись по темному поезду.
Хоть этот роскошный поезд и собран в мрачноватом шестом дистрикте, вся его изысканная обстановка буквально дышит капитолийским шиком и ослепительным блеском. Невыносимо находиться в этой удушливой комнате, так жутко напоминающей роскошные покои Капитолия.
Приподнимаюсь с мягкого матраса деревянной кровати и начинаю искать тапочки, любезно предоставленные мне величественной столицей Панема. Ходить босиком здесь я явно не буду. По странной случайности они оказываются запрятаны глубоко под моим ложем. Достаю их оттуда, натягиваю на холодные ступни и неспешно подхожу к тусклому зеркалу. Привожу в порядок свои шелковистые волосы, растрепанные тревожным сном. К счастью, они от природы послушные и гладкие, поэтому на их укладку уходят немного времени.
Крадусь к двери и приоткрываю ее с большой осторожностью, словно боюсь, что малейший скрип выдаст мое хождение. Медленно плетусь к головной части поезда, одержимая детским любопытством. Мне снова хочется увидеть того самого машиниста, который так ловко управлялся с несколькими действиями одновременно.
Когда я наконец добираюсь до заветной двери, где вчера подсматривала за капитолийцем, меня ждет разочарование — она надежно заперта. Отказываюсь от рискованной идеи попытаться ее открыть. Слишком велик шанс быть замеченной. Разворачиваюсь, чтобы вернуться в свое купе, но понимаю, что сон не придет ко мне еще как минимум час.
Пальцы сами собой разжимают ручку двери моих апартаментов, и я решаюсь на отчаянный шаг. Направляюсь в общую комнату для трибутов и менторов. Около пяти минут мне нужно идти, ведь моя комната расположена в самом начале этого поезда.
Прохожу мимо купе Эффи, Тео и Хеймитча — из них не доносится ни единого шороха, видимо, все крепко спят. Я осторожно дохожу до той самой комнаты, из-за двери которой доносятся глухие, приглушенные звуки. Открыть и посмотреть, что там происходит, или испугаться и убежать обратно в свою постель? Любопытство берет верх, поэтому я тихонько отворяю дверь и неслышно захожу.
Передо мной всплывает неожиданная картина: Хеймитч в мятых пижамных штанах серого цвета и такой же просторной майке, его мышцы напряжены, отчего руки кажутся еще более мускулистыми, чем обычно. На ногах такие же мягкие тапочки, как у меня, только на несколько размеров больше. В одной руке он сжимает бутылку обжигающего горло виски, от которой веет резким, терпким ароматом. Перед ним мерцает экран телевизора, но взгляд ментора пустой, будто сквозь изображение. Он явно не следит за происходящим на экране.
Выглядит он удручающе, будто весь мир ему в тягость. А ведь Эбернети обещал не пить... Или мне только кажется, что он давал такое обещание? Ведь вечером он не притрагивался к алкоголю при нас, но сейчас... Видимо, зависимость слишком сильна, чтобы ее просто взять и подавить. Он взрослый, опытный человек, и вряд ли станет слушать навязчивых нравоучений от каких-то неопытных трибутов.
Его взгляд неожиданно скользит в мою сторону, задерживаясь на моем лице, выглядывающем из щели приоткрытой двери. Черт, а вдруг он подумает, что я за ним слежу? Лучше войти, пока он не надумал чего-нибудь другого.
Я переступаю порог и направляюсь к мини-бару, делая вид, будто просто хочу взять воды. Беру прохладную бутылку, и Хеймитч тут же, словно пойманный на горячем, прячет виски за спинку дивана.
— Не спится? — его голос звучит неожиданно мягко, почти ласково.
Я лишь молча киваю. Эбернети вздыхает и продолжает.
— Мне тоже. Никогда не могу уснуть в поезде... после моих Игр.
Он опускает голову, затем жестом приглашает меня присесть на край роскошного дивана. Я, нехотя, подчиняюсь и делаю глоток воды. Хеймитч сначала молчит, но затем я почти шепотом разрываю тягостную тишину.
— Ты часто вспоминаешь свои Игры?
Его пальцы нервно переплетаются, взгляд устремлен вниз, будто он разглядывает собственные руки. Он явно не хочет говорить об этом, а я, как дура, напомнила ему о самом страшном моменте его жизни.
— Не было ни дня, чтобы я не вспоминал Игры, Капитолий и... Сноу, — после небольшой паузы тихо произносит он. Зря я задала этот вопрос. Но через пару минут, под действием алкоголя, он все же продолжает. — Я натворил дел перед Президентом, так что, думаю, и он меня частенько вспоминает.
Хеймитч напакостил Сноу? Из-за этого теперь топит горе в виски? Или все не так просто, и я просто додумываю? Я почти не помню 50-х Игр — в тот год и победил Эбернети, но мне было всего десять, и в памяти остались лишь обрывки. Сама Жатва... Она была странной? Имя Хеймитча не вытягивали из шара – он сам вызвался. Хеймитч заступился за темноволосую девушку Кови, помог пожилой женщине... Его мятежный поступок перевернул всю его жизнь. Но детали стерлись, и я не могу восстановить картину полностью.
