Часть 4

Пятница. Последний час рабочего дня в стеклянно-бетонной коробке офиса тянулся невыносимо медленно. Севен откинулся на спинку эргономичного кресла, уставившись в мерцание экрана с диаграммами. Цифры расплывались перед глазами, превращаясь в знакомые черты: светлые пряди волос, собранные в хвост, усталую улыбку, ясные голубые глаза. Эллиот. До их свидания оставалось чуть больше суток. Мысль об этом заставляла его сердце биться чаще, а пальцы непроизвольно сжиматься в томительном предвкушении. Рядом послышался скрип кресла. Джек, его наставник и неожиданно сложившийся друг, подкатился к его столу на колесиках. — Ну что, герой, какие планы на вечер? — спросил Джек, по-доброму хлопнув его по плечу. Его прикосновение было дружеским, теплым, но Севен едва заметно вздрогнул. Физический контакт, даже такой безобидный, всегда был для него зоной риска. — Да так, ничего грандиозного, — уклончиво ответил Севен, снимая очки и протирая линзы краем рубашки. — Кулкид дома. Наверное, снова в его квадратных мирах пропадет. — Понимаю, понимаю, — Джек вздохнул, но тут же лицо его озарилось идеей. — Слушай, а не хочешь собраться сегодня? Я заберу из садика Лизу, заедем к вам. Дети пообщаются, а мы… мы просто поболтаем. За пиццей, например. Мне вот как-то не хочется сегодня в пустой квартире сидеть. Предложение застало Севена врасплох. Он собирался провести вечер в тишине, возможно, еще раз проверить все детали завтрашнего свидания, полистать папку с фотографиями Эллиота. Мысль о вторжении, даже приятном, вызвала легкий внутренний протест. Но он посмотрел на Джека — на его открытое, немного уставшее лицо человека, который тоже нес свой крест одиночества. И почувствовал странную, почти братскую связь. — Да, конечно, — согласился Севен, и его собственная уступчивость его слегка удивила. — Приезжайте. Кулкид будет рад. Только предупреди, какую пиццу Лиза любит, я закажу. — Отлично! — Джек буквально просиял. — Она у меня, кстати, тоже в Майнкрафте души не чает. Может, и правда найдут общий язык. Севен кивнул, и в его голове мелькнула мысль, что это неплохо — Кулкид слишком много времени проводил в виртуальном мире, почти не имея реальных друзей.

***

Вечер опустился на город густыми сиреневыми сумерками. В доме Севена пахло заказанной пиццей «Пепперони» и «Маргаритой». Он нервно поправил скатерть на кухонном столе, проверяя, все ли выглядит достаточно… нормально. Привести в порядок тайную комнату было делом пяти минут, но вот создать уют в основной части дома оказалось сложнее. Раздался звонок в дверь. Сердце Севена на мгновение екнуло — абсурдная, мгновенная надежда, что это Эллиот, сменилась осознанием реальности. Он глубоко вздохнул, сгладил со лба нахмуренные складки и открыл дверь. На пороге стоял Джек, а чуть позади, прячась за его ногой, — маленькая девочка с двумя аккуратными каштановыми косичками и огромными, серьезными глазами. В руках она сжимала фиолетового единорога. — Привет, проходите, — улыбнулся Севен, отступая в сторону. — Севен, знакомься, это Лиза, — Джек мягко подтолкнул дочь вперед. — Лиза, это мой друг Севен и его сын Кулкид. В этот момент из глубины коридора, словно рыжий вихрь, вынесся Кулкид. Он затормозил прямо перед гостями, его глаза широко распахнулись от любопытства. Взгляд скользнул по Джеку и тут же прилип к девочке. Он ткнул пальцем в ее сторону и, забыв обо всех правилах приличия, восторженно выпалил: — Пап, смотри! Это та самая дочка твоего друга! Та, что тоже в Майнкрафте играет! Лиза смущенно потупилась, прижимая к груди игрушку. — Кулкид, — мягко, но с укором сказал Севен. — Не показывай пальцем. Здороваться