Вернутся к фанфику

Сhapter 1

2 июля 2025, 00:54
      Сидя на кровати в приемном отделении и дожидаясь, когда ему разрешат уйти, Джисон наконец успокоился и смог как следует обдумать этот вечер.       Во-первых, он дрался на улицах в последний раз примерно… никогда. Он не был слабаком — и сегодняшние события это доказали. Но и встревать в подобные авантюры никогда не хотел. Джисон был обычным парнем, для которого существовала масса других способов самовыражения: ему нравилось заниматься музыкой; тетя Клэри, однажды показавшая мир живописи, до сих пор говорила, что у него талант; а еще он иногда захаживал ко второму отцу в танцевальную студию и мог несколько часов провести за импровизацией перед зеркалом.       Хан не мог назвать это танцем — танцором в их семье был только один человек — но и отрицать, что у него хорошо получалось и при должном усердии он смог бы достичь в этом деле высот, никто не планировал.       А вот боевые искусства… Это была скорее необходимость, переросшая со временем в полезную привычку, чем обычная прихоть или желание. Еще в детстве занятия с тетей Иззи, папой и дядей Джейсом стали для него своего рода терапией. С их помощью получилось одолеть призраков прошлого, окрепнуть не только телом, но и духом. А еще это был отличный бонус: в школе никто даже не смел его тронуть — все знали, что Джисон может за себя постоять. Более того, гипертрофированное чувство справедливости, поселившееся в ребенке с самого детства и подпитываемое родителями, сделали его местным мстителем.       Хан никогда первым не влезал в драку, но стоило заметить хоть малейшую несправедливость в отношении тех, кто был слабее и не мог сам за себя постоять, — нарушителю порядка и спокойствия следовало как можно скорее ретироваться из зоны видимости. Желательно еще и залечь где-нибудь на дно. Возможно, в Брюгге. Ведь Джисон не терпел и не прощал такого поведения. Хотя в школе похожее случалось редко: то ли дети были очень осознанными, то ли он за годы учебы заимел ореол народного мстителя.       Школу он закончил несколько лет назад, но иногда от большой любви и нежной ностальгии заглядывал в стены родной альма матер, где старые знакомые, еще не окончившие ее, исправно докладывали об обстановке. Все было спокойно, что не могло не радовать бывшего рыцаря справедливости этого места.              Что касается уличных драк, дела обстояли совершенно иначе. Еще ни разу ему не приходилось быть жертвой домогательств (даже словесных) и жестокого нападения. Хотя, справедливости ради, жертвой в этой ситуации Джисон считал себя с большой натяжкой. Да, ему досталось. И досталось больше остальных. Но и от его руки слегли двое, так что победителем как минимум в двух раундах он вышел. Это радовало.       Впрочем, и огорчаться было чему. Во-первых, он сильно переживал за Чанбина. Друг всегда был для него важным человеком, поэтому смотреть, как прилетает Со, было сродни ударам по собственному телу. Во-вторых, его самого успели знатно отделать, из-за чего скулу украшало три ровных шва, которым нужно было время зажить. Ну, и в-третьих, он испытывал легкое чувство стыда перед тетей Иззи, увидев которую он так по-детски расплакался.       Новости о ее приезде были лучшими за последние несколько месяцев — и он правда был безумно рад. Но слезы совсем не радости, которые потоками хлынули из его глаз, заставляли немного переживать, особенно потому что их свидетелем стал Чанбин.       Он безоговорочно верил ему и понимал, что тот не станет открыто осуждать (в конце концов, они знакомы давно и видели друг друга в самых разных состояниях), но не хотелось лишний раз показывать свои слабости. Он знал, что Со переживает такие моменты так же, как сам Хан переживал его избиение. А становиться причиной расстройства друга совершенно не хотелось.       О том, что за слезы его может осудить Изабель, даже не думал: это было просто невозможно.       

