Часть 6

Сознание возвращалось к Севену медленно и нехотя, как сквозь толщу плотной, вязкой воды. Он не спал и не бодрствовал. Он просто существовал, погруженный в густую, беспросветную апатию, что окутала его после похорон Джека. Утрата друга и леденящий душу ужас от того, что он увидел, смешались воедино, выжегши изнутри все мысли, все чувства, оставив лишь тяжелую, инертную пустоту. За окном давно наступило утро, затем день перевалил за полдень, но Севен не двигался. Он лежал на кровати, уставившись в потолок неподвижным, остекленевшим взглядом. Ему не хотелось есть, пить, двигаться. Ему не хотелось вообще ничего. Единственным его желанием было раствориться в этом небытии, чтобы хоть на время заглушить голос совести и навязчивые картинки, всплывавшие перед глазами. На кухне царила тишина, нарушаемая лишь приглушенными звуками с планшета. Кулкид, нахохлившись, сидел за столом. Перед ним стояла тарелка с остатками подгоревшей яичницы, которую он с грехом пополам приготовил себе сам, и стакан с остывшим чаем. На экране мелькали знакомые пиксельные блоки, раздавался залихватский смех Лолошки, но сегодня даже это не радовало мальчика. Он украдкой поглядывал на дверь спальни отца. Она была закрыта. Весь день. Папа не вышел даже попить чаю. Это было не просто странно. Это было пугающе. В воздухе витало тяжелое, гнетущее ощущение беды, которое даже ребенок не мог не почувствовать. Чтобы отвлечься, Кулкид переключил вкладку на планшете, открыв новостной портал, который иногда смотрел его отец. Он бесцельно листал ленту, пока взгляд не зацепился за знакомое лицо на миниатюре. Сердце мальчика екнуло. Это был дядя Джек, папин друг, с которым они так здорово проводили время. Он ткнул пальцем в экран. Диктор говорил спокойно, почти монотонно, но слова были страшными: «…полиция продолжает расследование жестокого убийства мужчины, тело которого было обнаружено в его же квартире на улице Зеленой. По предварительным данным, погибшему было нанесено множество ножевых ранений…» Кулкид замер. Жестокое убийство. Дядя Джек. Тот самый веселый дядя, который смеялся на их кухне и чья дочка так здорово играла в Майнкрафт. Его не стало. Его убили. Мальчик не до конца понимал весь ужас происшедшего, но щемящее, леденящее чувство горя и потери накрыло его с головой. Теперь он понимал, почему папа такой грустный. Почему он не встает. Ему было очень плохо. И от этой мысли Кулкиду стало еще страшнее и одиноко. Он подошел к двери спальни и приложил ухо. Тишина. —Пап? — тихо позвал он. Ответа не последовало. Севен проваливался все глубже в пучину беспамятства. Он не спал, его сознание блуждало где-то на грани, где стирались грань между реальностью и кошмаром. И сквозь этот густой туман до него начал доноситься голос. Нежный, бархатистый, проникающий прямо в душу. Севен… Севен… Он замер, пытаясь ухватиться за этот звук. Это был самый прекрасный голос на свете. Голос, который он мог слушать вечно. Голос его спасения. Затем к нему стали примешиваться другие, приглушенные голоса, доносящиеся будто из другой комнаты. …С моим папой точно все хорошо будет?.. — это был голос Кулкида, дрожащий от тревоги и неподдельного страха. Сердце Севена сжалось от боли. Сын. Его малыш напуган. А потом… потом он услышал Ответ. Тот самый, желанный голос, который отвечал Кулкиду. Низкий, спокойный, умиротворяющий. Эллиот.. — пронеслось в его воспаленном сознании ослепительной, радостной вспышкой. Эллиот здесь? Он пришел ко мне? Эта мысль стала тем якорем, который начал вытаскивать его из омута небытия. Сила воли, которую он считал иссякшей, вдруг откуда-то нашлась. Он заставил веки, казавшиеся свинцовыми, приподняться. Свет из окна ударил по глазам, заставив его поморгать. Мир плыл, расплывался, потом постепенно начал проясняться. И перед ним, склонившись над кроватью, вырисовывался силуэт. Светлые волосы, падающие на плечи… Нежные черты лица… Но чем четче становилось изображение, тем яснее он понимал — это не Эллиот. Разрез глаз был другим, форма губ, сам овал лица. Разум с трудом, но вернулся к нему, принося с собой горькое разочарование. Перед ним была Вэй. — Ты… как ты здесь? — его собственный голос прозвучал хрипло и скрипуче, словно он не пользовался им сто лет. Вэй