надо. — Привет, — сдавленно пробормотал Кулкид, внезапно осознав свою оплошность и тоже покраснев. — Я… я Кулкид. — Привет, — тихо, словно эхо, отозвалась Лиза. Джек рассмеялся. —Ну вот и познакомились. Кажется, лед тронулся. Гости прошли в гостиную. Пока взрослые раскладывали по тарелкам пиццу, дети молча изучали друг друга. Кулкид первым не выдержал. — Ты правда в Майнкрафт играешь? — спросил он, с надеждой глядя на Лизу. Та кивнула, и в ее глазах загорелся первый проблеск интереса. —Угу. Я большой дом строю. С бассейном. — А я ловушки для криперов делаю! Самые сложные! — похвастался Кулкид. — Папа говорит, что надо делать такие, чтобы жертва сама не заметила, как попадется. Севен, доносящий до стола напитки, замер на секунду. Фраза, брошенная им когда-то вскользь, теперь звучала зловеще и неуместно. Но дети уже не обращали на него внимания. — А я смотрю видео, как другие играют, — оживилась Лиза, забыв про стеснение. — Есть один блогер… Лолошка. Он такой смешной! И у него мега-крутые видео! Имя блогера ничего не сказало Севену, но для Кулкида оно, видимо, стало магическим паролем. —Правда? А можно посмотреть? Лиза одобрительно закивала. Кулкид схватил свой планшет, и через минуту они уже сидели рядышком на диване, уткнувшись в экран, по которому бегал пиксельный человечек под залихватский смех комментатора. Мир взрослых для них перестал существовать. Джек с удовлетворением вздохнул и разлил по бокалам колу. —Ну, похоже, проблема социализации на сегодня решена. Выпьем за это? Севен взял свой бокал, чокнулся. —Выпьем. Рад, что у Кулкида появился… друг. Они устроились на кухне, откуда был виден диван с детьми. Разговор сначала шел о работе, о глупом начальнике, о новых проектах. Потом плавно перетек на быт, на вечные проблемы с сантехникой, на цены в магазинах. Джек рассказывал забавные случаи из садика, где работала воспитательницей его сестра, а Севен делился историями о проделках Кулкида, конечно, тщательно отфильтрованными и лишенными любого намека на мрак. Они смеялись. Севен смеялся легко и искренне, и это ощущение было непривычным и пьянящим. С Джеком было… просто. Он не вызывал никаких бурных эмоций, никакой изматывающей страсти, никакого желания обладать и контролировать. Рядом с ним можно было просто быть. Усталым тридцатилетним отцом, который смеется над глупыми шутками. И именно в этот момент, в пик самого искреннего смеха, его пронзила острая, холодная игла. Мысль, четкая и неоспоримая: «Сейчас здесь должен быть Эллиот». Она была настолько ясной и чужеродной, что его смех на мгновение оборвался. Он посмотрел на Джека, на его доброе, открытое лицо, и почувствовал легкий укол предательства. Предательства по отношению к Эллиоту. Он веселился с кем-то другим, в то время как его мысли, его душа должны были принадлежать только ему. — Ты хороший парень, Севен, — сказал Джек, прерывая его размышления. Он кивнул в сторону детей. — И наши дети, видно, хорошо поладили. Смотри, как своим миром живут. Севен последовал его взгляду. Кулкид что-то эмоционально объяснял Лизе, показывая на экран, а та слушала его, раскрыв рот. Уголки его губ дрогнули в улыбке. —Да, ты прав. Я рад, что Кулкид нашел с ней общий язык. — Да, — Джек отхлебнул из бокала. — Надо бы так почаще собираться. Время проводить. Как насчет того, чтобы завтра сходить в парк? Погода вроде ничего. Предложение повисло в воздухе. Завтра. Суббота. День, который был обведен красным кружком в его сознании. День, когда он наконец-то будет рядом с Эллиотом. Только они двое. — Завтра? — Севен покачал головой, стараясь, чтобы его отказ звучал как можно более мягким и сожалетельным. — Прости, Джек, не