Вернутся к фанфику
4.Невыносимый вечер в Капитолии.
1 ноября 2025, 23:34Во время всего этого приема мне было некомфортно. Компания капитолийцев, которые пищали о предстоящих Играх, и их тонкие голоса впивались мне в голову; потрясающий костюм, который и вправду запал мне в душу, но был жутко неудобным в разных местах; и этот пронзительный взгляд Хеймитча, из-за которого все мое хорошее, за последнее время сложившееся мнение о нем, улетело в мгновение. Теперь мне казалось, что он такой же вечный пьяница из Дистрикта 12, каким и был. Будто я снова проживаю ту тревогу, которую ощущала в ту самую ночь. В ночь, когда я боялась человека в мундире.
И в самый подходящий момент, который мне предоставился, я ускользнула от удушающего общества не особо приятных мне людей. Хотя нет, к Тео я не питаю негативных эмоций и вообще считаю его хорошей компанией, а Мэдди мне даже немного полюбилась. Весь вечер она не щебетала об этом ужасном событии, лишь единожды нас похвалила, что для меня более чем предостаточно.
Наша новая обитель находится на двенадцатом этаже Тренировочного центра — самом высоком. Все пространство, которое нам предоставлено, я бы не смогла обойти даже за большее время, чем нам дано. Здесь для каждого человека — а именно для эскорта, ментора и трибутов — отделена своя комната, как и в поезде. На нашем этаже еще есть просторная гостиная, обеденная зона, огромная библиотека, в которую я точно зайду, несколько не запомнившихся мне комнат и крыша, которая теперь в полном распоряжении нашего угольного дистрикта. Я очень рада, ведь и в Шлаке я любила через чердак забираться на самое высокое место в доме, подолгу любуясь кровавыми закатами или мерцающим ночным небом. Шлак. Отдала бы все, лишь бы снова оказаться там, в своем безопасном уголке, с Ноксом, Нессой, Шайни, но сейчас меня ждет лишь неизвестность.
Брожу по коридору и нахожу свою комнату. Прохожу мимо невероятной капитолийской кровати, созданной так, будто она парит в воздухе, иду в ванную, чтобы хорошенько очиститься от всей «грязи», которая, как мне кажется, скопилась на мне. Разобравшись в причудливой душевой кабине, залезаю под тропический душ после долгого дня и мучительного вечера. Вода четкими струями смывает с моей головы густой слой лака и геля. Капли бегут вниз, освежая уставшее тело. Я тру глаза, лоб и щеки с небольшим количеством мыла, стараясь смыть весь макияж, нанесенный мне командой подготовки, хотя на полках стоят баночки всех размеров — от крошечных до огромных — с непонятными средствами для ухода за кожей. Мой взгляд не задержался ни на одной из них.
Вода расслабляет меня, и я делаю ее горячее — так я чувствую себя лучше. Не двигаясь, стою под напором еще минут двадцать, что для меня до Жатвы считалось бы роскошью, а затем начинаю мыть голову содержимым одной из тех незнакомых банок. Усердно массирую кожу, перехожу к волосам. Тщательно, несколько раз промываю, чтобы все косметические средства ушли, а потом намыливаю шею; свои худые плечи, которые я всегда стараюсь прятать; спину, которую никак не могу держать ровно — Астрид говорила, что у меня сколиоз, но это не мешает мне жить, лишь жутко выглядит со стороны; живот тру яростнее, по давней привычке и страшному недостатку, вся область у пупка покрыта рубцами и обвисает из-за быстрого набора и сброса веса в прошлом; ноги и ступни намыливаю дважды, чтобы вся грязь с них точно ушла. Выключаю воду и выхожу. Вытираюсь мягким ворсистым полотенцем и накидываю свежий халат, пропитанный нежным ароматом роз. Смотрюсь в зеркало — теперь я выгляжу почти так же, как в Дистрикте. Вот только в глазах появился страх. Страх, что все, что было мною прожито, может исчезнуть в один миг. Мой милый Нокс, дорогая мне Несса, задорная Шайни и Нейт… Да, и его мне жаль терять. Их всех. Но не отца. И, возможно, именно из-за него мое имя вытянули, и теперь мне приходится быть здесь. Ведь в учебное время, когда светало поздно, а темнело рано, мне не всегда удавалось ходить на охоту — особенно зимой. На папу после каникул всегда накатывала меланхолия, и он вместо работы уходил в долгий запой. Поэтому нам с Ноксом приходилось брать тессеры, чтобы как-то дожить до весны. И не один раз. Я до сих пор злюсь на него. Он чувствует это и просит прощения.
