Часть 3

Тихий перезвон ложек о тарелки был единственным звуком, нарушавшим утреннюю тишину на кухне Севена. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в жалюзи, пыльными столбами ложились на стол, где трое — Севен, его сын Кулкид и их гость Утро — ели овсянку. Атмосфера была спокойной, почти идиллической, если бы не тяжесть невысказанного, что висела в воздухе между отцом и сыном. Кулкид, ковыряя ложкой в тарелке, вдруг поднял на отца свои пронзительные, слишком взрослые для его возраста глаза. —Пап, это правда? Ты вчера устроился на работу? Настоящую? — спросил он, и в его голосе сквозила не столько радость, сколько осторожное любопытство. Севен, до этого момента рассеянно смотревший в окно, вздрогнул, будто возвращаясь из далеких странствий. Он мягко улыбнулся, и его лицо, обычно отмеченное печатью усталости и скрытого напряжения, на мгновение озарилось искренним светом. —Правда, малыш. В очень солидную IT-компанию. Системным аналитиком. Очень интересная работа, хороший коллектив и… — он сделал небольшую паузу, подбирая слова, которые звучали бы максимально убедительно, — …и очень достойная зарплата. Я очень рад. Облегчение, смешанное с гордостью, разлилось по лицу Кулкида. Он уже готов был углубиться в расспросы о том, есть ли в офисе кулер с газировкой, но его взгляд упал на пейзаж за окном, а затем вернулся к отцу. Детский ум, отточенный на логических головоломках и поиске неочевидных решений, щелкнул, находя нестыковку. —Пап, а… а что с прошлой работой? — спросил он, и Севен почувствовал, как по его спине пробежал холодок. — Если ты только устроился, почему ты когда вечером уходил, всё время говорил, что уже идешь на работу? Тишина повисла густая и плотная. Севен сделал глоток кофе, чтобы выиграть секунду. Его мозг, привыкший за долгие годы конспирации молниеносно выдавать правдоподобные версии, сработал безотказно. — О, это была просто подработка, сынок, — его голос звучал ровно и спокойно, без тени смущения. — Неофициальная. Помогал одному знакомому с настройкой серверов по вечерам. Деньги небольшие, но тогда нам было нужно. А теперь — это настоящая работа, с договором, с социальным пакетом. Все как у людей. Он посмотрел на Кулкида прямо, и его глаза за стёклами очков были чистыми и ясными. Ложь была выверена до мелочей, приправлена крупицей правды о былых трудностях, и потому звучала невероятно убедительно. Сомнения в глазах мальчика растаяли, окончательно вытесненные гордостью за отца. После завтрака Севен нежно поцеловал сына в макушку, поправил на себе тёмно-синий галстук — непривычную, но приятную ему деталь нового образа — и вышел из дома. Воздух был свеж и прохладен. Сегодня он ехал не на охоту, не на слежку, а на самую обычную, легальную работу. Это чувство было новым и пьянящим. Офисный центр из стекла и бетона сверкал на утреннем солнце. Внутри пахло кофе, свежим ковром и деньгами. На ресепшене его уже ждал мужчина лет тридцати пяти, с добродушным лицом и живыми, весёлыми глазами. —Севен? Приветствую! Я Джек, твой наставник на первые дни. Рад тебя видеть! — его рукопожатие было твёрдым и дружелюбным. Джек оказался тем редким типом людей — общительным, но ненавязчивым, остроумным и лёгким в общении. Он провёл для Севена экскурсию по офису: просторный офис с удобными креслами, современная кухня-столовая, где бесплатно были чай, кофе и печенье, переговорные комнаты с матовыми стеклянными стенами. — Вот твое место, — Джек указал на аккуратный стол с двумя мониторами. — Компьютер уже настроен, логин и пароль в конверте. Если что-то будет непонятно — я рядом, стучись в любой мессенджер или просто подойди. Севен кивнул, ощущая странный, почти забытый комфорт. Здесь был порядок, правила, предсказуемость. Никакого хаоса. Никакой крови. Работа оказалась несложной — анализ данных, составление отчетов. То, что он всегда делал виртуозно, только в иных, теневых целях. Севен погрузился в процесс, и время пролетело незаметно. В час дня Джек постучал по его столу. —Обед? Пойдём вместе, покажу лучшее место с сэндвичами. За столиком в уютной столовой, за пределами офиса, завязался разговор. Сначала о работе, о проектах, а