мягко улыбнулась, и в ее глазах светилась искренняя забота. —Твой сын позвонил мне. Сказал, что тебе очень плохо, и он не знает, что делать. Я не могла не приехать. Как выяснилось позже со слов Кулкида, он в панике начал листать контакты в телефоне отца в поисках кого-то, кто мог бы помочь. И его маленький палец ткнул в самый первый, верхний номер из недавно добавленных. Это был номер Вэй. Женщина оказалась на удивление собранной. Первым делом она провела осмотр. Ее теплая, сухая ладонь коснулась его лба, затем его шеи, проверяя температуру. —У тебя жар, — констатировала она спокойно. — Несильный, но есть. Это может быть и от стресса, и от простуды. Нужно сбить. Она действовала мягко, но настойчиво. Помогла ему сесть, дала запить таблетку прохладной водой, поправила подушки. Ее движения были точными, лишенными суеты, и в них была какая-то материнская, успокаивающая уверенность. Севен, все еще слабый и апатичный, позволил о себе заботиться. Это было странно, но не неприятно. Потом Вэй вышла на кухню. Севен, прислушиваясь, слышал, как она что-то достает из холодильника, как негромко переговаривается с Кулкидом, как зашипел на сковороде лук. В доме, несколько дней наполненном лишь гнетущей тишиной, снова зазвучали живые, бытовые шумы. И от этого на душе стало чуть светлее. Спустя какое-то время Севен заставил себя подняться с кровати. Он все еще чувствовал слабость в ногах, но голова была уже яснее. Он вышел из комнаты, ведомый приятным, аппетитным ароматом, который щекотал ноздри и будил в нем забытое чувство голода. На кухне был накрыт стол на троих. В центре дымилась большая кастрюля с чем-то наваристым и пахучим. Кулкид уже сидел на своем месте, с нетерпением перебирая ложкой. — Пап! Ты встал! — радостно воскликнул он, увидев отца. Вэй, снимая фартук, обернулась и улыбнулась. —Как самочувствие? Садись, сейчас попробуем мой суп. Обычный куриный, но секретный ингредиент есть. Они сели за стол. Кулкид сразу же набросился на еду. —Вау! Это так вкусно! — он с восхищением смотрел на Вэй, уплетая суп за обе щеки. — Правда, папа, очень вкусно? Севен медленно поднес ложку ко рту. Бульон был горячим, наваристым, с пряным послевкусием имбиря и чеснока. Это был не просто суп. Это было что-то теплое, живое, настоящее. То, что прогоняло внутренний холод. —Да, — он сказал, и его голос наконец обрел нормальное звучание. — Очень. Спасибо, Вэй. Они ели втроем. Кулкид без умолку болтал о школе, о играх, и Вэй внимательно его слушала, задавая вопросы. Севен в основном молчал, но это молчание уже не было гнетущим. Он наблюдал за ними. За своим сыном, который снова ожил, и за этой женщиной, которая с такой легкостью вошла в их разрушенный мир и навела в нем уют. И его вдруг поразила эта картина. Они втроем за кухонным столом. Сын, отец и… женщина. Они выглядели как самая обычная, среднестатистическая семья, проводящая обычный вечер. Это было так мирно, так нормально, что это казалось почти сюрреалистичным после всего, что произошло. В его жизни не было места таким картинам. Они принадлежали другим людям. Нормальным людям. После ужина Вэй собралась уходить. —Мне пора. Завтра рано на работу. Выздоравливай, Севен, — сказала она, уже надевая пальто у порога. Кулкид подбежал к ней и неожиданно обнял ее за талию. —Спасибо вам, тетя Вэй, за папу и за ужин! Севен подошел следом, чувствуя неловкость и огромную, неподдельную благодарность. —Да, спасибо вам, Вэй. Вы очень помогли. Я не знаю, что бы мы без вас делали. Вэй повернулась к ним. Ее лицо озарила добрая, смущенная улыбка. —Пустое. Не стоит благодарности. Люди должны помогать друг другу. Особенно в такие моменты. Если что — звоните, всегда буду рада помочь. И с этими словами она вышла за дверь, оставив в квартире запах вкусного ужина и ощущение какого-то необъяснимого умиротворения. Дверь закрылась. Севен опустился на корточки и крепко обнял сына. —Спасибо и тебе, малыш. Что не растерялся. Я уже почти в порядке. Обещаю. Кулкид обнял его в ответ, уткнувшись носом в его плечо. —Главное, что ты снова с нами, пап. И впервые за последние несколько дней Севен почувствовал, что его сердце, скованное льдом, понемногу оттаивает. Ненадолго ли? Он не знал. Но в этот момент это было именно так.