Осматриваю свои апартаменты. Ни единого шкафа, тумбочки или зеркала — лишь огромная кровать, будто парящая в воздухе, и напротив нее плазменный телевизор. Больше ничего. Выхожу из комнаты, чтобы исследовать этаж дальше. Провожу пальцами по мягкому дивану, способному вместить целую компанию, касаюсь холодного стеклянного столика, за которым, наверное, подают еду для легких перекусов. Тихо поднимаюсь по ступенькам к месту, откуда сбежала. Ни голосов, ни смеха, ни жутких выкриков — значит, все разошлись. Что ж, отлично, никто меня не заметит.
Поднимаюсь выше, в библиотеку. Долго брожу между стеллажами, скользя пальцами по корешкам книг, пока не замечаю потрепанный переплет старенького тома со стертым названием. Он стоит на самой верхней полке, будто нарочно спрятан от чужих глаз. Меня пленит эта книга своей загадочностью и высоким положением почти у потолка.
Придвигаю легкую алюминиевую лестницу, капитолийскую, конечно же. Первая ступенька слегка прогибается под моим весом. На второй я начинаю бояться падения с хрупкой лесенки. А на третьей я уже почти у цели, но кончики пальцев лишь касаются твердого переплета той книги.
— Черт возьми... — бормочу я и приподнимаюсь на цыпочки, чувствуя, как дрожит лестница подо мной.
И последним рывком я хватаю злосчастную книгу, но вместе с ней теряю равновесие. Мое сердце замирает, словно я упаду не с третьей ступени небольшой лестницы, а с крыши огромного Тренировочного центра, сейчас будет больно.
Но падение неожиданно прерывается крепкими мужскими руками, обхватившими меня за талию. Кто это? Не могу открыть глаза и посмотреть на моего спасителя. Еще несколько мгновений я нахожусь в горизонтальном положении и в мужских объятиях, но эту неловкую тишину прерывает мягкий тембр.
— Ты цела? — над ухом звучит голос Тео.
Я резко вырываюсь, едва не роняя книгу, так как растерялась при виде шатена. Он также совсем опешил от моей реакции и сам удивленно поднял брови. Отшатнувшись на шаг, моя спина уже совсем упирается в стеллаж. Тео стоит слишком близко, по моему мнению, и это невыносимо. Я не знаю почему, но при каждом его контакте со мной я робею и становлюсь жутко неуклюжей, будто Джексон раскритикует за любое неправильное действие. После сегодняшнего вечера любое вторжение в мое пространство кажется угрозой. Особенно того шатена.
— Спасибо, — бросаю сухо, пряча находку за спину.
Тео медленно опускает руки. Его лицо ничего не выражает, но в глазах мелькает что-то вроде усталого понимания. Джексон снова замялся, не зная, как поддержать разговор, но я совсем не склонна к беседе, поэтому без угрызений совести молчу.
— Лестницы здесь хлипкие, — говорит он, придумав краткое предложение. — Лучше брать стремянку.
Я лишь киваю, сжимая книгу так, что корешок впивается во внутреннюю сторону ладони. Он ждет секунду — вдруг я добавлю что-то еще? Но я молчу. Молчу совсем, будто самый невоспитанный и развязный человек на земле.
— Ладно, — наконец вздыхает Тео и уходит, не оглядываясь. Теперь я чувствую себя нелепо, ведь этот вздох был столь же печальным, что и мои мысли в голове. Чувствую себя полной эгоисткой, и только когда его шаги затихают, я разжимаю пальцы. Книга пахнет пылью и чем-то другим, давно забытым и старинным. Идеальная находка для того, кто хочет спрятаться ото всех, то есть для меня. Я прокручиваю весь сюжет, произошедший со мной только что: я в халате стою на ступеньке лестницы и тянусь за пыльной книгой, но вот я уже лечу вниз, и Тео меня ловит. Я кратко его благодарю и мысленно прошу покинуть меня. Джексон уходит, понимая, что я не хочу вести диалог. Как же я дурно поступила сейчас, ведь, скорее всего, он тоже искал умиротворение здесь. Стоило составить ему компанию, он, как и я, в Капитолии не может найти места, ибо мы не привыкли к другой жизни, отличающейся от дистрикта. Быстрее иду в свою комнату, дабы переодеться и подумать о чем-нибудь другом. Сменив наряд, я ищу своего товарища по несчастью. Обыскиваю много комнат, но не спешу стучаться в апартаменты Тео, ведь своим поведением боюсь насовсем спугнуть хоть одного понимающего человека. Джексон является для меня приятной компанией и хорошим собеседником, ведь в Дистрикте, хоть и не много общались, но он всегда был вежливым и воспитанным.
