Часть 5

Воскресное утро вленилось в комнату сквозь щели жалюзи, золотистыми пыльными лучами укладываясь на спящего Севена. Он проворонился, глубоко вздохнул и медленно открыл глаза. В голове была непривычная, долгожданная ясность. Ни тяжелого похмелья, как вчера, ни томительной тревоги. Просто тишина и покой. Он потянулся, всем телом ощущая блаженную лень выходного дня. День начался с размеренной, привычной бытовухи. Он заварил крепкий кофе, наслаждаясь его горьковатым ароматом, и принялся готовить завтрак. На сковороде зашипели бекон и яйца. С запахом жареного сразу же явился Кулкид, сонный, с взъерошенными ярко-красными волосами. — Пап, а можно с кетчупом? — протер он кулаком глаза, забравшись на стул. —Можно, — улыбнулся Севен, ставя перед ним тарелку. — Только не превращай в одно красное пятно. Они позавтракали в комфортном молчании, прерываемом лишь щелчком ложки о чашку и довольным чавканьем Кулкида. Потом была уборка: Севен вытирал пыль и пылесосил, а Кулкид, морщась, расставлял книги на полке ровно, как ему казалось, по линейке. Обед прошел так же спокойно. Горячий суп, бутерброды, рассказы Кулкида о новых достижениях в игре. Севен слушал, кивал, и на душе было тепло и светло. Таким и должно быть воскресенье. Таким и должен быть покой. Идиллию нарушил лишь вечерний ритуал проверки телефона, отложенный Севеном намеренно. Он взял аппарат в руки, чтобы посмотреть погоду на завтра, и на экране всплыло уведомление о пропущенном сообщении. От Джека. Отправлено вчера, в 23:11. Севен почувствовал легкий укол беспокойства. Он приоткрыл сообщение. «Привет, Севен! Если свободен завтра, заезжай. Адрес: ул. Зеленая, 18, кв. 25. К 19:00 буду дома. Пообщаемся, поболтаем. Джек». Он замер, перечитывая текст. Вчера, в 23:11… В это время он провожал Эллиота. Возвращался домой на крыльях от того мимолетного, украденного поцелуя. Он не слышал звонка. И теперь чувство вины накрыло его с новой силой. Он обещал Джеку. Обещал поддержать его, быть другом. А вместо этого… вместо этого он предавался своим больным фантазиям. Мысль о том, чтобы ехать куда-то сегодня, вызывала внутренний протест. Ему хотелось сохранить этот хрупкий мирок покоя, укрыться в нем от вчерашних страстей и сегодняшних тревог. Но слово было дано. Он не мог подвести Джека, не мог бросить его в его одиночестве. Севен вздохнул и поднялся с кресла. —Малыш, я ненадолго съезжу к тому самому другу, Джеку. Помнишь, я рассказывал? — сказал он, заходя в комнату к Кулкиду. Тот,не отрываясь от планшета, лишь кивнул: —Окей, пап. Только не задерживайся. Севен прошел в спальню и машинально потянулся к шкафу, к более нарядной одежде. Рука сама собой потянулась к той самой рубашке, в которой он был на свидании с Эллиотом. Но он одернул себя. Нет. Это не свидание. Это встреча друга. Нечего тут напяливать парадный костюм. С чувством легкого самонаказания он натянул простые темные штаны и свежую, но самую обычную серую футболку. Так даже лучше. Так — правильно. Дорога до указанного адреса заняла не больше двадцати минут. Улица Зеленая оказалась тихим, даже немного заброшенным уголком города. Панельная пятиэтажка с облупившейся краской. Севен поднялся на второй этаж, отыскал дверь с номером 25. Она ничем не отличалась от других — такая же старая, с потертым дерматином и глазком. Он постучал. Сначала легко, вежливо. Ответа не последовало. Тишина. «Наверное,в наушниках», — подумал Севен и постучал громче, настойчивее. Снова тишина. Но теперь его ухо уловило нечто другое. Из-за двери доносился приглушенный, но четкий звук. Голос телевизионного диктора, вещающего о чем-то с обыденной интонацией. Кто-то дома. Джек, должно быть, заснул перед телевизором. Легкое раздражение кольнуло Севена. Он договорился на семь, а сам спит. Он дернул ручку двери, больше от досады, чем с какой-то целью. И дверь подалась. Она не была заперта. Легкое раздражение мгновенно испарилось, сменившись настороженностью. Это было странно. Очень странно. Джек не казался тем, кто мог бы забыть запереть дверь, зная, что дома одна маленькая дочь. — Джек? — тихо окликнул Севен, заглядывая в приоткрытую щель. — Ты дома? В ответ — лишь равнодушный голос из телевизора. Севен медленно, будто против своей воли, толкнул дверь и переступил порог. Небольшая прихожая была погружена в полумрак. Пахло старым линолеумом и чем-то еще… Сладковатым, тяжелым, металлическим. Знакомым запахом. Он сделал шаг вперед, и его взгляд упал на пол гостиной. И мир остановился. Все, что было до этого — покой утра, умиротворение быта, легкая досада — разом испарилось, сгорело в одно мгновение. Его мозг отказался обрабатывать картинку, которую видели глаза. Он замер, не в силах пошевелиться, не в силах сделать вдох. Посреди комнаты, на красивом персидском ковре, лежало… лежало То. То, что когда-то было Джеком. Но теперь это была просто груда мяса и костей, бессильно раскинутая в неестественных, ужасающих позах. Кровь. Она была повсюду. На ковре, на стенах, на ближайшей мебели. Она была темной, почти черной, и липкой, и ее запах ударил в нос, густой и удушливый. Севен услышал странный, сдавленный