Любопытство разгорается во мне с новой силой. Мне отчаянно хочется знать, что же такого натворил Эбернети, что Сноу до сих пор помнит его.
— Что? Что именно ты сделал? — резко вырывается у меня.
Ментор замирает, будто подбирает слова. Он выглядит озадаченным, даже растерянным. Его взгляд скользит по сторонам, проверяя, одни ли мы, затем он собирается с мыслями.
— Я... я сломал арену, выпил молоко Сноу, поднес к его ногам бедную... — Хеймитч перечисляет все с каменным лицом. — Беззащитную Луэллу. Еще я таскал Президента на спине, пока его рвало, и от него ужасно воняло.
Последние слова он произносит с откровенным отвращением.
Да... Хеймитч действительно оставил след в памяти Кориолана Сноу. Я никогда не думала, что им двигали мятеж и жажда свободы. Мне казалось, он просто пешка в руках Капитолия — ментор, который не играет на публику, редко появляется в Дистрикте, прячется в Деревне Победителей. Может, поэтому он вел такую тихую, пьяную жизнь. А Президент? Скорее всего, Сноу ответил ему той же монетой, раз Хеймитч теперь так отстранен от всего.
— И как Сноу отреагировал? — не унимаюсь я, жадно ловя каждое слово.
Он сглатывает ком в горле, странно прикусывает пухлую нижнюю губу. Ментор тянет с ответом, вздыхает пару раз и наконец начинает:
— Он... он убил моего брата и ма.
По его лицу стекает капля пота. Видимо, от напряжения. Он давно не говорил об этом, и теперь, кажется, решил излить душу мне. Но почему? Мы знакомы всего сутки, а он уже раскрывает такие тайны. Может, алкоголь развязал ему язык, хотя я сомневаюсь, что он вообще из тех, кто любит болтать. Или... Игры его сломали, и теперь он такой.
— И мою девушку.
Он подробно рассказывает о пожаре в его доме в Шлаке, о давней дружбе с Бердоком, о последнем подарке от Капитолия — пакете мармелада, присланной его девушке, Ленор Дав.
Последние слова он произносит с такой болью, что мое мнение о нем резко меняется. Сначала — жалость. Мне искренне жаль его: он был так молод, даже не достиг совершеннолетия. Потом я пытаюсь представить себя на его месте... Я бы не смогла пережить потерю всех близких. Я бы... я бы подняла бунт. Не стала бы терпеть. Если бы выиграла Игры, то перед всем Панемом разоблачила бы Сноу, его ложь, его жестокость. Все равно терять нечего. Только я и мои мысли.
Но затем меня накрывает волна злости. Почему Хеймитч ничего не сделал? Почему просто смирился и запил? Будто ничего не случилось.
Мое лицо, видимо, выражает все эти эмоции, потому что Эбернети замечает это, но молчит. То ли слов не находится, то ли он не хочет оправдываться. Но во мне кипит ярость, и я грубо бросаю:
— И ты ничего не сделал? Сноу убил твоих близких просто так, а ты решил спиваться?
Его лицо искажается. В глазах вспыхивает огонь — взгляд становится острым, колючим, серые глаза будто наливаются кровью.
— Что я, по-твоему, мог сделать? Убить Сноу? Шансы, которые крайне малы. И даже если бы мне удалось избавить Панем от Кориолана, на его место пришел бы другой, и, возможно, стало бы еще хуже.
Он говорит это на одном дыхании, голос срывается.
— А что может быть хуже Голодных игр? — вырывается у меня, будто мои мысли — единственная правда.
Я тут же ловлю себя на том, что веду себя глупо. Хеймитч прав. Как один шестнадцатилетний парень, только что выигравший Игры, мог бросить вызов Президенту и Капитолию? Я наивна и глупа, если не понимаю, насколько сильна власть столицы. Мной движет лишь мечта о равенстве, но... так не бывает. Даже если Сноу исчезнет, его место займет кто-то другой, и тогда хуже Игр будет только...
— Война, — вслух отвечаю я на свой же вопрос.
Хеймитч поворачивает голову, но теперь в его взгляде нет злости — только усталая боль. Проходит несколько минут, прежде чем он снова достает бутылку и делает глоток.
— Кто тот парень, что схватил тебя за руку? — неожиданно спрашивает он, видимо, чтобы разрядить обстановку.
— Мой младший брат... Теперь у него остался лишь отец.
— Эй, у тебя есть все шансы, не хорони себя раньше времени, — говорит он, и в его голосе звучит что-то теплое, почти отеческое. — Ты умеешь стрелять из лука, ловишь дичь, разбираешься в растениях... Я правда верю, что у тебя получится.
Его слова согревают меня. Приятно слышать такое от своего ментора. Он действительно в меня верит. Голос его мягкий, успокаивающий, как мурлыканье кота. Небрежно откинутые пряди волос открывают лоб, делая его лицо более мягким. Он сидит, опершись локтями на колени, подбородок покоится на сложенных ладонях. В этот момент он выглядит... настоящим.