могу. У меня… планы. Обещал кое-куда сходить. На лице Джека мелькнула тень разочарования, но он тут же ее скрыл. —Понятно, дело есть дело. Тогда может в воскресенье? Я как раз Лизу к маме отвезу, сможем чисто по-мужски, если хочешь. Облегчение волной прокатилось по телу Севена. Воскресенье было безопасно. Воскресенье было после. —Да, конечно. В воскресенье отлично. Они посидели еще немного, но настроение уже было другим. Мысль об Эллиоте, разбуженная его же подсознанием, теперь не отпускала Севена. Он ловил себя на том, что смотрит на часы, подсчитывая, сколько часов осталось до их встречи. Вскоре Джек посмотрел на спящую на диване Лизу (Кулкид к тому времени уже перебрался в кресло, но продолжал увлеченно смотреть видео) и вздохнул. —Ну, нам пора. Завтра в садик рано. Сборы были недолгими. Кулкид, разбуженный суетой, нехотя попрощался с Лизой, уже договорившись с ней «зайти на один сервер» в понедельник после школы. Севен помог Джеку одеть спящую дочь и проводил их до машины. — Спасибо за вечер, — искренне сказал Джек, уже за рулем. — Правда, было здорово. — Тебе спасибо, что заехали, — ответил Севен. И это была чистая правда. Вечер был хорош. Просто в его системе координат существовала сила притяжения, сравнимая по мощности разве что с черной дырой, — и имя ей было Эллиот. Вернувшись в дом, он застал Кулкида в приподнятом настроении. —Пап, она такая крутая! Она знает кодовое слово для секретного скина! И мы будем вместе строить замок! Севен устало улыбнулся, погладил сына по взъерошенным красным волосам. —Я безумно рад, малыш. Правда. Очень рад за тебя. Он помог сыну собраться ко сну, почистить зубы, уложил его в кровать. Кулкид еще минут десять взахлеб рассказывал про Лизу и Лолошку, пока голос его не стал замедляться и прерываться зевками. Севен сидел на краю кровати, слушая и кивая, а сам думал о завтрашнем дне. Каждую деталь. Каждое слово. Каждую возможность прикосновения. — Пап, а ты завтра надолго уйдешь? — сквозь сон пробормотал Кулкид. — На несколько часов, солнышко. Ты побудешь один? Справишься? Я вернусь к ужину. — Угу, — мальчик уже почти спал. — Я буду смотреть Лолошку… Севен наклонился, поцеловал его в лоб. —Спи. Хороших снов. Он вышел из комнаты, притворил дверь и остался стоять в тихом, погруженном во мрак коридоре. Завтра. Оно было уже почти здесь.

***

Утро субботы началось с хаоса, тщательно скрываемого за внешним спокойствием. Севен метался по дому как заведенный, хотя внешне его движения были размеренными и точными. Душ занял неприлично много времени. Он мылся дважды, тщательно подбирая гель с едва уловимым мужским ароматом, который, как он надеялся, будет соблазнительным, но не навязчивым. Потом долго стоял перед зеркалом, вглядываясь в свое отражение. Морщины у глаз, следы усталости… Он с отвращением отвернулся. Эллиот был таким молодым, сияющим. Рядом с ним он чувствовал себя старым и потрепанным. Главной проблемой стал гардероб. Он перебрал все вещи в шкафу. Костюм выглядел слишком официально и напоминал работу. Простые джинсы и футболка — слишком небрежно. Он ловил себя на том, что мысленно представлял, как Эллиот будет выглядеть, и пытался подобрать что-то гармонирующее, что-то, что сделает их парой в глазах посторонних. После получаса мучительных метаний он остановился на темных, хорошо сидящих джинсах без лишних потертостей и тонком свитере глубокого винного цвета. Цвет был выбран не случайно — он оттенял бледность его кожи и, как ему казалось, придавал немного загадочности. Последний штрих — чертыхаясь, он все же надел очки. Без них мир расплывался, и он чувствовал себя уязвимым. Он привел в