Глава 5. Навязанный талант

      Валентин Златов вставал рано. Редкие лучи утреннего солнца, пробивающиеся из-за далёкого горизонта, словно будили что-то особенное в его душе. Его связь с миром была глубокой и взаимной, и парнишка никогда не манкировал своими обязанностями. Да, помощь людям была его ответственностью, обязательством. Талант был дан ему свыше и нёс в себе важную миссию.       Валя не умел лечить. Но мог облегчить страдания, вырвать из опасных лап апатии или разрушительного настроения. Омега мог мотивировать на свершение и дать нужный посыл нуждающемуся человеку. Златов был крайне эмпатичен и сострадателен. Внутри. Очень глубоко в душе.       А в жизни омега отличался довольно скверным нравом. Ребёнком он был безумно непоседливым, любопытным, доводящим бедного родителя Льва Петровича до дрожи и белого каления. Старший Златов обожал омежку, но его бесконечные «Почему?» рождали в нём неконтролируемые приступы раздражения. С самого детства мальчик пытался выяснить, отчего они другие, откуда у них такой талант, почему для столь важной роли выбрали именно их род, чего вдруг они должны отказываться от личной жизни ради других, как совмещать собственные интересы с нуждами страждущих…       Папа устал повторять размытые объяснения, полученные от собственного родителя, наполненные скорее мистификацией и словоблудством, чем реальной информацией и логическими выводами. Мальчик никак не хотел понять, что выбор его семьёй давно сделан и он не в силах изменить установившийся порядок.       А Валя бунтовал, истерил, даже сбегал из дома. Подростковый период был особенно тяжёлым для семьи Златовых. В одну из таких фаз отрицания омега потерял девственность. В следующий раз папа притащил его из какого-то притона в соседнем городе с меткой на шее. Которая, к облегчению Льва Петровича, сошла удивительно быстро.       Запах Вали был особенным — тёплым, мягким и утешающе глубоким. Он не вторгался в пространство, не был резким или слишком сладким — наоборот, наполнял его, как тихая музыка, что играет в дальней комнате. В этом аромате таился весь мир сандала — его древняя, словно отшлифованная временем, теплота, но не грубая, почти обволакивающая нота благородной древесины, которая источала спокойствие и умиротворение. В его густой сладковатости можно было почувствовать чуть заметную пряность, словно дым, что поднимался от углей в ночном костре, и нежную, едва уловимую свежесть старого леса, в котором воздух наполнен мудростью лет.       Валентин беременел. Дважды — до очередного выкидыша. Как Лев Петрович ни уговаривал — сын стоял на своём. Это его жизнь, его будущее и его тело. Парень хотел всего и сразу: семью, мужа, детей, дом, кота, счастливую старость с внуками. Но это было не про него. Папа терпеливо повторял одно и то же. Им не дано иметь семью, а право родить ребёнка нужно заслужить годами кропотливой работы и бескорыстной помощи другим. Их долгая молодость, крепкое здоровье, умение улучшать качество жизни для себя и других было не только подарком, но и проклятьем.       Валентину понадобилось несколько десятилетий, чтобы смириться с не зависящей от него ситуацией. Альфы появлялись в его жизни, как звёзды — на одну ночь, чтобы хоть на миг помочь ему забыть об одиночестве и отчуждённости от мира. Поддерживал лишь папа. Спокойный, флегматичный омега, в глубине глаз которого, казалось, можно было получить ответы на любой из вечных вопросов. И Валя их находил. На тот момент успокаивался, пока вихрь сомнений вновь не втягивал его в свой бесконечный круговорот, рождая в душе омеги протест. Он не хотел, не соглашался, никто не имел права лишать его выбора!       Но вселенная оставалась глуха, и очередная течка заканчивалась ничем. Такой же пустотой, как давно приготовленная детская комната, как пробуждение в одиночестве с ноющей болью под сердцем. Как будто кто-то вычерпал изнутри всё тёплое, оставив после себя только скомканное одеяло, холодную подушку и гнетущую тишину, в которой особенно звонко был слышим собственный пульс.       Валя чувствовал себя вымытым, выскобленным, обезличенным. Тело жило по своим законам, взывая, требуя, но душа с каждым разом всё сильнее сопротивлялась этому унизительному циклу. Он больше не хотел быть всего лишь природной программой, функцией. Каждый раз, когда всё заканчивалось — не сердечной близостью, а очередным коротким актом облегчения и последующим бегством, — в нём что-то умирало. Незаметно, тихо. Словно тускнело сияние души, и становилось мучительно больно.       Папа это видел. Лев Петрович не спрашивал лишнего, не давал советов. Всё было давно сказано. Омега просто был рядом, наливая горячий чай с мятой, усаживая рядом, молча укрывая пледом. Его молчание становилось опорой, взгляд — якорем. И Валя снова собирал себя по кусочкам. До следующего раза, до следующего провала. До очередной надежды, которая обещала стать настоящей — и опять оборачивалась ложью.       