Но последняя фраза выдергивает меня из мыслей, и я решаюсь на эксперимент.
— Если меня схватят вот так со спины... — я резко закидываю руку ему на шею, слегка прижимая локоть к горлу. Он не отстраняется, позволяя мне действовать. Я чувствую его дыхание, учащенное сердцебиение, пульсацию крови под кожей. Давлю несильно, но он все равно напрягается. — ...то я труп. Без оружия я не смогу даже пошевелиться.
— Во-первых, тебе нужно набрать вес, — хрипло говорит он, отстраняясь и делая глубокий вдох. — А во-вторых, если в Тренировочном центре тебе не хватит времени, я могу показать тебе пару приемов.
В моих глазах загорается надежда. Если Хеймитч будет тренировать меня дополнительно, у меня появится шанс продержаться дольше. Да и его компания мне приятна, даже если он под градусом. Он мыслит ясно, речь не заплетается. Видимо, алкоголь успел улетучиться.
— Правда? — не веря своим ушам, переспрашиваю я. Вдруг это просто пьяные россказни?
— Правда.
Я изучаю его лицо. Нетт, это не бред. Он трезвеет на удивление быстро.
Мы снова замолкаем. Хеймитч перебирает пальцами, а я смотрю на мерцающий экран. За окном уже виднеются первые проблески рассвета. Я выключаю телевизор — эти напыщенные ведущие действуют мне на нервы — и теперь просто наблюдаю за мелькающими пейзажами. На душе спокойно. Не обязательно болтать без умолку, чтобы чувствовать себя комфортно. Надеюсь, ему тоже хорошо.
— Расскажи что-нибудь... веселое, — тихо прошу я, чувствуя, как глаза сами закрываются. Хочется уснуть в компании, хоть и ментора.
Он задумывается, и на его лице появляется ехидная улыбка.
— Знаешь, я в юности был еще тем паршивцем. Когда мы ехали на Игры, Плутарх, наш сопровождающий, приготовил мне торт на день рождения. Я не хотел играть на камеры, изображать восторг, хотя торт и правда был отличный... и отказался его есть. Развернулся к окну и стоял спиной, но успел увидеть их лица! — он усмехается. — Торт был капитолийский, огромный, двухъярусный, а они такие растерянные.
— У тебя день рождения в Жатву? — сонно бормочу я. Ему повезло родиться в главный праздник Панема.
— Да, — он бросает взгляд на часы. — И закончился три часа назад.
— Тогда с прошедшим.
— Спасибо, — в его голосе слышится грусть. Наверное, этот день напоминает ему только о потере близких.
Мы снова погружаемся в тишину. Я смотрю на него, а он в черный экран выключенного телевизора . Я разглядываю его бледное лицо (видимо, он редко бывает на солнце, хотя от природы его лицо оливкового оттенка), руки в шрамах, особенно кисти, ноги в мятых пижамных штанах... Глаза сами закрываются, и я незаметно проваливаюсь в сон.
Просыпаюсь от резкого толчка — падаю с деревянной кровати, больно ударившись лодыжкой. Черт, теперь она ноет и пульсирует неприятным теплом,
что затрудняет ходьбу. Я осторожно встаю на ноги, вспоминая, что заснула не в своей комнате. Подхожу к широкому окну. Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, заливая купе золотистым светом. Иду умываться, чувствуя, как остатки сна медленно покидают меня.
Сделав привычные утренние процедуры, подхожу к шкафу и переодеваю пижаму в просторную белую льняную рубашку и такие же легкие брюки. Решаю не менять удобные капитолийские тапочки, лишь натягиваю коротенькие мягкие носочки. Механически заправляю постель, хотя этим должны заниматься безгласые, но я не могу оставить одеяло смятым, а подушку — перекошенной. Для меня это давняя привычка — начинать день с порядка.
Закончив, замечаю на прикроватной тумбочке аккуратно поставленный поднос с дымящейся чашкой крепкого кофе и свежим сэндвичем. До этого момента не чувствовала голода, но сейчас в животе предательски урчит. Видимо, пока я умывалась, кто-то успел принести завтрак. Значит, я проспала визит тайного посетителя.
Принимаюсь за еду. Сэндвич действительно хорош — хрустящий хлеб, нежный сыр, сочная ветчина. Но кофе слишком горький для моего вкуса, без привычных сахара и молока, обжигающий губы. Преодолевая себя, выпиваю его до дна и направляюсь в купе, где уснула прошлой ночью.
Открываю дверь и вижу Эбернети. Он оживленно делится каким-то опытом с Тео, жестикулируя крупными руками. В удобном кресле у окна сидит Эффи, увлеченно что-то записывая в свой изящный блокнот.
Прохожу дальше, и Джексон резко вскакивает.
— Айлин, доброе утро, хотя солнце уже высоко и время близится к обеду.
