Actum, ajunt, ne agas...

      С чем покончено,

к тому не возвращайся...

      После седьмого сброшенного звонка Чонгук рычит и откидывает телефон на диван. Впечатывается кулаком в стену, едва справляясь с бурлящим под кожей гневом.       — Сука!       Чёртовым гневом на себя, что позволил лишнего. Слишком много выпил, отчего язык начал жить своей жизнью. Слишком много чувствовал, следуя взглядом за грёбаной Ханыль, которая широко улыбалась буквально каждому весь вечер. Слишком поддался эмоциям, стащив ее с колен Кана.       И чёртовым гневом на Ханыль, которая, вместо того, чтобы привычно его успокоить, обняв, зарывшись в волосы, повелась на его проклятые провокации.       — Блять!       В стену летит стакан, тут же разбиваясь на миллион осколков.       Он чувствует себя как этот стакан. Разбитый. Без шанса собраться воедино. Лишь впиться в кожу, пачкая кровью и разорванной душой пол.       Чонгук ощущает себя по меньшей мере паршиво. И, в конечном итоге, остаётся лишь злость на самого себя. Потому что он позволил чувствам взять над собой верх. Чувствам, на которые не имеет права. С того самого момента, как он прикоснулся к ней второй раз.       Их первый раз был по-детски глупым. Таким, о последствиях которого не задумываешься. Отдаёшься на милость инстинктов и касаешься человека. Не наслаждаешься этими прикосновениями, потому что не думаешь, что будешь так сильно скучать по этим украденным мгновениям.       Именно украденным.       Они тогда обворовали друг друга. Как самые злостные преступники. Сами сомкнули металл на своих запястьях и надеялись, что всё обойдётся.       — Это никогда не должно повториться, — бормочет Ханыль, собирая по полу свою одежду. Чонгук, закинув руку под голову, сверлит взглядом потолок и пытается понять, как он это допустил. Как позволил себе… — Понял?       — Как скажешь, Ханыль, — он приходит в себя и хитро улыбается, — но помни, что никогда не поздно стать друзьями с привилегиями.       Ханыль закатывает глаза, выдыхая.       — Чонгук, — серьёзно говорит она, — у меня нет «синдрома спасателя». Мне неинтересно копаться у тебя в голове, втайне надеясь изменить тебя. Я переболела «плохими мальчиками» в шестнадцать лет.       Она грустно вздыхает, и Чонгук приходиться замереть. Почему так громко ухает это блядское сердце?       — Ты мне нравишься, честно.       — Ханыль…       — Но я никогда не буду готова к этому, — она взмахивает рукой, указывая на пространство перед собой. — Я не хочу не спать ночами, пока ты не берёшь телефон. И думать, что ты с кем-то ещё. Я не хочу постоянно следить за тобой и теряться в предположениях, что с нами происходит. Чонгук, прошёл год с нашей первой… с первого, ты понял, — голос понижается до шёпота.       И Чонгук слышит, каким прерывистым становится её дыхание. Кажется, что с этими вздохами умирало что-то внутри него. Но спорить почему-то не хотелось. Не хотелось, потому что в глубине души он знал, что она права. Права в каждом произнесённом слоге.       Но если так обрывается сердце, значит, есть шанс? Только на что?       — Ханыль.       Звучит твёрдо. Под стать ситуации. Под стать своим чувствам, которые не должны разрывать его на куски.       Чонгук только может предположить, что каждый себя чувствует именно так. Разорванным и разбросанным по всему свету. И, возможно, это будет первое не эгоистичное решение в его жизни. Потому что сейчас он трезво понимает, что достаточно лишь сделать шаг и прижать её к стене. Поцеловать, вложив в это действие всё.       Свести с ума не только её, но и себя. Но они не готовы и, скорее всего, никогда не будут готовы.       — Будем друзьями?       Она замирает. Не ожидала. Конечно, не ожидала, как и он. Но язык входит в контакт с сердцем.       — Настоящими. Без всего, обещаю.       И когда Ханыль соглашается, узел внутри развязывается. Ему становится спокойно.       Чонгук сейчас не готов анализировать свои чувства. Потому что, если вдаваться в глубокий анализ, можно сойти с ума. Не чувствовать — всегда проще. Всегда проще спать с безымянными девушками, не зная их имени. Ощутить хоть что-то — почти невозможно.       И когда Ханыль улыбается, он понимает, что готов умереть за эту улыбку.       Всё верно. Для траха у него всегда будут безымянные девушки, а для платонической любви — Ханыль.       Зачем чувствовать, верно?       Он видел Чимина, который тоже собирал своё сердце по кускам, после расставания с Мунбель. Видел, как Чимин подстраивался под неё. Постоянно шёл на уступки, переступая через себя. Видел, как ему было блядски херово, когда было принято решение расстаться. Видел и осознал…       Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на любовь.       И теперь он задался вопрос. Так ли не эгоистично решение стать друзьями с Ханыль?       — Ханыль, возьми блядскую трубку, — шипит он, снова поднимая телефон с дивана и набирая давно заученный номер. Печатает ей сообщение. Объективно, херовое. Но продолжает клацать пальцами по клавиатуре. — Блять.       Чувствует себя ублюдком, но ничего не может сделать. Она сама знала, на что шла. Должна была, блять, знать.       Когда широко улыбалась, соглашаясь на его предложение, переполненное абсурдом.       — Ёбанная сука, — рычит.       Он вызывает такси к её дому.       И когда дверь открывает её мать, говоря, что дочери нет дома, что-то внутри него обрывается. Он может только предположить, где та может быть. И ни одна из вспыхнувших мыслей, ему не нравится.