звук. И лишь через секунду понял, что это он сам пытается вдохнуть, но воздух не шел в легкие. Горло сжалось спазмом. В животе все перевернулось, закружилось, подкатил тошнотворный ком. Он отшатнулся, уперся спиной в косяк двери, пытаясь удержать равновесие в внезапно поплывшем мире. — Почему? — пронеслось в паническом сознании. Почему меня тошнит? Он же видел не такое. Он сам делал не такое. Он кромсал тело той девушки, Алисы, на куски еще мельче, хладнокровно, почти механически. И тогда его не тошнило. Тогда он чувствовал лишь холодное удовлетворение и ясность цели. Но это… это был Джек. Его друг. Человек, который смеялся с ним за обедом, который доверял ему, который рассказывал о своей маленькой Лизе. Человек, с которым он чувствовал себя… нормальным. Еще один спазм, на этот раз неконтролируемый, согнул его пополам. Севен едва успел отвернуться от жуткого зрелища, как его вырвало прямо на грязный пол прихожей. Слезы самопроизвольно хлынули из глаз, смешиваясь с рвотой, с потом, со всем этим ужасом. Он рыдал, давясь и кашляя, опираясь руками о колени, весь трясясь в конвульсиях отвращения, шока и непонятной, всепоглощающей жалости. Прошло несколько минут, прежде чем он смог хоть как-то взять себя в руки. Дрожащими, ватными пальцами он нащупал в кармане телефон. Цифры «112» он набирал вслепую, почти не видя экрана из-за слез. — Скорую… и полицию… — его голос звучал хрипло и чуждо, будто принадлежал другому человеку. — Тут… тут убийство. Улица Зеленая, 18, квартира 25. Да… Да, я буду ждать. Он опустился на пол в прихожей, спиной к стене, стараясь не смотреть в сторону гостиной. Он сидел так, пока снаружи не зазвучали сирены, а потом в дверь не постучали. Дальнейшее происходило как в тумане. Двери распахнулись, в квартиру ворвались люди в форме. Кто-то подбежал к нему, что-то спрашивал. Он видел, как они осторожно заходят в гостиную, как замирают, как кто-то из молодых оперативников выбегает обратно на лестничную площадку с таким же бледным, как у него, лицом. К нему присел следователь, мужчина лет пятидесяти с усталым, но внимательным взглядом. —Вы тот, кто вызвал? Можете рассказать, что произошло? Севен молча кивнул. Он пытался собраться с мыслями, но они разбегались, как тараканы от света. —Я… Джек. Мой коллега. Он пригласил меня… на семь вечера. Я приехал… дверь была открыта… Я зашел… — он замолча, сглотнув ком в горле. — Вы его друг? — мягко спросил следователь. —Да… то есть, мы не очень давно знакомы, но… да. Друг. —Вы ничего не трогали? Не подходили к телу? —Нет… нет… — Севен потряс головой. — Я… меня сразу вырвало. Вот тут. Я даже не заходил глубоко. Он отвечал на вопросы вяло, односложно, машинально. Да, они работали вместе. Да, Джек был в порядке в последний раз, когда они виделись. Нет, врагов он у него не знал. Да, у него была маленькая дочь, слава богу, ее не было дома. А в глубине души, под слоем шока и отчаяния, холодной змейкой скользила другая мысль. Трезвая и страшная. Кто? Кто это мог сделать?Это был не он. Он убил Марко. Он убил Алису. Значит, он не один. В этом тихом, сонном городе орудует еще кто-то. Кто-то, кто так же хладнокровен, так же жесток. Эта мысль была почти утешительной. И одновременно — в тысячу раз более ужасающей. Не помня как, он оказался дома. Его, видимо, привезли, кто-то из патрульных. Он не отключался, но все вокруг воспринималось как сквозь толстое, мутное стекло. Он механически разделся, прошел в душ и стоял под ледяными струями воды, пока тело не затряслось от холода, но ощущение липкой гадости не проходило. Он повалился на кровать, уставившись в потолок. Шок постепенно отступал, оставляя после себя леденящую, бездонную пустоту. Перед глазами снова и снова стояла та ужасающая картина. И снова подкатывала тошнота. В дверь постучали, и она тихо открылась. На пороге стоял сонный Кулкид, с растрепанными волосами и испуганными глазами. —Пап? Ты плакал? Что случилось? — его голосок дрожал. Севен заставил себя подняться. Он не мог, не имел права пугать сына. Он открыл объятия, и Кулкид сразу же приник к нему, маленький и теплый. —Все хорошо, малыш, все хорошо, — его собственный голос звучал глухо и неестественно ровно. — Просто… у папы был очень тяжелый день. Просто я очень устал. Он обнял сына крепко-крепко, прижимая к себе, чувствуя, как тот похлопывает его по спине своей маленькой ладошкой, словно утешая. —Ничего, пап, я с тобой, — пробормотал Кулкид, уже почти засыпая у него на груди. Севен уложил его рядом с собой, не отпуская рук. Он смотрел в темноту, а в голове звучал один и тот же вопрос, обращенный к самому себе, к небу, к тому, кто там мог быть. Это наказание? Это она мне, за то, что посмел изменить Эллиоту мысленно, поцеловав другого? За то, что позволил себе получить каплю утешения не от него? И он так отчаянно хотел, чтобы сейчас здесь был Эллиот. Чтобы он обнял его, прижал к себе и своим спокойствием прогнал этот ужас. Но он знал, что не может к нему пойти. Не сейчас. Не с этим. Они уснули так вместе, отец и сын, вцепившись друг в друга как в единственный якорь в мире, внезапно погрузившемся во мрак.