— Да, детка, из-за твоего сладкого сна мы перенесли завтрак на целый час позже, но к тому времени ты все равно не проснулась, — подхватывает капитолийка своим медовым голоском. От ее колких слов у меня начинает ныть голова.
— Эффи уже занесла руку, чтобы безжалостно разбудить, но я тебя спас от ее нудной лекции про то, что спать практически нельзя, особенно сейчас, в Капитолии, — саркастически произносит Хеймитч.
— Да и тогда тебе не повезло бы. Мы уже давно позавтракали без тебя, — раздражено проговаривает Бряк
— Зато я принес тебе поесть, не оставлять же тебя голодной из-за твоего крепкого сна, — перебивает Эбернети девушку. — Ты хоть поела?
Хеймитч неожиданно позаботился обо мне. Принес теплую еду и аккуратно поставил у кровати. На душе становится тепло, и я благодарю.
— Спасибо, что дали мне как следует отдохнуть. Впервые за долгие месяцы я действительно выспалась, — говорю я. Сна все равно маловато, но чувствую себя куда лучше, чем в свои обычные бессонные ночи. — И да, я съела сэндвич, запив крепким кофе.
— Отлично, тогда присаживайся, сегодня у нас впереди насыщенный день, — начинает торжественным голосом Бряк. — Через два часа нам подадут вкусный обед, мы неспешно поедим, и после тридцати минут наш поезд плавно подъедет к самому Капитолию. По приезде вас передадут в заботливые руки студентов, которые приведут вас в идеальное состояние... После всех процедур мы встретимся, и стилист с ее командой нарядят вас в потрясающие костюмы. Ох, я видела эскизы Мэдисон — она настоящий мастер, хотя этот год для нее дебютный.
Мы замираем, уставившись на капитолийку, которая снова ушла в свои мысли. Она вечно щебечет, теряя нить разговора.
— А потом вы отправитесь на Парад Трибутов, разумеется, на роскошных колесницах!
Поясню слова Эффи. Парад Трибутов — важное событие перед Играми, где трибуты величественно проезжают перед жителями Капитолия в необычных нарядах от лучших стилистов. Эти костюмы должны отражать суть каждого Дистрикта. Хотя обычно наших трибутов одевали во все мрачное — в знак наших угольных шахт. Но раз Бряк так хвалит новую стилистку, у меня есть шанс, как минимум, не опозориться.
Время до обеда тянется мучительно медленно. Хеймитч рассказывает про Игры, но моя голова пухнет от всех его мудрёных слов, хотя он старательно разбавляет их своими остроумными шутками.
Наконец-то долгожданная Эффи приглашает нас к столу. Первым блюдом оказывается нежнейший крем-суп из белых грибов с золотистыми хрустящими гренками, сверху щедро посыпана блестящая золотая стружка, что, впрочем, не внушает мне ни капли уверенности в съедобности этого диковинного блюда. Я осторожно пробую его на вкус — о боги, если вы существуете, вы бы спустились с небес и были бы в неописуемом восторге от этого божественного кушанья! Я мгновенно съедаю всё до последней крошки, позабыв о всякой гордости, ведь кто знает, доживу ли я даже до следующей недели...
Следующим несут изысканного жареного морского окуня на воздушной подушке из спаржи под тончайшим лимонным беарнезом. Блюдо выглядит прекрасно, но мне оно не по душе, поэтому я лишь нехотя крошу его вилкой по белоснежной фарфоровой тарелке.
На десерт подают роскошный торт, щедро украшенный рубиновыми ягодами. Увы, этот сладкий финал не вызывает у меня ни искры восторга, и я просто запиваю его глотком ароматного фруктового чая.
Проходит еще четверть часа, и мне приказывают собираться, хотя у меня с собой почти ничего нет. Я натягиваю мамино мятное платье, те же потрёпанные туфли, распутываю спутавшиеся пряди и возвращаюсь к Эффи и Хеймитчу. Их нет в купе, поэтому я начинаю нервничать и погружаться в пучину своих мыслей. Мысли неизбежно возвращаются к Играм, и меня охватывает паника. Сердце бешено колотится, нога отбивает нервный ритм по паркетному полу. Тело ноет, будто его придавило тяжёлым камнем. Я машинально хватаюсь за медальон на шее и начинаю перебирать цепочку дрожащими пальцами.
Через несколько минут вваливаются Эффи с Хеймитчем. Бряк звонко объявляет, что через пару минут мы будем в Капитолии. Эбернети лишь тяжело вздыхает и устало смотрит в то же окно, что и я. Мы ждём Теодора, и он вскоре появляется в дверях. За окном лесные пейзажи сменяются высокими стеклянными высотками и незнакомыми зданиями — мы поняли: это Капитолий. Добраться сюда можно только по воздуху или железной дороге, проложенной шестым дистриктом.
Капитолий — самый могущественный, роскошный, богатый и технологичный город. В отличие от дистриктов, здесь есть всё: больницы, музеи, библиотеки, парки, магазины, клубы, кинотеатры и многое другое.