порядок лицо, тщательно побрился, нанес каплю дорогого туалетной воды на точки пульса. Осмотр в зеркало был строгим и придирчивым. «Нормально, — резюмировал он про себя. — Просто нормальный, ничем не примечательный мужчина. Лучшего не добиться». Кулкид, сидевший на кухне с тарелкой хлопьев, с интересом наблюдал за метаниями отца. —Пап, ты куда такой красивый? На свидание? Севен замер с расческой в руке. —Почему сразу на свидание? — попытался он увильнуть, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки. — Ну ты же как павлин перед зеркалом, — философски заметил сын. — Как в мультиках. Пришлось сдаться. —Да, малыш. У меня встреча. С тем самым работником пиццерии, Эллиотом. Помнишь его? — А, с хвостиком? — Кулкид на мгновение отвлекся от хлопьев. — Круто. Только не опозорься. Севен фыркнул. Совет десятилетнего сына был одновременно и комичным, и до ужаса актуальным. Перед самым выходом он зашел в кладовку, где с прошлого вечера стоял небольшой, изящный букет. Не розы. С розами он мог переборщить, это выглядело бы слишком тяжеловесно, слишком навязчиво. Он выбрал ирисы антрацитного, почти черного оттенка, обрамленные мелкой аспидистрой и веточками эвкалипта. Они были элегантными, стильными и немного траурными. Идеально для его Эллиота. По дороге он десять раз проверял, не помялась ли одежда, не выцвел ли цветок в воде, не забыл ли кошелек. Его ладони были влажными от волнения. Он парковался рядом с пиццерией Builder Brothers Pizza, замечая иронию судьбы — именно здесь, у этого места, все и началось. Он вышел из машины, зажав в руке букет. Было прохладно, и он потянул носом воздух, стараясь успокоить бешеный ритм сердца. Десять минут он провел в почти неподвижном ожидании, прислонившись к дверце своего автомобиля, чувствуя себя подростком на первом свидании. И вот он появился. Эллиот шел быстрым, легким шагом, слегка запыхавшись. На нем не было уродливого рабочего фартука и красной рубашки. Вместо них — черная, плотно облегающая тело водолазка из тонкого кашемира, подчеркивающая стройность его торса и линию плеч. Сверху была накинута и расстегнута просторная белая рубашка из мягкого хлопка, концы ее развевались на легком ветру. Он выглядел не просто красиво. Он выглядел потрясающе. Естественно, непринужденно и до боли желанно. — Севен! Прости, что опоздал, — его голос, немного сбивчивый от быстрой ходьбы, прозвучал для Севена как музыка. — Получасам как задержали на разгрузке. Севен не смог вымолвить ни слова. Его взгляд, будто прикованный, скользил по фигуре Эллиота, вырисовывая каждую линию, каждую мышцу, обычно скрытую под мешковатой униформой. Он видел узкие бедра, плоский живот, четкий контур ключиц под тонкой тканью водолазки. Кровь ударила в голову, заложило уши. Он почувствовал, как по его щекам разливается густой, багровый румянец, и ему пришлось с силой отвести взгляд в сторону, чтобы не выдать охватившего его острого, почти животного желания. — Все… все в порядке, — наконец выдавил он, и его голос прозвучал хрипло и неестественно громко. — Я только приехал. Ты… ты выглядишь безумно красиво. Эллиот смущенно улыбнулся, и этот румянец на его щеках свел Севена с ума окончательно. —Спасибо. А это… это мне? Севен, словно во сне, протянул ему букет. —Да… Это… Немного цветов. Эллиот взял букет, и его глаза по-настоящему загорелись. Он поднес его к лицу, вдыхая аромат. —Боже, Севен, они прекрасны! Такой необычный цвет! Спасибо, мне очень нравится! — Его восторг был искренним, неподдельным. Он явно не ожидал такого жеста. Лед был сломан. Начавшаяся неловкость растаяла под лучами этой улыбки. Они двинулись по улице, направляясь к