***

      Чонгук: Ханыль, прошу, давай поговорим. Ты на паре?       Чонгук: Перестань вести себя, как малолетка, и ответь мне.       Чонгук: Любовь моя, прости. Я виноват. Мы можем поговорить?       Чонгук: Ханыль. Я дорожу тобой и нашими отношениями больше всего на свете, и ты знаешь это. Я очень сильно облажался, давай поговорим, прошу.       — Как успехи? — Чимин через плечо друга заглядывает в его телефон. Они сидят около учебного корпуса, пока ждут следующую пару.       Чонгук устало выдыхает, на пару мгновений прикрывая глаза. Он достаёт из кармана пачку сигарет и зажимает фильтр между губами. Его взгляд скользит по пространству перед ними, в тайне надеясь, что появится Ханыль. Ханыль, которая уже второй день его избегает.       Зажигает сигарету, тут же делая затяжку.       — Она меня игнорирует, — отзывается Чонгук.       Чимин пожимает плечами.       — Я бы тоже тебя игнорировал. Чонгук резко поворачивает голову, в упор смотря на друга. Вскидывает брови.       — Ты повёл себя как настоящий мудак, — Чимин тоже лезет в карман, доставая оттуда пачку. Молча закуривает, обдумывая следующие слова. — Никто не ожидает, что ты вдруг изменишься. И одно дело, как ты ведёшь себя с теми, с кем спишь. Но Ханыль для тебя всегда была «другим».       Чонгук шумно выдыхает. Хочется хотя бы попытаться доказать Паку, что тот неправ. Но он этого не делает. Потому что знает, что в словах друга заложена правда. Заложена суть их отношений с Ханыль.       Ханыль никогда не была для него такой, как все.       — Я не хотел, — лишь говорит он. В слабой попытке не выдать себя. Он хотел.       Хотел стащить её с грёбанных коленей Кана и встряхнуть. Впечатать в стену так, чтобы пошли искры из глаз. Чтобы она поняла, какую глупость делает. Что Тэхён недостоин её. Потому что Ханыль недостоин никто. Она о светлом и трепетном. О самом дорогом сокровище, которое нужно бережно хранить и любить.       Но больше всего Чонгук хотел врезать Тэхёну. Выбить ему челюсть за то, что его руки опустились так блядски низко.       Выстрел был совершён. Точка невозврата пройдена.       — Хотел.       Чонгук слабо качает головой.       — Блять, я не хотел обижать Ханыль.       — Но именно это ты и сделал.       — Чонгук, что ты творишь? — шипит девушка, выдёргивая локоть из его крепкой хватки, пока он выволакивает её на улицу.       Они оба тяжело дышат, смотря друг другу в глаза: там полыхает чистая ярость. Только у Ханыль с толикой разочарования, а у Чонгука с целым морем ревности. Он молится, чтобы это так явно не читалось во взгляде.       — Спасаю тебя, — огрызается он и вновь хватает её за локоть, уводя от дома.       