Не хотелось бы стучаться к Тео и навязываться из-за плохого настроения, которое посещало меня в то время. И снова моя совесть меня гложет. Зайти ли к Джексону и извиниться? Или не стоит навязываться после долгого мучительного дня? Из долгих рассуждений меня вытаскивает тот самый шатен.
— Ты нашла то, что искала? — с небольшой насмешкой произносит Теодор, будто специально играет со мной, но это лучше, чем если бы он обижался.
Джексон спускался с лестницы и, видимо, в хорошем расположении духа. Когда недолгое молчание и вина перед самим шатеном меня мучала, то Тео не воспринял это близко к сердцу, и я выдыхаю.
— Да. Старинная книга без названия и оглавления, с загадочным сюжетом, а то может и биография кого-либо — хорошая находка для меня, — говорю я, приподнимая концы губ. Стараюсь быть милой с ним, чтобы не терять единственного союзника.
Джексон уже успел испробовать капитолийский душ, ведь его светло-каштановые волосы падают легкой волной вниз, а футболка немного сырая от воды, видимо, он не любит халаты и полотенца.
— Эффи сказала, что надо быть готовым к завтраку, а после мы пойдем на тренировку, — разбавляет неловкое молчание Тео и осматривает целиком и полностью, с ног до головы меня. Мои глаза начинают метаться, когда сверху вниз шатен обводит меня глазами.
— Спасибо, а Хеймитч ничего не говорил? — интересуюсь я, резко бросая.
Стоп. Почему я снова интересуюсь Хеймитчем? Будто он снова засел в моей голове и дергает меня за нити подсознания. Но ведь я просто поддерживаю разговор с Тео, а Эбернети тут ни при чем.
— Нет, Эффи ворвалась ко мне в комнату одна, пока я выходил из ванной комнаты.
— Значит, она должна была зайти и ко мне? Где Бряк сейчас? Скорее всего, Эффи должна была зайти и в мою комнату, — с легким волнением произношу я, ведь эскорт должна доносить информацию до обоих трибутов, закрепленных за ней. В любом случае достанется капитолийке, а потом и мне.
— Не переживай, я сказал Бряк, что ты очень устала и уже уснула, — успокаивает Тео, его глаза скользят по моему лицу, изучая все до малейшей детали.
Я отвожу взгляд. Зрительный контакт — для меня пытка, словно собеседник хочет разглядеть каждый недостаток в моей внешности, углубляя взгляд. Вдруг те карие глаза смогут смотреть сквозь плоть, увидев уже мое нутро, но от одной такой мысли становится жутко.
— Ах да, совсем забыл, — добавляет Тео, расчесывая невысохшие волосы, — за ужином Хеймитч придумал для нас образы, которым нужно соответствовать. Так что советую сперва поговорить с Эбернети перед завтрашней тренировкой.
Сегодня разговаривать с ментором нет смысла — скорее всего, алкоголь до сих пор играет в его организме. Но будет ли время утром? Вдруг Хеймитч будет умирать от похмелья. Немного задумавшись, понимаю: парень ждёт моего ответа.
— Хорошо, попытаюсь словить ментора, если он будет в трезвом состоянии, — с усмешкой отвечаю я.
Шатен ухмыляется, стараясь таким образом безмолвно ответить мне, но через пару секунд его улыбка спадает. Начинается неловкая пауза. Тео стоит в ступоре, как и я. И всё кажется ненастоящим: ни Джексон, весь мокрый, только что вышедший из душа; ни помещение в стиле футуризма.
— Что ж, уже поздно, — проговаривает он, глядя на шероховатую стену, где висят круглые часы. — Я довольно устал, поэтому пойду спать.
Он выглядит растерянным, ведь не знает, как продолжить наш разговор, и поэтому тихонечко сливается. Мне же проще.