Телекамеры ничуть не преувеличивали его великолепия. Скорее наоборот. Разве способно что-то передать такое величие и роскошь? Здания, уходящие в небо и сверкающие всеми цветами радуги. Блестящие машины, раскатывающие по широким мощеным улицам. Необычно одетые люди с удивительными прическами и раскрашенными лицами, люди, которым никогда не случалось пропускать обеда. Цвета кажутся ненастоящими — не бывает такого чистого розового, такого яркого зеленого, такого светлого желтого, что глазам больно смотреть. Они словно выпущены на фабрике, как те маленькие кругляши леденцов в кондитерском магазинчике в Дистрикте-12, о которых мы даже мечтать не осмеливались, настолько они дорогие.
Толпа в ярких одеждах хлопает в ладоши, кричит и ликует при виде поезда с новыми трибутами. Хеймитч просит нас подойти к окну и сыграть на публику, но мы с Тео делаем это нехотя, скрывая своё отвращение. Наконец поезд останавливается, и с этого момента я покорно следую за своим ментором, словно в трансе. Я даже не помню, как вышла, как меня встретили эти вычурные капитолийцы, и как оказалась в руках двух студентов, которые теперь хлопочут вокруг меня.
Двое молодых людей — парень с пепельными волосами и огненно-красными глазами и девушка с тёмно-синими и розовыми прядями, собранными в конский хвост, — переговариваются между собой, пока я опускаюсь на единственную кушетку в комнате. Они даже не представились, и я не знаю их имён. Я не понимаю, где нахожусь, но, видимо, уже в цепких лапах Капитолия. Однако весь страх, обрушившийся на меня днём, куда-то испарился.
Девушка жестом указывает на закрытую дверь в двух шагах от меня. Моё платье, которое я так берегла, она безжалостно поджигает баллоном, лицо её при этом выражает лишь холодную брезгливость. Мои глаза округляются, и я едва сдерживаю слёзы, но парень — Таллион, как я поняла из их разговора, — хватает меня за предплечье и тащит в соседнее помещение, пока я мысленно прощаюсь с дорогой мне вещью.
Там посреди комнаты стоит огромная стеклянная ванна, ещё роскошнее, чем в поезде. Девушка, чьё имя я так и не разобрала, приказывает мне залезть в ароматную воду, и они начинают намыливать каждую часть моего тела. Работают они быстро, не удостаивая меня лишними взглядами, так что мне не слишком неловко быть перед ними совершенно голой.
Смыв пену, я выхожу, и Таллион достаёт аппарат, похожий на фен. Его длинные пальцы нажимают кнопку, и из устройства вырывается пламя. Он предлагает мне подойти ближе, но я отшатываюсь, опасаясь, что он меня подожжёт. Его напарница успокаивает.
— Не бойтесь, это абсолютно безопасно! В Капитолии все пользуются «Пламенным шиком»!
По их словам, этот чудо-аппарат не только сушит, но и удаляет волосы, заменяя бритву, воск и эпиляцию. На моих руках и ногах волосы почти незаметны, но они настаивают на этом, и я покорно подчиняюсь.
— Руки на ширине плеч. Разведите их, как морская звезда. И не двигайтесь.
Когда Таллион подносит пламя к моей коже, я зажмуриваюсь, но боли нет — только лёгкое тепло. Всё происходит на удивление быстро. Через несколько минут моё тело сияет, увлажнённое и гладкое. Меня снова моют, смывая остатки волос и пот, появившийся от нагрева.
Затем они берутся за моё лицо: выщипывают брови, наносят глиняную маску, сушат волосы каким-то профессиональным феном. Сколько у них вообще этих фенов? И
продолжают превращать меня в куклу, болтая о предстоящих банкетах, Играх и своих оценках в академии.
Закончив, они просят оценить их работу и написать отзыв. Хоть они и вели себя местами грубовато или отстранённо, я ставлю им высший балл и описываю свой восторг. Студенты радуются, как дети, и даже обнимают меня по-капитолийски — не прижимаясь, конечно.
Теперь я жду в этой мрачной комнате пыток, облачённая в длинную рубаху до колен, похожую на те безликие свидетели страданий, что носят в больницах Капитолия. Я не знаю, чего или кого мне ждать, но всё равно продолжаю сидеть в пустой, выбеленной комнате на жёсткой кушетке.
Через несколько минут появляется зрелая черноглазая женщина лет тридцати семи, как мне кажется. Она облачена в обтягивающее золотое платье, переливающееся серебром при свете, а на голову накинут капюшон, сшитый воедино с нарядом и скрывающий её причёску. Её тёмные, каштановые волосы крепко зализаны за уши, будто приглажены невидимой рукой. На каждом пальце — золотистое кольцо, идеально вписывающееся в её ослепительный образ. Ноги у неё неестественно длинные. Возможно, результат хирургического вмешательства в Капитолии. В целом, она стройна и выглядит молодо, но возраст выдаёт едва заметные морщинки на руках и шее.
Я мгновенно вскакиваю с кушетки, едва она переступает порог. Дама возвышается надо мной. Я ниже её на две головы. В её плавной походке и прямой осанке читается властность, даже некая надменность. Она кажется мне высокомерной и лицемерной. Стилистка, как я только что поняла, долго и пристально осматривает меня, но затем начинает говорить грудным, бархатистым голосом.