***

Прошло несколько дней. Дни слились в одно серое, безразличное пятно. Севен работал на автомате, забирал Кулкида из школы, готовил ужин, но внутри оставался холодный, пустой осколок. Пришли похороны. Севен получил приглашение от матери Джека. Он пришел, одетый в единственный черный костюм, и стоял в стороне, молчаливый и недвижимый. Он смотрел, как гроб опускают в землю, и не чувствовал ничего, кроме той же леденящей пустоты. Плакала его мать, пожилая, сгорбленная женщина, в черном платке. Рыдала, уткнувшись в платье бабушки, маленькая Лиза. И вид этого ребенка, оставшегося сиротой, пронзил ледяную броню Севена. Острая, щемящая жалость наконец прорвалась наружу. — Но почему? — снова зазвучал в голове навязчивый вопрос. Почему мне ее жалко? Почему Джека жалко? А их… Алису, Марко… У них тоже были родственники, матери, отцы. Но тогда я не чувствовал ничего. Ни капли. А сейчас… Он не находил ответа. Лишь чувствовал, как в душе что-то надломилось и сместилось. После церемонии к нему подошла мать Джека. Ее глаза были красными от слез, но взгляд — твердым. —Спасибо, что пришел, Севен. Джек хорошо о тебе отзывался. Говорил, ты хороший друг. —Он был прекрасным человеком, — тихо, искренне сказал Севен. —Лиза… — женщина кивнула в сторону внучки. — Она будет жить со мной. Я не отдам ее никому. Но… может быть, иногда… вы с сыном могли бы навещать ее? Чтобы она не забывала, что у отца были хорошие друзья. Севен кивнул, сжав ее руку. —Конечно. Обязательно. Кулкид с ней подружился. Люди постепенно расходились, унося с собой горе и соболезнования. Севен задержался, не в силах сразу уйти от этой свежей могилы. И тут он заметил, что он не один. У края кладбища, прислонившись к старому дубу, стояла женщина. Лет тридцати пяти, примерно как он. Простая темная одежда, лицое, помятое слезами, но красивое, с правильными чертами. Она заметила его взгляд и медленно подошла. —Вы… друг Джека? — спросила она тихо. Севен лишь молча кивнул. —Я… Вэй, — представилась она. — Мы работали вместе. И… я должна была признаться ему. В следующий четверг. Думала, пригласить в кафе… — ее голос сорвался, она смахнула сбежавшую слезу. — А теперь его нет. — Мне тоже его очень не хватает, — честно сказал Севен. — Он был… светлым человеком. —Да, — она слабо улыбнулась. — Таким и был. Я просто… хотела сказать кому-то, кто его знал. Кто поймет. Они немного постояли молча, два одиноких человека у свежей могилы, связанные общим горем. —Может быть, — осторожно начала Вэй, — как-нибудь… выпьем кофе? Поговорим о нем. Мне кажется, нам обоим это нужно. Севен посмотрел на нее. Она была миловидной, с добрыми, уставшими глазами. Но в них не было и тени того ослепительного света, того магнетизма, что был в глазах Эллиота. «Не твоя»,— пронеслось в голове. Но он кивнул.Из вежливости. Из чувства долга перед памятью Джека. Потому что она, как и он, сейчас была ранена и одинока. — Да, — сказал он. — Давайте. Они обменялись номерами телефонов.После чего разошлись в разные стороны. Севен приехал домой, прошел в спальню и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Физическая и моральная усталость навалились на него всей своей тяжестью. Он провалился в глубокий, беспросветный сон, в котором не было ни кошмаров, ни снов. Одно лишь пустое, черное забвение.