***

      

Шестнадцать лет назад

             Воспоминания трехлетнего мальчика о чудовищной аварии были такие живые и красочные, что, казалось, он до сих пор проживает ее раз за разом. Скрежет металла; звук автомобильного гудка, непрекращающийся ни на минуту из-за головы отца, вдавившей кнопку своим весом; звук сирен на фоне; тихие болезненные стоны мамы, которые она издавала как будто неосознанно, — вся эта какофония звуков въелась в подкорки мозга и не прекращалась ни на минуту. Это было настолько громко, что звуки не заглушали ни чужие голоса в палате, ни писк больничных приборов, ни собственный крик мальчика, на который он отважился в надежде наконец прекратить всё это.              Избавиться от противной мелодии конца его прошлой жизни в итоге помогли врачи, которые подарили заветную тишину всего несколькими инъекциями. Как оказалось, даже для маленьких детей могут сделать исключение, если истерика не прекращается.       Прошло уже несколько дней, но родители так и не пришли к нему. Джисон верил, что они просто лежат в своих больничных кроватях и изо всех сил стараются побыстрее поправиться, чтобы забрать сына. Он даже хотел спросить о них у доброго доктора Катарины, которая заходила к нему несколько раз в день и всегда очень приветливо улыбалась. Но почему-то не смог. Хан никогда не был глупым ребенком и, несмотря на свой возраст, понимал очень многое. Например, то, что родители могли не выжить. Трехлетнего ребенка не должны были посещать такие мысли, и он не должен был бы уметь так просто выстраивать логические цепочки, но…       Джисон умел. Во многом из-за того, что авария произошла в день, когда они возвращались после похорон дедушки, умершего всего через несколько месяцев после бабушки. И если бабушку, постоянно болевшую и проводившую большую часть времени в больницах, он помнил смутно, дедушку Хан любил всей душой. Родители не могли в полной мере позаботиться о психике ребенка, потому что сами невероятно страдали. Поэтому Джисон, только научившийся понимать, что такое смерть, соотнес все факты и пришел к единственному выводу: если никто не говорит ему о маме и папе, а сами они не приходят — есть вероятность, что произошло страшное.       Когда он наконец был готов задать интересующий вопрос, доктор Катарина сама начала разговор, разделивший его жизнь на «до» и «после»:              — Милый, я не часто говорю такие вещи лично, но так уж вышло, что кроме мамы и папы у тебя не осталось никаких родственников. Все эти дни, что ты тут, мы пытались найти хоть кого-то, но… Прости, я не знаю, как можно сказать такое малышу… — казалось, сердце доктора не должно было разрываться от невыносимой боли при одном лишь взгляде на израненного ребенка, но сердце Катарины Лосс было особенным. И прямо сейчас буквально трещало по швам. Она не могла произнести то, зачем пришла.              — Я… Они умерли, да?              Катарина вздрогнула, не ожидая услышать такое из уст ребенка.              — Да… Уже да. Твоя мама умерла сегодня утром, папа — во время автокатастрофы. Прости.              Она была готова к истерике, которая стала спутницей последних дней Джисона, но именно сейчас мальчик молчал. Может, сказывался накопительный эффект седативных, а может…              — А что будет со мной? Меня отправят в детский дом, правда? — маленькие ручки теребили край одеяла.       — Не совсем. Я бы не поверила в такие совпадения, если бы сама не стала свидетелем этому, но… у твоих родителей был старый друг, очень много лет помогавший им. Как я понимаю, в последние годы виделись они редко, поэтому ты можешь его не помнить. Его зовут Магнус Бейн. И так уж сложилось, что это и мой друг. Вообще-то, лучший друг. Как только он узнал, что ты остался один, сразу подал прошение об опеке. Нужно несколько дней подождать решения суда, поэтому тебе придется побыть здесь как минимум до этого момента. В идеале — до полного восстановления, но зная Магнуса…       — Я не знаю ни о каких друзьях мамы и папы и не хочу ни с кем жить. Пожалуйста, — а вот и истерика, которую ждала Катарина. — Я хочу остаться с мамой и папой!       — Джисони, это невозможно. Прости…              Мальчик, дрожащий и из последних сил цепляющийся маленькими кулачками за белоснежный халат, всё никак не успокаивался, поэтому снова пришлось прибегнуть к решительным мерам. Катарина только надеялась, что скоро ему станет легче. Смотреть на страдания детей — худшая часть ее работы.              Уже через пару дней прошение Магнуса было удовлетворено, но этому не удивился никто: всё-таки иметь в друзьях половину Нью-Йорка было иногда очень полезно. Как только все бюрократические вопросы были улажены, семья Лайтвуд-Бейн пришла знакомиться с Джисоном.       И всё могло бы пройти действительно идеально, если бы не одно «но»: Хан перестал разговаривать. Это не было похоже на желание самого ребенка. Специалист, которого пригласила Катарина для консультации, предположил, что это запоздалая психическая реакция на произошедшие события. Единственным выходом было обычное ожидание. Новоиспеченных родителей попросили как можно больше времени уделять Джисону и его самочувствию, но в действительности только одно могло исцелить малыша — время.                     Так прошло несколько недель. Физически Джисон был полностью здоров, но ментально… За время, пока мальчик заканчивал лечение, Магнус оформил все бумаги — и теперь они с Александром были его официальными опекунами. Фамилию было решено оставить как память о друзьях и том, что они произвели на свет самого чудесного ребенка, которого когда-либо видел Магнус.       Он понимал, что будет сложно, но одного взгляда на Джисона хватило, чтобы осознать: его сердце уже полюбило этого мальчика и больше никому не отдаст.              Похожая реакция была и у другого члена их семьи. И хотя Алек, казалось, тоже души не чаял в мальчике, куда сильнее к нему привязалась его сестра. И именно Изабель в один день починила всё.              Джисон за несколько недель жизни с новой семьей начал неуверенно улыбаться, всегда откликался на любой зов и прилежно выполнял всё, о чем его могли попросить. Магнус и Алек не могли нарадоваться такому драгоценному ребенку. Но говорить Джисон так и не начал.       Однажды утром их дом наполнился звонким переливчатым смехом — Изабель решила пожить недельку-другую у брата. И только через несколько лет она призналась, что настоящей причиной было не желание помочь Алеку, как она заявила изначально, а неконтролируемая потребность оставаться рядом с маленьким Джисоном, который стал для нее спасательным кругом. Два года назад умер их младший брат — Макс. Изабель души в нем не чаяла — и тот факт, что она растила брата, пока мама была вынуждена ходить на две работы, чтобы обеспечивать семью, сыграл с ней в итоге очень злую шутку. Она дольше всех не могла смириться с потерей и в конечном счете едва не потеряла себя.              А когда в их жизни появился Джисон, Изабель снова научилась дышать полной грудью. И пусть он не был ее ребенком, Иззи любила его всей душой. Именно поэтому видеть, что малыш до сих пор не говорит, было для нее невыносимо.       Как-то раз она зашла в комнату, где играл Джисон, но вместо уже привычной улыбки и спокойствия увидела немую истерику. Это зрелище отрезвило ее и вернуло на землю: ничего не было в порядке. Но обязательно будет, она клянется.       