А потом пришло смирение — не как капитуляция, а как тихая, изнуряющая притирка к неизбежному. Оно не обрушилось внезапно, не опалило, как гроза. Оно проникало исподволь — день за днём, незаметно, как вода медленно, но целенаправленно точит камень. Валя всё реже спорил с папой, всё меньше спорил с миром и почти перестал спорить с собой.       Остались лишь робкие вспышки непокорности. В дерзких мыслях, от которых щемило в груди. В неожиданно остром слове, брошенном кому-то в ответ. В редком взгляде, что жёг искрами того, кем он когда-то мечтал быть. И в порой глупых, но настоящих поступках: пробежать босиком по лужам в грозу или выйти на крышу, чтобы кричать в унисон со свистом порывистого ветра.       Но запал прошёл, он выгорел. Осталась лишь теплота углей, спрятанных глубоко внутри — не для других, не для борьбы. А чтобы не совсем остыть. Чтобы всё ещё знать, что жив.       И парень продолжал делать, что должно. Год за годом. Без пафоса, без надежды на благодарность. Просто потому что иначе не умел. Всё больше отдавая и всё меньше оставляя себе. Словно каждый день аккуратно снимал с души тончайший слой тепла, любви, внимания — и бережно передавал тем, кто нуждался. Он был нужен — и этого стало хватать, чтобы жить, просыпаться, вставать с кровати.       Его запах угасал, как убывала надежда — не резко, не внезапно, а медленно, почти нежно, словно сама жизнь пыталась не потревожить боль. Он исчезал слоями. Сначала пропал пряный оттенок дерзости, потом ушла тёплая нота уюта, а за ней — лёгкий шлейф мечты, который раньше притягивал альф, как яркий свет мотыльков. Валя растворялся, как звёзды исчезают в утреннем свете не потому, что их больше нет, а потому, что их перестали замечать. И только самый внимательный мог бы уловить, что в этой тишине ещё что-то незаметно тлеет.       И тут — этот альфа. Странный. Искорёженный. Словно выточенный из боли и упрямства. Но живой. Не просто дышащий — пылающий. Он вошёл в жизнь Вали, как гроза в знойный день — с грохотом, с молнией, с яростью стихий. Не извиняясь, не благодаря, не оставляя выбора.       Яростно горящий, не умеющий «вполсилы», умирая и истощаясь, он прожигал взглядом, говорил — будто резал, а двигался — как дикий зверь: с настороженной силой. И всё в нём слепило: жар кожи, искры в голосе, цвета — тысячи оттенков света, от которых омега забыл, как дышать.       Кирилл был небезопасен, неудобен и именно этим — невыносимо притягателен. Потому что в нём было всё то, чего Валя так долго не позволял себе желать: огонь, что не уничтожает, но зажигает. Голос, в котором нет жалости — только понимание. Прикосновение, от которого вспоминаешь, как когда-то хотел стать папой.       Но всё это не про него. Поэтому утро получилось скомканным, холодным и неприветливым. Валя разбудил альфу ни свет ни заря, угостил скромным завтраком и, не проронив ни слова, выставил за дверь. Этот человек не для него. У Вали не осталось сил идти против природы, желания в очередной раз быть растоптанным и униженным. Он и так помог. Даже больше, чем остальным. Он подарил альфе жизнь, которую тот смиренно был готов отдать стихии. А дальше судьба случайного знакомца его не волнует. У него слишком много дел.       Сегодня была годовщина смерти папы. Вечно молодого, улыбающегося и планирующего бесконечное количество дел. Лев Петрович просто лёг спать и не проснулся, угаснув во сне и растворившись в бесконечности. Для Вали это стало неподъёмным ударом. Одно дело быть одиноким в личной жизни. Другое — остаться одному в целом мире.       Со дня смерти родителя омега стал ещё более закрытым и мрачным. Он торговал в своей лавке, мастерил поделки, напитывал их силой, но всё через силу, механически, без тепла и какого-либо посыла. Он хотел дожить, доделать, додать. И покончить со всей этой невыносимой пародией на жизнь — так же, как и папа: заснуть и не проснуться.       Но недавно его терпению пришёл конец. Неделю назад дом был продан. За сущие гроши хорошей семье с выводком галдящих детей. Вале показалось это правильным. Пусть дом его предков наконец наполнится шумом детских торопливых шагов, их весёлыми голосами, звонким смехом и искренним плачем. Да, чужими для их рода. Но тот и так скоро зачахнет, прервавшись на самом недостойном. На нём. На омеге, которого судьба наказала за гордыню, себялюбие, непокорность.       Два чемодана пылились в углу. Да и что ему надо? Посуда? Постель? Картины? Всё это останется новым жильцам, будет напитываться яркими впечатлениями фонтанирующих энергией детей. А Валентину нужно лишь самое необходимое. То, что легко забрать и не жалко потерять.       Грустно улыбнувшись, омега закрыл дверь на все замки и пошёл в спальню. Рано утром у него поезд. И он не был намерен опаздывать.