— Я рада, что буду работать с тобой, куколка. Меня зовут Мэдисон Эйр, зови меня просто Мэдди.
На её лице расцветает мягкая, почти материнская улыбка, предназначенная исключительно мне. И всё моё первое впечатление о ней развеивается как дым. Теперь она кажется мне приятной, уверенной в себе женщиной, которая живёт в своё удовольствие и плевать хотела на чужое мнение. Я застываю, разглядывая её широкие, выразительные брови, ясные, как горный ручей, глаза и губы, алые от дорогой помады.
— Я Айлин, — кратко представляюсь я.
— Я знаю. В мой первый год работы с трибутами мне невероятно повезло. Твоя внешность... притягательна, а белокурые волосы — твоя изюминка. С костюмами, которые я приготовила для вас, будет потрясающий контраст. И да, я бесконечно счастлива, что работаю именно с Двенадцатым дистриктом.
Её слова — как бальзам на мою израненную душу. В Капитолии недолюбливают дальние дистрикты, особенно наш — маленький Двенадцатый.
Она ведёт меня по длинному, тесному коридору, и вот мы наконец входим в новую обитель. Комната вся уставлена зеркалами, и лишь одна стена свободна. Там стоит туалетный столик. Всё пространство залито светом: десятки ламп и фонарей освещают каждый миллиметр. В углу замер манекен, но я не успеваю разглядеть наряд — меня тут же просят закрыть глаза.
Команда подготовки — две юные девушки — начинает колдовать надо мной. Пока Мэдди подшивает костюм, оказавшийся мне велик, капитолийки щебечут о предстоящем мероприятии и костюмах других дистриктов. Я почти ничего не запомнила. Ни их наряды, ни лица.
Два долгих часа они превращают меня в куклу: укладывают волосы, собирают в высокий хвост, закручивают в жгут, формируют изящную петлю и закрепляют невидимками, создавая эффект загадочной раковины. Перед макияжем на лицо наносят лёгкий крем, чтобы избежать сухости, выравнивают тон кожи, нейтрализуют красноту. Тени растушёвывают, как дымку, добавляют тёмные оттенки, подчёркивают внутренний уголок глаза блёстками. Красная подводка рисует стрелку, тушь делает нижние ресницы гуще, а верхние утяжеляют накладными пучками. Скулы и переносицу покрывают сиянием, губы — алой помадой.
Пока меня готовят к выходу на колесницах, мне запрещено смотреться в зеркало — такова традиция Капитолия. Но мне до безумия хочется украдкой увидеть хоть часть наряда, хоть отблеск макияжа. Пока команда и Мэдди лепечут надо мной, я почти не вслушиваюсь, лишь автоматически отвечаю на вопросы о предпочтениях в косметике. А что я могу сказать? Всё, что у меня есть, — бальзам для губ от Астрид Эвердин с пчелиным воском да тушь, подаренная Шайни на прошлый день рождения. Я в этом совсем не разбираюсь.
Спустя долгие, мучительно тянущиеся часы, небо окончательно затянулось непроглядной ночью, и время неумолимо приближается к Параду Трибутов. Все это время в моей голове роится множество мыслей, но навязчивее всего всплывает образ Тео. Интересно, ему тоже пришлось пройти через весь этот изматывающий ад подготовки к вечернему мероприятию? Как я успела понять по обрывочному разговору Мэдди с командой подготовки, стилистке явно пришелся по вкусу Джексон, да и она посчитала его невероятно симпатичным — многие спонсоры наверняка захотят помочь ему, ослепленные яркой внешностью Теодора. Оказывается, Мэдисон собрала его первой, и теперь он уже битый час томится в ожидании Парада где-то в бесконечных коридорах. Хоть бы наши наряды оказались хоть чуточку менее безвкусными, чем я опасалась.
Наступает тот самый долгожданный момент. Наконец-то я могу взглянуть на преображенную себя. Меня подводят к огромному, в полный рост зеркалу, и я застываю, внимательно осматривая свое отражение. О господи, я буквально свечусь изнутри! Мой безупречный макияж — искусно подведенные угольно-черным карандашом глаза, дымчатые тени и четкие стрелки ослепительно подчеркивает глубину моих изумрудных глаз. Красная, по-дьявольски яркая помада, как ни странно, мне невероятно к лицу и каким-то волшебным образом раскрепощает меня своим дерзким присутствием. Мои волосы старательно собраны в изысканную прическу, напоминающую морскую раковину, а челка аккуратно уложена на правую сторону.
А этот костюм! Этот потрясающе эффектный костюм просто сводит меня с ума — в нем мне прямо-таки хочется покончить с нашим Президентом и прославиться на весь Панем. Впрочем, не будем отвлекаться от главного. На ногах — элегантные лаковые туфли-лодочки из натуральной кожи. Сам же костюм состоит из двух частей — пиджака и брюк.