парку. Севен шел рядом, украдкой поглядывая на Эллиота, который нес букет, как самую ценную драгоценность. Он ловил каждое его слово, каждый жест, напитываясь его присутствием, как жаждущий земля дождем. Они гуляли по парку, говорили о пустяках — о погоде, о новых фильмах, о музыке. Севен ловил себя на том, что смеется над какими-то незначительными шутками Эллиота, и его сердце в эти моменты было удивительно спокойно и полно. Это было то самое чувство, которого он так жаждал. Близость. Возможность просто быть рядом. Зашли в небольшую, уютную кофейню с запахом свежей выпечки и корицы. Севен моментально настоял на том, чтобы оплатить счет, и Эллиот, после небольших, чисто формальных протестов, сдался. Они устроились у окна, и за чашкой капучино разговор пошел глубже. Эллиот рассказывал о своей мечте когда-нибудь открыть маленькое кафе, а не работать на кого-то, о том, что учился на повара, но денег не хватило. Севен слушал, зачарованный, и в его голове уже строились планы, как он может незаметно, через подставные лица, помочь осуществить эту мечту. Подарить ему это кафе. Как идеальную, золотую клетку. И вот, в какой-то момент, между глотками кофе, Эллиот вздохнул, и его лицо стало серьезным. —Знаешь, на прошлой неделе было жутковато. Ты же в курсе, что наш коллега, Марко, пропал? Севен ощутил, как внутри у него все сжалось в ледяной комок. Его улыбка застыла, а затем медленно сошла с лица. Он поставил чашку на блюдце с тихим, но отчетливым лязгом. —Слышал что-то, — его голос стал низким, ровным и безжизненным. — По новостям. — Да, ужасная история, — Эллиот покачал головой, не замечая перемены в его тоне. — И след простыл. А потом… потом еще одна новость. Одну нашу постоянную посетительницу, Алису, знаешь, такую блондинку веселую… Ее нашли. Дома. Он понизил голос, и в его глазах отразился подлинный ужас. —Ее… ее буквально изрубили на куски. Жуткое зрелище, как в каком-то ужастике. Полиция говорит, что маньяк, наверное. Страшно становится. Прямо вот здесь, в нашем тихом районе. Севен сидел неподвижно, его лицо было каменной маской. Внутри него все кричало. Он смотрел на губы Эллиота, произносящие имя «Алиса», и видел не ужас, а осквернение. Он говорил о той, что посмела прикоснуться к нему. Он произносил ее имя с жалостью, в то время как она заслуживала только презрения. А упоминание Марко было подобно ножу в рану. Он сделал это для него! Чтобы очистить его мир от скверны! А он… он до сих пор помнил этого ничтожество. — Да… ужасно, — механически повторил Севен. Его пальцы сжались в кулаки под столом. Ему нужно было сменить тему. Немедленно. — Может, расскажешь еще о своем кафе? Как ты его видишь? Он вложил в вопрос все свои силы, всю свою способность к имитации нормальности. Эллиот, слегка удивленный резкой сменой темы, тем не менее, подхватил ее. Кошмарные новости остались позади. Но атмосфера уже была испорчена. Севен больше не смеялся искренне. Его смех стал тихим, вежливым, дежурным. Тот самый, настоящий, остался там, вчерашний вечер, на кухне, с Джеком. Здесь же, рядом с объектом своей страсти, он снова был пленником своей одержимости, своих поступков, своего темного тайного мира. Вечер приближался к концу. Они вышли из кофейни, когда улицы уже начали заливаться неоновыми огнями. —Мне нужно на автобус, — сказал Эллиот, кутаясь в свою белую рубашку. — Я тебя подвезу, — мгновенно предложил Севен. Отпустить его сейчас, в общественный транспорт, было выше его сил. — Машина тут рядом. Эллиот с благодарностью согласился. Путь до его дома прошел в приятном, немного усталом молчании. Севен включал музыку, украдкой поглядывая на профиль