Изабель опустилась рядом с мальчиком и раскрыла руки, приглашая в объятия. Она всегда давала ему выбор — и почти никогда ее порыв не отвергали. Вот и сейчас Хан прижался к ней, будто не человек совсем, а маленький теплый пушистый комочек:              — Ну же, котенок, плакать — это нормально. Даже правильно. Ты не должен этого стесняться и прятаться. Я всегда буду с тобой. Твои нерадивые папаши всегда будут рядом. Твоя бабушка и даже дядя Джейс будут рядом. Мы правда очень хотим тебе помочь, но не сможем этого сделать, если будешь прятать то, что чувствуешь. Это не стыдно, никто тебя не осудит. Но это нужно прожить, — она начала медленно покачивать его в своих руках, с облегчением понимая, что подрагивания маленького тела стали уже едва заметны.       — Знаешь, я ведь тоже недавно потеряла младшего брата. Ну, как недавно, уже два года прошло. Но мне до сих пор очень больно и я часто плачу. Думала, уже никогда не стану прежней — всё это слишком… Но со временем любая боль притупляется, так что всё пройдет. А потом в нашей жизни появился ты, — Изза слегка потрепала мальчика по волосам, — и я снова смогла дышать без игл в легких. Ты наше спасение, котенок, и мы обязательно станем спасением для тебя.              Они сидели так еще несколько минут, пока не послышался тихий неуверенный шепот:       — Тетя Иззи, я так по ним скучаю. Но когда ты гладишь меня по голове… или Магнус берет на руки… или Алек треплет по макушке — становится не так грустно и одиноко.              Изабель не сразу поверила своим ушам, списав все на галлюцинацию от излишнего перевозбуждения. Еще никогда она не слышала его голоса… Но теперь всё становилось на свои места.              — Ничего, котенок, скучать — это нормально. Но продолжать жить, радоваться каждому новому дню — тоже правильно. Это не делает тебя плохим сыном. Мама и папа были бы рады узнать, что ты счастлив.       — А что такое счастье?       — Хм, — Изабель ненадолго задумалась. — У каждого оно свое. Но мое счастье сейчас — это ты, котенок.              Джисон едва заметно хихикнул, а Изабель продолжила его покачивать, нежно целуя в макушку. Они так увлеклись своей телесной терапией, что даже не заметили плачущего в дверях Магнуса и улыбающегося Алека. Теперь всё точно наладится.       

***

      Сморгнув может и не самые радужные, но ценные воспоминания, которые почему-то до сих пор хранились в его памяти (он был уверен, что не может помнить то, что было в три года, но психологи сходились во мнении, что слишком яркие воспоминания всё-таки могут остаться с человеком навсегда), Хан осмотрелся по сторонам.       В коридоре приемного отделения он заметил тетю Иззи и Чанбина, что-то очень яростно обсуждающих и не обращающих внимания ни на кого вокруг. Как только они добрались до больницы, волнение за его жизнь у всех разом пропало — даже у самого Джисона. Поэтому такому поведению он нисколько не удивился. Только на мгновение подумал: как хорошо, что тетя Иззи стала отличным другом и комфортным взрослым не только для него, но и для всех его немногочисленных друзей.       В последние годы она жила с ними не так часто, но в каждый приезд проводила много времени с «молодым поколением», как любил говорить его папа. Вот и сейчас они стояли с Чанбином и… мерялись бицепсами?! Для пущей уверенности Джисон пару раз моргнул и даже потер глаза, но видение так и не исчезло… Что ж, в этом была его тетя Иззи. Она может и проигрывала Чанбину в объемах, но было ясно: если эти двое сойдутся в спарринге, его другу живым не выйти.              Хан отвлекся, чтобы посмотреть на настенные часы. Ему сказали, что необходимые документы принесет врач-интерн, но его всё не было. Вечер был нещадно испорчен, но радовало одно: на учебу им завтра точно не нужно — родители ни за что в жизни не отпустят его после таких травм.       Джисон опустил взгляд на костяшки — раны на них только-только начали покрываться тонкой коркой. Жаль, заживать будут долго, еще и шрамы могут остаться… Не то чтобы они были для него чем-то необычным — авария наградила парочкой уродливых сполна, — но вот руки… Руки хотелось оставить аккуратными и незапятнанными.       