— Да, точно, — тоже смотря на время, молвлю я. — Тогда до завтра.
Шатен немного стоит — думаю, хочет сказать что-то ещё, но, видимо, совсем ничего не приходит Тео на ум. Он уходит, а я, растерянно осматривая этаж, натыкаюсь на лестницу. Снова поднимаюсь, как делала это раньше, чтобы попасть в библиотеку, но эта же лестница ведёт ещё выше. Я ступаю наверх из любопытства и вижу металлическую дверь. Дёргаю ручку, и — ура! — она отворяется. Вхожу, точнее, выхожу на крышу Тренировочного центра. Вокруг горят огни, отвлекающие всё внимание, играет громкая музыка снизу — с улиц Капитолия, — и оттуда доносится непринуждённый смех. Подойдя ближе к высокому парапету, я прислоняюсь и начинаю наблюдать за толпами радостных людей, празднующих Парад Трибутов. Они танцуют, поют, резвятся, совсем не задумываясь о завтрашнем дне. Всё это беззаботное настроение витает в воздухе, немного щекоча лицо, и хочется улыбаться, как маленький ребёнок, радоваться, словно первая похвала в жизни, но лишь от одной мысли становится трудно дышать, зрение ухудшается, а сердцебиение учащается. Все жители этого превосходного, но довольно двуличного города празднуют день, который начинает отсчитывать время смерти детей из захолустных дистриктов. И одним из этих убогих трибутов буду я.
Ветер свистит сквозь стальные трубы здания, вокруг доносятся совсем другие, несвойственные дистрикту звуки. Для меня это чудно, но стоит привыкнуть. Здесь и вправду красиво: небоскрёбы пробираются ввысь, точно царапая ночное небо, вокруг горят фонари, и здесь никогда не бывает темно, даже когда уже давно смеркалось, совсем причудливые люди, которые разговаривают, одеваются и ведут себя необычно и чудаковато. Но я бы не смогла здесь жить. Хотя я рада — не каждый из дистриктов может увидеть Великую столицу Панем.
Видимое временно, а невидимое вечно.
Краем уха до меня доносится скрип двери, а после неспешных шагов знакомая фигура подходит к краю крыши, облокачиваясь на парапет. Я не поворачиваюсь в сторону нарушителя моего покоя, и он не начинает беседу. И так мы стоим в полной тишине, не считая празднующих капитолийцев, которые резвятся где-то внизу. Но всё же персона тихо, почти шёпотом обрывает молчание:
— Тео сказал, что ты уже спишь. Время довольно позднее.
— Тогда ты почему не спишь, Хеймитч? — с уколом спрашиваю.
Эбернети поворачивает голову в мою сторону, слегка приподнимая уголки губ. Его волосы снова взъерошены и в свете фонарей и луны немного блестят, отливая льняным оттенком. А глаза — будто сам Зевс направил грозовые тучи, затянувшие все небо своей серостью. Но нет в них той злости, с которой бог неба обрушивает непогоду. Лишь таков оттенок радужки. Может, грусть, угнетенность, тоска, обреченность, но точно не гнев. А в этот момент в зрачках играют слабые искры капитолийского алкоголя, правда, уже почти выветрившегося.
— Хороший вопрос, — поворачивается ментор, снова глядя на высотки Капитолия.
Видимо, Хеймитч не в лучшем расположении духа, ведь он снова взял паузу в нашем разговоре. Я всматриваюсь в его лицо. Брови немного нахмурены, создавая неглубокую морщинку, но больше ничего не выдает его эмоции.
— Что ждет нас с Тео завтра? — кратко произношу я, настаивая на продолжении диалога.
Я поворачиваю голову к Эбернети, а не смотрю боковым зрением, как делала до этого. Он же сделал то же самое.
— Унижение, а может, даже стыд. Ведь профи точно захотят утереть нос вам после триумфа на колесницах, — глядя мне в глаза, молвит ментор, словно нападая. — Но не стоит после их высокомерия показывать свои достоинства. Прибереги лук и стрелы до индивидуальных показов. А завтра лучше начать с уроков выживания, следи за подсказками, которые могут привести к погодным условиям арены.