Эллиота, освещенный приборной панелью. Он запоминал каждую деталь этой поездки. — Вот здесь, пожалуйста, — Эллиот указал на ничем не примечательный панельный дом. — Спасибо большое за вечер, Севен. И за цветы. Мне правда очень понравилось. Севен заглушил двигатель. —Тебе спасибо, что согласился. Они вышли из машины. Ночь была тихой и прохладной. Повисла неловкая пауза прощания. Эллиот переступил с ноги на ногу и слегка застенчиво улыбнулся. — Ну, тогда я… И тут он сделал шаг вперед. Медленный, неуверенный. Его голубые глаза смотрели прямо на Севена, и в них читалось что-то сложное — благодарность, симпатия, может быть, даже намек на любопытство. Севен замер, не в силах пошевелиться, загипнотизированный этим приближением. Эллиот мягко, почти невесомо прикоснулся пальцами к его щеке, заставляя его вздрогнуть от электрического разряда, пронзившего все тело. Затем он наклонился совсем близко. Севен почувствовал его дыхание, теплый, сладковатый запах кофе и чего-то своего, уникального, эллиотовского. Их губы встретились. Это был не страстный, а скорее обжегающий, нежный поцелуй. Мимолетное, почти стыдливое прикосновение. Но для Севена оно стало ударом молнии. Мир перевернулся, сузился до точки соприкосновения их губ. В его ушах зазвенело, а внизу живота вспыхнул ослепительный, всепоглощающий огонь. Но прежде чем он успел опомниться, отозваться, углубить поцелуй, Эллиот уже отстранился. Его лицо пылало румянцем смущения. — Прости… я… — он пробормотал, отступая на шаг. — Я не знаю, что на меня нашло. Спокойной ночи, Севен. И затем, совершенно неожиданно, он подмигнул. Быстро, почти по-мальчишески. И прежде чем Севен смог хоть что-то выговорить, развернулся и почти побежал к подъезду, скрываясь за железной дверью. Севен остался стоять у машины, совершенно ошеломленный. Он прикоснулся пальцами к своим губам, все еще чувствуя жгучее, мятное прикосновение Эллиота. А потом волна ощущений накрыла его с новой силой. То, что «было ниже живота», уже не просто «пульсировало и горело». Это была настоящая, физическая боль желания. Пульсация стала резкой, требовательной, почти невыносимой. Кровь бушевала, наполняя его, заставляя его тело выгибаться от напряжения. Он непроизвольно опустил руку, прижал ладонь к паху, к своей вздыбленной, каменной плоти, и тихо простонал от смеси наслаждения и агонии Ему нужно было домой. Немедленно. Он рванул с места, влетел в машину и помчался по ночным улицам, почти не видя дороги. Все его существо было сконцентрировано на одной единственной, жгучей точке, на воспоминании о том поцелуе, о том подмигивании. Ворвавшись в дом, он бросил ключи на тумбу и, почти не замечая удивленного возгласа Кулкида, что-то смотревшего на планшете, мельком поцеловал его в макушку. —Спи, малыш, все хорошо. И почти бегом ринулся вглубь дома, в свою спальню, за которой скрывалась потайная дверь. Он щелкнул замком, запирая себя в своем святилище, в своем логове, заваленном фотографиями Эллиота. Севен упал на кровать, срывая с себя одежду. Его дыхание было прерывистым, сдавленным. Руки дрожали. Он не мог больше терпеть. Его пальцы сжали его возбуждение, такое твердое, такое горячее, почти болезненное в своей интенсивности. Он застонал, низко и глубоко, закрыв глаза. Но этого было мало. Слишком мало. Он потянулся к небольшой полке у изголовья, где среди прочих «трофеев» лежала та самая, украденная когда-то рабочая рубашка Эллиота. Он прижал ее к лицу, вдыхая до боли знакомый, сладкий запах его пота, его кожи, смешанный с ароматом томатного соуса и моющего средства. И это стало спусковым крючком. Его сознание взорвалось картинками. Он представлял все. Тот