Брюки сидят на мне свободно, не сковывая движений, и к низу постепенно светлеют, будто превращаются в легкий пепел. А на задней части бедер притаились искусно вшитые кусочки струящегося шифона алого, желтого и оранжевого цветов — точь-в-точь как живые языки пламени.
Верхняя часть, то есть пиджак, выполнен в глубоком черном цвете и плотно облегает мое тело, слегка расширяясь книзу, что делает мою талию осиной. Под ним лишь специальные подкладки, приподнимающие грудь и создающие пикантное декольте. Рукава и спина пиджака украшены полупрозрачной тканью с переливами огненных оттенков. Кажется, будто все мое тело выше колен окутано живыми искрами. Когда я поворачиваюсь, "языки пламени" оживают и развеваются, усиливая потрясающий эффект. Я с восхищением разглядываю каждую деталь костюма, стараясь запечатлеть его в памяти, но мой восторг прерывают назойливые капитолийки.
—Подожди, это еще не все!
Тут из шкатулки стилистка достает длинный загадочный предмет, похожий на карандаш, но им невозможно писать. Она преподносит его ко мне, и я с любопытством разглядываю эту диковинку. Это длинная, сделанная под золото палочка с кулоном в виде солнца. Один ее конец изящно расширяется. Само солнце украшено крошечными камнями, что ярко переливаются, словно живые. Мэдди ловко закалывает мою прическу, и теперь выглядит так, будто вся «раковина» держится лишь на этой волшебной заколке. Кулон грациозно свисает вниз, создавая эффект восточного стиля. Я снова кружусь перед зеркалом, завороженно любуясь на саму себя. Впервые в жизни Дистрикт Двенадцать не будет выглядеть самым отвратительным. Я подхожу к Мэдисон и искренне благодарю ее за такой труд; она широко, по-дружески улыбается мне и сует в руки какой-то странный пульт.
— Нажми на кнопку, когда будешь готова, — тихо, на ухо шепчет стилистка.
Я легонько киваю, заглядывая ей в глаза. До Парада Трибутов остается совсем немного, и меня провожают к колесницам. Я замечаю Тео: он ласково гладит темную, почти черную лошадь, которая вот-вот отвезет нас к Сноу. На нем такой же костюм, как и на мне, лишь скроенный под его статную фигуру и закрывающий весь торс. Нам помогают забраться на колесницу, и мы замерли в ожидании команды отправления.
Первым, как всегда, выезжает Первый Дистрикт. Пара трибутов облачена в ослепительно золотые наряды, а на их головах — причудливые шляпы, щедро украшенные драгоценными камнями. Второй Дистрикт — в тяжелой, блестящей кольчуге и грозных шлемах, словно они прямо сейчас готовы ринуться в бой. Они монотонно машут публике, но из-за своих головных уборов эти профи точно останутся неузнанными. Остальные дистрикты я разглядываю вполглаза, лишь изредка бросая на них рассеянный взгляд.
Одиннадцатый Дистрикт выезжает, и мы запрыгиваем на колесницу. Она украшена в той же огненной тематике, что и наши костюмы, с пышными языками пламени. На лошадях — черные попоны, а их глаза закрыты плотной тканью. Наверное, чтобы не пугались шума и пестрой толпы капитолийцев.
Наша колесница трогается, а я дрожу от сдавленного страха. Публика уже вовсю разошлась: люди свистят, визжат, хлопают в ладоши, стараясь привлечь наше внимание. Я упрямо не смотрю на них, уставившись прямо перед собой или на плечо Тео. Джексон же беззаботно сверкает белоснежной улыбкой и щедро раздает подмигивания восторженной толпе.
Капитолийцы ликуют, впервые в жизни увидев красивого трибута из угольного Дистрикта. Эти люди, разодетые в нелепые яркие наряды, с лицами, искаженными от возбуждения, впервые в своей сытой жизни видят трибутов из Двенадцатого дистрикта, которые не выглядят жалкими оборванцами. Их ликование обрушивается на меня волной — чуждое, вызывающее тошноту. Я чувствую, как под этим напором сжимаются мои плечи, а пальцы непроизвольно впиваются в деревянные перила колесницы. Теодор поворачивается ко мне, заметив мою растерянность, и тихо произносит.
—Эй, ты чего? Игра на публику никому не повредит, особенно для них.
Я закусываю губу, чувствуя, как его слова проникают в самое нутро, пробиваясь сквозь оглушительный шум, словно нож сквозь масло. Перед глазами встают образы — голодные дети Двенадцатого, изможденные шахтеры, мать, стирающая в кровь руки... И эти люди, эти капитолийские стервятники, для которых наши смерти — всего лишь развлечение, способ скоротать скучный день. Мне хочется закричать, плюнуть им в эти накрашенные, самодовольные лица.