потом, после паузы, Джек вздохнул и его обычно весёлое лицо помрачнело. —Знаешь, Севен, обычно я не рассказываю такое с первого дня, но… вижу, ты адекватный парень. Сложно тут бывает. Особенно когда дома ждёт ребёнок, а жены… жены нет. Севен поднял взгляд от своего сэндвича. — Она сбежала, — продолжил Джек, крутя в пальцах соломинку. — Год назад. К любовнику. Оставила мне трёхлетнюю дочку. Сказала, что не готова к семейной жизни. Вот так вот. Он горько усмехнулся. Севен молчал, давая ему выговориться. — Теперь я и папа, и мама. Садик, больницы, капризы по ночам, готовка, уборка… — Джек провёл рукой по лицу. — Иногда кажется, что сойду с ума. Не от работы, а от этой бесконечной ответственности в одиночку. Севен отложил еду. Он смотл на Джека, и впервые за долгое время видел не коллегу, а родственную душу. Человека, который поймёт. —Я тебя понимаю, — тихо сказал он. — Я тоже один. Мой сын, Кулкид… я нашёл его десять лет назад. На пороге своего дома. В коробке. С запиской. Джек замер, его глаза расширились от изумления. —Боже… прости, я не знал… — Ничего, — Севен мягко похлопал его по плечу. Это был жест не из своего арсенала, жест нормального, человеческого сочувствия. — Мы справляемся. Дети… они того стоят. И тогда с Севеном произошло нечто удивительное. Он начал рассказывать. О первых бессонных ночах с Кулкидом, о смешных случаях, о том, как учил его собирать первые пиктограммы на планшете. Джек слушал, а потом начал делиться своими историями про дочку. И Севен засмеялся. Это был чистый, искренний, идущий от самого сердца смех. Он не помнил, когда смеялся в последний раз так — без груза ярости, одержимости и ненависти на душе. Это было освобождение. Обратно в офис они шли, болтая о детских садах и школьных проказах. Севен чувствовал себя почти обычным человеком. Почти. Рабочий день подошёл к концу. Попрощавшись с Джеком и пообещав завтра снова сходить на обед, Севен сел в свою машину. Лёгкая, почти эйфорическая улыбка медленно сошла с его лица. На смену ей пришло холодное, сосредоточенное выражение охотника. Рабочий день закончился. Но у него было ещё одно, гораздо более важное дело. Он не поехал домой. Вместо этого он набрал в навигаторе адрес, который выучил наизусть ещё прошлой ночью. Район старой, ещё советской застройки. Он припарковался в паре кварталов от нужного дома, в глухом переулке, где не было камер. Выключив двигатель, Севен достал из-под пассажирского сиденья объёмный спортивный багажник на колёсиках. Расстегнул молнию. Внутри, аккуратно уложенные в чёрный пластиковый мешок, лежали вещи: длинный, тяжелый тесак из высокоуглеродистой стали с деревянной рукояткой, который он когда-то использовал для разделки туш на заброшенной бойне; рулон плотного целлофана; упаковка больших мусорных пакетов для строительного мусора; сверток с одеждой. Он достал сначала одежду: прочный непромокаемый плащ-накидку с капюшоном, какие носят рыбаки, и пару старых, протертых рабочих ботинок на толстой подошве. Затем — упаковку одноразовых латексных перчаток. Он методично, не торопясь, сменил элегантные офисные туфли на грубые ботинки, натянул плащ поверх костюма, на руки — перчатки. И только потом он взял в руки тесак. Лезвие холодно блеснуло в сумерках салона. Он провёл пальцем в перчатке по острию, проверяя заточку. Идеально. Да, он собирался убить ту девушку. Ту самую, что посмела прикоснуться к его Эллиоту. Её звали Алиса. Она жила одна в однокомнатной квартире на первом этаже вместе со своей собакой, немецкой овчаркой по кличке Граф. Ночь уже опустилась на город, когда он, катя за собой багажник, вышел из переулка. Он двигался уверенно, его движения были выверены и экономичны. Предварительная работа была сделана безупречно: камеры наблюдения в её дворе он «ослепил» удалённо ещё днём, с рабочего компьютера, замаскировав взлом под тестовые работы сервисной службы. Дверь в подъезд была не заперта. Он поднялся на нужный этаж. Квартира была первая от лестницы. Он прислушался. Из-за двери доносился тихий звук телевизора и скулящий лай собаки. Она бодрствовала. Севен поставил багажник, достал отвёртку и фомку — не для того, чтобы взломать