Придя в себя через пару минут и снова посмотрев на парочку гремлинов в приемной, он не поверил своим глазам. Снова. На этот раз Хан даже ущипнул себя, чтобы удостовериться в реальности происходящего. К его величайшему сожалению, это был не сон. На долю секунды ему даже захотелось притвориться деревом и до самого выхода из приемного отделения делать вид, что этих людей он не знает.       Если изначальная забава Изабель и Чанбина выглядела совершенно безобидно и больше напоминала теплый дружеский разговор, сейчас перед посетителями разворачивалось зрелище в разы интереснее: тетя Иззи с лицом, выражающим крайнюю степень сосредоточенности и концентрации, прощупывала каждый сантиметр груди Чанбина, отпуская при этом какие-то комментарии (спасибо, Господи, что Джисон их не слышал). Еще больше в этой картине Хана удивило поведение друга: он часто бывал стеснительным, но сейчас стоял, словно гордый олимпиец, выслушивая, по всей видимости, оду своей невероятно мужественной и накаченной груди.       Джисон окончательно уронил челюсть в момент, когда к ним подошли несколько молодых парней и тетя Иззи на полном серьезе начала им что-то воодушевленно рассказывать, при этом продолжая ощупывать Чанбина левой рукой, а правой… Что ж, правой она начал с особой тщательностью прощупывать собственную грудь.       Теперь ему искренне захотелось приложиться головой посильнее, чтобы больше никогда не видеть этого. Свою тетю он любил безмерно, но ее выходки иногда переходили все мыслимые границы. Отчаянно застонав, Джисон решил откинуться на подушку и закрыть глаза. По ощущениям, он пролежал так минут пятнадцать, пока не послышался шелест бумаг и торопливые шаги.              — Простите, сегодня какой-то сумасшедший день, столько людей… С ума что ли все посходили? Хотя чему я удивляюсь, полнолуние всё-таки, — тараторил подошедший человек, проверяя записи и пока не глядя на пациента.              А Джисон весь внутренне сжался: нет-нет-нет, ну почему именно сегодня его дежурство?! Очень не хотелось, чтобы обладатель этого чарующего голоса видел его в таком состоянии. Может, притвориться спящим? Вдруг пронесет…       Пока Хан обдумывал возможные варианты исхода, доктор оторвал взгляд от планшета и посмотрел на лежащего перед ним.              — Джисони, что ты?.. — он пару секунд глупо (но очень мило, по мнению Хана) хлопал ресницами, но быстро переключился. — Что случилось, боже, тебе плохо? Что-то болит? Хотя о чем это я, конечно же болит, черт…       — Ты определись, к кому обращаешься: богу или черту… — Джисон попытался отшутиться, хотя и понимал, что это бесполезно.       — Кто это сделал? Кто мог тебя так отделать? Ты здесь один? Мне позвонить Магнусу или Алеку? — казалось, он нервничал куда больше самого Хана.       — Нет, тетя Иззи уже скорее всего сообщила им. Она с Чанбином в коридоре. Минхо, прошу тебя, можем мы побыстрее закончить с бумагами? Сегодня не лучший день…              Минхо сразу же успокоился и даже тепло улыбнулся:              — Она вернулась? — кивок. — Вау, это отличные новости. Тогда одевайся, я подожду тебя и провожу. Да и с Изабель хочется поздороваться.              Он погладил Хана по волосам и задернул ширму. Через пару минут Джисон вышел: выглядел он откровенно отвратительно, чувствовал себя так же. Перед своей тайной любовью позориться хотелось меньше всего, но события вечера так сильно вымотали его, что единственным желание было проспать в своей идеально мягкой постели, как минимум, сутки.              К счастью Джисона, представление, свидетелем которого невольно стал, подошло к концу, и тетя Иззи просто что-то обсуждала с Чанбином. Когда он подошел к ним и положил руку на плечо девушки, она сразу переключила всё внимание на племянника и нежно заворковала, что сейчас они все вместе поедут домой.       