поцелуй у подъезда, но только не мимолетный, а долгий, страстный, с участием языка, с его руками в тех самых светлых волосах. Он представлял, как губы Эллиота спускаются ниже, с его шеи на ключицы, на грудь… Как он сам срывает с него эту черную водолазку, обнажая ту самую, тонкую, почти хрупкую на вид кожу, упругие мышцы живота. Его рука двигалась в бешеном ритме, синхронизируясь с безумной скачкой образов под сомкнутыми веками. Он представлял, как его пальцы скользят по коже Эллиота, как тот стонет под его прикосновениями, как его голос, обычно такой звонкий, становится низким, хриплым от страсти. Он видел, как те самые голубые глаза затуманиваются желанием, смотрят на него с обожанием, с покорностью, которую он так жаждал в нем видеть. — Мой… — вырвалось у Севена сдавленное, хриплое рычание. — Только мой… Его дыхание сбивалось, тело напряглось в дуге, каждый нерв пел от переполняющих его ощущений. Футболка Эллиота была прижата к его лицу так сильно, что он почти задыхался, но это только подстегивало его, делая ощущения острее, болезненнее, реальнее. Пик наступил внезапно и сокрушительно. Волна огненного, ослепляющего наслаждения накатила на него, сметая все мысли, все образы, оставляя лишь белое, пульсирующее ничто. Он закричал, глухо, в ткань футболки, его тело билось в конвульсиях, выжимая из себя последние капли этого сладкого, грешного безумия. Он лежал, раскинувшись, совершенно обессиленный. В ушах звенело, сердце колотилось где-то в горле. По щекам текли слезы — от переизбытка чувств, от опустошающей разрядки, от осознания той пропасти, что лежала между его фантазией и реальностью. Прошло несколько долгих минут, прежде чем он смог пошевелиться. Он медленно, с неохотой убрал с лица влажную от дыхания и слез футболку и аккуратно, с почти религиозным благоговением, положил ее на место у изголовья. Его взгляд упал на фотографии на стене. Эллиот улыбался с них — наивно, беззаботно, не подозревая, какая буря только что бушевала в голове и теле человека, который на него смотрел. Стыд? Нет. Стыда не было. Была лишь всепоглощающая, усталая пустота и сладкая, тягучая горечь послевкусия. И непреодолимое, знакомое до боли желание — сделать эту фантазию реальностью. Не эту мимолетную, робкую ласку у подъезда, а все. Полностью. Без остатка. Чтобы Эллиот принадлежал ему не только в этой комнате, но и за ее пределами. Навсегда. Он поднялся с кровати, привел себя в порядок с автоматической, выверенной точностью. Каждый предмет был убран на место, все следы его минутной слабости тщательно ликвидированы. Маска нормальности была готова к надеванию. Он вышел из потайной комнаты, щелкнув замком. В гостиной горел только свет от телевизора, где все еще шло какое-то видео с Лолошкой, но Кулкид уже спал, разметавшись на диване, с планшетом на груди. Севен мягко улыбнулся, подошел, забрал технику, накрыл сына пледом и поцеловал в висок. — Спи, малыш, — прошептал он. — У тебя все впереди. А у меня… — Его взгляд стал остекленелым, устремленным в какую-то далекую, ясную только ему одному точку. — У меня все только начинается. Он посмотрел на спящее лицо сына, такое беззащитное и мирное, и почувствовал прилив той самой, странной, искренней любви, которую он испытывал только к нему. Затем его глаза медленно поднялись и уставились в темное окно, за которым спал весь город. Спал его Эллиот. Завтра будет новый день. И он будет на шаг ближе к своей цели. К своей ловушке. К своему счастью. Он погасил свет и остался стоять в темноте, на границе двух своих миров — света, где он был любящим отцом, и тьмы, где он был богом и тюремщиком для того, кого любил больше жизни.