дверь грубо, а чтобы бесшумно снять её с петель. Это заняло у него меньше минуты. Он был мастером своего дела. Дверь отъехала. В тёмном коридоре на него с грозным рыком бросился огромный, мускулистый кобель. Севен не дрогнул. Он не стал использовать топор, шум от борьбы мог разбудить соседей. Вместо этого, когда собака прыгнула, он метким движением подставил под её горло заранее приготовленную петлю из стропы, закрутил её и, повернувшись спиной, взвалил тяжёлую тушу на себя. Собака отчаянно дергалась, пытаясь вцепиться в него когтями, но плащ защищал его. Через тридцать секунд рывки ослабели, а ещё через минуту прекратились вовсе. Он аккуратно опустил бездыханное тело на пол. Из комнаты послышался испуганный женский голос: —Граф? Ты что там? Кто тут? Севен вошёл в комнату. Алиса сидела на кровати, при свете телевизора, её лицо было бледным от страха. —Кто вы? Зачем вы это делаете? — её голос сорвался на визг. Она не получила ответа на свой вопрос. Севен видел перед собой не человека, а объект, помеху, наглое насекомое, посмевшее коснуться его солнца. Он поднял тесак. Лезвие блеснуло в голубом свете экрана. Удар был стремительным и точным. Он не рубил с размаху, он нанес короткое, рубящее движение в основание черепа. Крик оборвался, превратившись в хриплый, булькающий звук. Она упала на бок, на розовое одеяло, которое быстро начало темнеть. Только тогда, глядя на её бездыханное тело, Севен позволил себе улыбнуться. Ехидная, довольная улыбка трофеем растянула его губы. —Это за то, что трогала моего Эллиота! — прошипел он, и его голос прозвучал хрипло и чуждо в тишине комнаты. Ярость, сдерживаемая весь день, всё время общения с Джеком, весь период легальной работы, вырвалась наружу. Он перевернул тело и принялся за работу. Удары тесака были методичными, сильными, точными. Он не рубил в слепой ярости, он разделывал тушу, как опытный мясник. Хрящи хрустели, плоть рвалась. Вскоре от человека на кровати осталось лишь бесформенное, кровавое месиво. Его специальный плащ надежно защищал одежду под ним, но брызги заляпали лицо и руки в перчатках. Когда дело было закончено, он успокоился. Дыхание стало ровным. Он разложил на полу большой лист целлофана, переместил на него останки, завернул, упаковал в несколько слоёв строительных пакетов и аккуратно уложил в свой багажник вместе с тесаком. В ванной он промыл лицо и перчатки, смывая кровь с линз очков. Он вышел из квартиры так же бесшумно, как и вошёл, поставив дверь на место. Багажник катился за ним посыльным, глухо постукивая колёсиками по асфальту. У машины он снял плащ, перчатки, ботинки, свернул всё в клубок и бросил в тот же чёрный мешок. Одежда с работы осталась нетронутой, чистой. Дома, загнав машину в гараж, он первым делом занёс багажник в подсобку. Процесс утилизации был отлажен до автоматизма. Кислота в большом пластиковом контейнере растворила одежду, перчатки и ботинки без следа. Топор он промыл под ледяной водой, счищая все частицы, а затем тщательно обработал лезвие и рукоять 3% перекисью водорода, уничтожая любые возможные следы ДНК. После этого он прокалил лезвие паяльной лампой. Металл зашипел, издавая сладковатый запах гари. Дело было сделано. Он зашёл в дом через парадную дверю. Его встретил Кулкид, с радостным криком подбежав и обняв его за талию. —Папа! Ты пришёл! Севен, уже без плаща, в чистом и отглаженном костюме, с мягкой улыбкой на лице, погладил сына по красной шевелюре. —Конечно, пришёл. Как твой день, малыш? Они немного поговорили про работу, про Майнкрафт, потом сели ужинать. Севен рассказывал забавные истории про своего нового коллегу Джека и его дочку, и смеялся тем же искренним, лёгким смехом, что и днём. Он был идеальным отцом. Любящим, заботливым, абсолютно нормальным. Но в глубине его сознания, за этой безупречной маской, уже формировался новый план, новая, самая главная цель. Следующая встреча с Эллиотом была уже не просто свиданием. Это была разводка. Первый шаг к тому, чтобы заманить его идеальную, прекрасную добычу в самую надёжную и совершенную ловушку, из которой уже не будет выхода. Ловушку, изнутри которой Эллиот будет чувствовать себя счастливым.