Но другая часть сознания шепчет, что Тео прав. Эта отвратительная игра может спасти нам жизни. Я делаю глубокий вдох и нажимаю на кнопку пульта, спрятанного в рукаве пиджака. В тот же миг я поднимаю голову, ехидно улыбаясь. Толпа взрывается новым витком безумия. На огромных экранах, развешанных по всей площади, вспыхивает наше изображение. Наши костюмы, которые секунду назад казались просто красивыми, теперь преображаются — тысячи крошечных светодиодов, искусно вплетенных в тончайший шифон, вспыхивают, создавая иллюзию живого пламени. Я вижу, как мой рукав, колышущийся на ветру, превращается в языки огня, обвивающие руку. Джексон рядом со мной застывает с открытым ртом — видимо, Мэдди сохранила сюрприз даже для него.
Капитолийцы ревут, протягивают руки, будто хотят ухватить частичку нас — трибутов из Двенадцатого. Эта мысль сверлит виски, пока я стою на колеснице, облачённая в пламя. Наши костюмы пылают — тысячи светодиодов превращают нас в живые факелы. Толпа визжит от восторга, но я вижу правду: их глаза блестят не от восхищения, а от голода. Голода к зрелищу. Как они будут смаковать каждую нашу рану? Обсуждать за ужином, кто умрёт первым?
Наша колесница тем временем приближается к Президентскому дворцу. Толпа неожиданно затихает, как по команде, когда на роскошном балконе появляется фигура Сноу. Его седые волосы неестественно блестят под прожекторами, а лицо, искаженное бесчисленными операциями, напоминает восковую маску. Когда он начинает говорить о "великой чести" и "священной традиции" Игр, мои пальцы снова сжимаются в колесницу. Эти холодные, змеиные глаза, блестящие, как монеты, скользят по трибутам с отвратительной, хищной любознательностью. В них нет ни капли человечности — только расчет и удовольствие от собственного могущества. Пока он вещает о «необходимости» Игр, я мысленно перебираю способы покончить с Кориоланом.
Эти фантазии странным образом успокаивают меня. Когда колесница трогается с места, увозя нас от этого монстра, я почти не слышу продолжения его речи. В ушах звенит тишина, а перед глазами стоит лишь одно — образ Сноу, захлебывающегося собственной кровью. И эта картина настолько прекрасна, что остаток церемонии проходит для меня как в плотном, отрешенном тумане.
***
Фух, наконец-то я оказываюсь в Тренировочном центре, где нас ждет ужин в компании Эффи, Хеймитча, Мэдди и команд подготовки. Воздух пропитан сладковатым ароматом жареного мяса и дорогих вин, но мне не до кушанья. Тело ноет от усталости, а в висках пульсирует напряжение прошедшего дня. Нас попросили остаться в костюмах. За ужином Эффи не устает повторять, что мы «затмили все остальные дистрикты», и теперь спонсоры «будут буквально драться за право помочь нам». Мэдди, более сдержанная, добавляет, что мы держались «как настоящие звёзды». Ее похвала звучит искренне, и на мгновение мне даже хочется улыбнуться в ответ. Остальные капитолийцы — моя команда и команда Тео — погружены в оживлённую беседу о своем. Джексон, сидящий рядом, молча уничтожает десерт за десертом. Видимо, компенсируя стресс обжорством. Я машинально следую его примеру: сладкий вкус шоколадного мусса хоть как-то отвлекает от тягостных мыслей. А Хеймитч... Он не произнёс ни слова с самого начала ужина. Наш ментор сидит, сгорбившись, будто пытаясь стать незаметнее. Его пальцы медленно крутят бокал с темно-красным вином, но он почти не пьёт. Просто смотрит в густую жидкость, словно ища в ней ответы на не озвученные вопросы. Иногда взгляд ментора скользит по столу, задерживаясь то на мне, то на Тео, но тут же отводится в сторону. Он мог бы сказать что-то важное, подбодрить нас перед завтрашним днём... но нет. Лишь тяжёлое молчание. Постепенно ужин перетекает в нечто большее для капитолийцев — вино сменяется крепкими напитками, голоса становятся громче, смех — развязнее. И вот уже Хеймитч, поддавшись всеобщему настроению, наливает себе порцию чего-то крепкого. Алкоголь делает свое дело: его движения становятся резче, слова — острее. Он вбрасывает в общий разговор колкие замечания, и капитолийцы даже замирают на мгновение, не зная, как реагировать на его мрачный сарказм. Но хуже всего — его взгляд. Ментор всё чаще задерживается на мне, причем на лице. Каждый раз, когда я ловлю этот пьяный взгляд, внутри всё сжимается. Щёки горят, будто меня публично раздели, а пальцы непроизвольно сжимают край скатерти. Я пытаюсь отвлечься, сделать вид, что не замечаю, но это невозможно — с каждой минутой его поведение становится всё откровеннее. Я пинаю ногу Хеймитча, сидящего напротив. И тогда наши глаза встречаются. В его взгляде —пятно алкогольного опьянения. На секунду в них мелькает осознание, почти паника... а затем глубокая, всепоглощающая стыдливость. Эбернети резко отворачивается, его скулы напрягаются, и ментор больше не смотрит в мою сторону до самого конца вечера. И я наконец могу дышать свободно.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!