Чанбин поздоровался с Минхо, который только сейчас понял, что тому тоже досталось и уже задал миллион вопросов о самочувствии, на который Со лишь отмахнулся. А потом больничный коридор разрезал оглушительный вскрик:              — Лидию Бранвелл мне в невестки, Минхо Ли, это правда ты?! — удостоверившись, что Джисон твердо стоит на своих двоих, Изабель бросилась с объятиями на стоящего чуть поодаль парня. — Как же ты похорошел, мой ангел. Я так рада тебя видеть!              Минхо, который излишней тактильности не любил и позволял себя обнимать только избранным людям, с огромной улыбкой раскрыл руки и поймал в объятия девушку.              — Изабель, я тоже очень рад тебя видеть. Как всегда чудесна и не изменилась ни капли. Ты надолго?       — Надеюсь, навсегда. Мы должны отметить мой приезд! Ангел, как насчет того, чтобы завтра взять своего не менее прекрасного брата и приехать к нам в гости? Я так по вам всем соскучилась…       — О, да, конечно, я завтра свободен, да и Феликс, уверен, как только услышит о тебе, ни за что не откажет. Ой…              Минхо посмотрел на наручные часы, а потом на друзей:              — Мое дежурство закончится через 5 минут, может, подождете меня? Могу вас подвезти…              Джисон, всё это время с плохо скрываемой нежностью наблюдавший за разговором двух важных для него людей, встрепенулся:              — Что? Нет, ты же, наверное, устал, да и…       — Хани, всё в порядке, если дело только в этом, я совсем не устал. Но если у вас другие планы…              Решение за всех приняла Иззи:              — Конечно, ангел, мы не откажемся от такого заманчивого предложения. Беги и заканчивай со своими делами, мы подождем здесь.              Минхо и правда побежал, будто от этого смена могла закончиться быстрее. Голова Джисона всё еще побаливала, поэтому он сел в кресло и закрыл глаза. Если бы знал, что пропускает, ни за что бы их не закрыл и не сводил бы с этой парочки. Но он сделал свой выбор и теперь размеренно дышал, пытаясь абстрагироваться от звуков, пока рядом начинался вселенский заговор.              — Ты же видел его взгляд? И долго они уже осознают, да всё не осознают?       — Мне иногда кажется, со дня первого знакомства. И если в случае Минхо я не уверен до конца, ваш драгоценный котенок точно влюбился с первого взгляда.       — И я так думаю! — она дала пять Чанбину. — Всё-таки материнское сердце не обманешь…       — Он не ваш сын…       — Тихо, маленький негодник, ты понял, о чем я. Вот он вроде и не родной сын Алека, но тугодумством точно в моего милого братца пошел. Ну ничего, я его отцов свела — и их сведу, — Иззи хищно улыбнулась. — Что скажете, коллега? Я же знаю, мы с тобой в одной лодке.              Чанбин отзеркалил ее улыбку.              — Я бы сказал, на одном корабле.       — Прекрасно, значит ты, мой дорогой, капитан, а я в этот раз только штурман. Давай же сделаем это.              Они пожали друг другу руки под тихий аккомпанемент собственного хихиканья ровно в момент, когда на горизонте замаячил Минхо. Изабель отправила эту троицу чуть вперед, а сама вернулась на ресепшн, чтобы попросить передать Катарине Лосс небольшое послание.       Справившись с этим, она медленно пошла за парнями, стараясь держаться чуть поодаль. Звук каблуков раздавался в полупустом коридоре довольно громко, а волосы, все еще собранные в высокий хвост, покачивались в такт. Она выступала в качестве модели на многих престижных показах, но еще никогда не была воодушевлена настолько. Дьявольская улыбка тронула губы, и Изабель проговорила едва слышно:        — Ох, мой милый Бинни, не переживай, о твоем солнце я тоже не забыла. Пока ты будешь помогать своим друзьям, я помогу тебе. Уж в сводничестве Изабель Лайтвуд нет равных.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!