Я немного киваю, не отрывая взгляд от Эбернети. Здесь, на крыше, он не выглядит пьяным паршивцем, хотя алкоголь не выветрился до конца. Хеймитч пристально смотрит на меня — не со злостью, конечно, но в этом взгляде есть капля суровости. После долгого изучения моего лица ментор отводит глаза, снова глядя на яркие огни. Но я не поворачиваюсь, хочу запомнить до малейшей морщинки, каждый небольшой шрам Эбернети, хотя это звучит довольно жутко. Но через время я тоже отрываю взгляд, чтобы он не подумал чего лишнего.
— Как ты думаешь, у нас есть шанс? — спрашиваю я, хватаясь за последнюю нить нашего разговора, лишь бы не прервать его.
— Шансы всегда есть, даже если они крайне малы. Но это не в вашем с Джексоном случае, — немного приподнимая бровь, молвит Хеймитч. — Кстати, что насчет того, чтобы потренироваться завтра, повысить возможность победы?
Его настроение приподнялось, и теперь это тот самый остряк Эбернети. Он самодовольно улыбается, слегка приподняв уголки губ.
— Да, конечно, Хеймитч, я с радостью. Надеюсь, ты еще что-то помнишь из курса самообороны? Напомни-ка, сколько тебе лет? — переходя тонкую черту, заигрываю я с ментором, выводя его на эмоции.
— Я еще молод, лишь четвертый год третьего десятка, — снова смеется надо мной ментор, будто иная формулировка возраста введет меня в ступор.
— Смотря для кого, но для меня ты староват, — задеваю я.
— Это ты для меня слишком юна. Но я не спорю, что в вопросе о самом недовольном лице ты специалист, — укалывает Эбернети.
Я бью его по плечу, чтобы как-то дать отпор. Он хихикает, будто маленький ребенок, и я радуюсь, что Хеймитч шаловлив и игрив, а не угрюм, как обычно.
— Ну и какой образ ты придумал для меня? Ведь я отлично играю, — показывая различные эмоции, произношу я.
Эбернети заливается смехом, не удержавшись над моей столь плохой игрой.
Будто уже плача, он, не успокоившись, произносит:
— Надеюсь, на сцене ты не будешь изображать умирающего лебедя, а самую желанную кокетку, на которую раскошелится кто-нибудь из спонсоров.
Нет-нет, только не это. Я совсем не умею вести себя на публике, а про заигрывания я вообще молчу. Немного нахмурившись и потеряв весь задор, я разворачиваюсь, снова глядя на вид Капитолия, а не на небесно-серые глаза ментора.
— Что? Что случилось? — интересуется он презрительно.
— Хеймитч, я не имею понятия, как кокетничать, и что это за образ такой? — немного повышая тон, молвлю я. — Мне казалось, ты подберешь что-то более лаконичное. Почему я не могу рассказать о рисовании, например, или о швейно…
— Это никому неинтересно. Пойми, в Капитолии важно лишь показать себя, блеснуть перед всеми своим остроумием или вскружить голову богатеньким дядям с большими кошельками, — перебивает меня ментор, выпаливая всё на одном дыхании. — Солнышко, ты раскручиваешь себя и свой образ, а твои хобби в этом не помогут, если это, конечно, не модельное дефиле или сатирические скетчи.
Да, и снова Эбернети прав. Никому не сдалась моя никчёмная жизнь в Дистрикте, ведь из этого никак не раскрутить шоу. Зрителям совсем не будет интересно.
Мы снова стоим в тишине, будто между нами выросла невидимая стена, точь-в-точь как при нашей первой встрече.
— Айлин, ложись спать. Доброй ночи, — уже без того энтузиазма, что звучал в его голосе минуту назад, Эбернети явно хочет избавиться от моего общества.
Я не двигаюсь с места, впиваясь взглядом в его профиль. Он чувствует это и медленно, нехотя поворачивается ко мне. Его небесно-серые глаза, ещё несколько минут назад светившиеся озорством, теперь холодны и непроницаемы.
— Я сказал, иди спать. Или ты не слышишь, вдобавок ко всему прочему?
— Я не понимаю, — упрямо твержу я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Ты только что смеялся, а теперь снова стал вот… таким.
Хеймитч издаёт короткий, сухой звук, похожий на лай. Он делает шаг ко мне, и его тень накрывает меня целиком.
— Ты хочешь понимания? Хорошо. Держи. Ты думаешь, это игра? Милые поддразнивания и дружеские тычки? Там, на арене, тебя будут резать, душить и ломать тебе кости. И единственный шанс этого избежать — заполучить спонсора, который скинет тебе пузырёк с мазью от ожогов или флягу с водой. Ты должна заставить их слюной давиться, глядя на тебя. Поняла?
Я отступаю на шаг, поражённая его яростью. Слова жгут, как пощечина. Я злюсь — но не на Эбернети, а на безвыходность ситуации.
— Но я... я не умею, — проговариваю я, опуская взгляд.
— А кто, по-твоему, умеет от рождения? — перебивает он, с силой тыча себя пальцем в грудь. — Ты видишь на мне костюм клоуна? Я не родился таким. Меня, как и тебя, вывернули наизнанку на этой арене. Со мной прошлись раскалённым железом, чтобы я понял простую вещь: твои «не умею» и «не хочу» стоят ровно ничего. Это пустое место. Ты либо открываешь рот и начинаешь строить глазки, либо становишься очередным трупом, которого даже не запомнят.
Он замолкает, тяжело дыша. В его глазах плещется не просто злость. В них — старая, незаживающая боль, которую моё нытьё задело за живое.
— Так что хватит хныкать, как малое дитя, — его голос снова становится тихим и опасным. — Ты спрашивала, как развить в себе эту способность? Начинай с того, чтобы перестать быть невинной овечкой. И если ты не изменишься, тебя убьют. Это не метафора, девочка. Это твоя реальность. А теперь, ради всего святого, уходи.
Он разворачивается и, не оглядываясь, уходит вглубь, оставив меня стоять одну на холодном балконе, с лицом, пылающим от стыда и унижения, и с ледяным комом страха в животе. Стена между нами выросла снова, но на этот раз она была не невидимой, а сложенной из жестоких, неоспоримых истин.
Спать совсем не хотелось, но идти в свою комнату всё же стоило.
Я беззвучно открываю дверь, ведущую на двенадцатый этаж тренировочного центра, и плетусь по тёмному коридору, пока не оказываюсь в своей комнате. Падаю на кровать. Всё снова происходит как в тумане, и меня окутывает сон.
Просыпаюсь от того, что Эффи барабанит в мою дверь со словами: «Айлин, давай вставай, а то всех спонсоров разберут!»
Пришлось встать, чтобы Бряк замолчала. Подхожу к двери и отпираю её. Капитолийка в наилучшем настроении желает мне доброго утра — доброго оно, видимо, только для неё. Я со странной гримасой желаю ей того же. Бряк начинает оглядывать меня с ног до головы и заявляет:
— Тебе точно нужно переодеться. Я принесу одежду.
Она разворачивается и уходит. Я ещё несколько секунд стою в проёме двери, стараясь хоть немного прийти в себя, пребывая в небольшой дреме. Жду изящную капитолийскую пташку, которая меня разбудила, но передо мной возникает высокий мужской силуэт. Конечно же, это Хеймитч. Он стоит с одеждой для тренировок в руках, кажется, в хорошем настроении, но я не разделяю его позитивный настрой и тут же вздыхаю.
— Проснись и пой, — с улыбкой произносит Эбернети. — Эффи пошла будить Тео, а меня попросила принести тебе униформу.
Ментор протягивает мне облегающую чёрную футболку с молнией, леггинсы того же цвета и лёгкие сетчатые кроссовки с белыми шнурками. Как у него получается так менять своё расположение духа? Вчера Эбернети чуть не разорвал меня на части из-за пары слов, а сегодня ухмыляется мне в лицо.
— Через час нужно спуститься на самый нижний этаж. Будь готова к этому времени, — подозрительно добродушно произносит ментор, видимо, пытаясь сгладить вчерашнюю стычку на крыше.
— Хорошо, — так же мягко отвечаю я, заглядывая в глаза Хеймитча. В них читается то неловкое чувство, которое неприятно щекочет изнутри. Он снова говорит со мной как ментор с подопечной, и это немного ранит. Он понимает: если переступить через эту грань, заглянуть в дружбу, случится беда. Но я не злюсь на Хеймитча. Не хочу, по крайней мере, на него злиться.
Эбернети открывает рот — видимо, хочет что-то сказать, — но так и не решается. Разворачивается и уходит в противоположную сторону. Я ещё немного стою, прокручиваю вчерашний и сегодняшний диалоги, и они вводят меня в ступор. Наконец, придя в себя, захожу в комнату и начинаю переодеваться. Сегодняшний день будет долгим…
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!