Чонгук надеется, что Чимин разберётся и успокоит Кана, который непонимающе смотрел на развернувшуюся перед ним картину. Даже не остановил. Лишь рвано дышал и наблюдал, как Чонгук уводит девушку прочь.       — Что ты себе позволяешь? — кричит Ханыль. Он так давно не слышал её крик. Последний раз она на него сорвалась около полугода назад, когда они около часа не могли определиться с доставкой еды. В тот вечер они разругались, а на следующий день с улыбкой вспоминали этот конфликт.       Но сейчас всё иначе. Каждый понимал, на какой тонкой грани они балансируют.       Сердце Чонгука сжимается. Словно в грудину проникла невидимая рука и обхватила этот кровоточащий орган. Орган, который если бы можно было удалить, он бы сделал это не раздумывая. Потому что работать оно стало хуже. Подводить чаще. Но Чонгук понимал, что не может себе этого позволить.       Лишь терпеть сквозь сжатые зубы и надеяться, что отпустит. Потому что должно отпустить.       — Ты идиотка, Ханыль? — взрывается Чонгук, заглядывая ей в глаза. Она дрожит. То ли от холодного воздуха, то ли от переполняющих её чувств. То ли от него и близос… — Если бы не я, то он разложил тебя прямо в гостиной, как очередную шлю…       Пощёчина и звенящая тишина.       Ханыль хватает воздух ртом. И Чонгуку кажется, что он слышит, как неистово бьётся её сердце. Ханыль стискивает руки в кулаки и делает шаг назад.       По факту — лишь метр. Но по ощущениям — пропасть, которую едва ли возможно пересечь.       — Пошёл ты, — говорит она тихо. Но шёпот проникает под кожу, подобно яду. Отравляя весь организм инфекцией, кричащей, что как раньше уже не будет.       И сейчас, смотря друг другу в глаза несколько невыносимых мгновений, это осознавал каждый.       Они сами себя в это загнали. Сами открыли флакончик с ядом и набрали его в шприц. Ввели внутривенно в качестве эксперимента. Ещё больше года назад. Но болезни бывают разные. Первые симптомы не всегда проявляются сразу. Как и эта.       Достаточно лишь возбудителя. И никого уже не спасти. Но спасаться особо не хотелось. Потому что спасение — временно. Спасения нет.       — Я сделал просто чертовски прекрасный подарок ей на день рождения, — фыркает он. — Блять. Нужно найти её. Причём срочно.       — Так, а на выходных всё в силе?       Чонгук вопросительно смотрит на друга.       — Ты издеваешься? Очень, блять, уместный вопрос.       Чимин закатывает глаза и делает ещё последнюю затяжку. И, выбросив сигарету, скрещивает руки на груди, переводя взгляд на парня.       — Я надеюсь, что у нас что-то получится, — говорит он. — С Данби. Мы очень мило провели время на вечеринке. Готов поспорить, что она почти моя.       — Подруга Ханыль? Вы… — Чонгук делает неопределённый жест рукой.       — Ну, нет, друг мой, — самодовольно отвечает Чимин. Ухмылка растягивает губы. — Ничего не было. Кроме её жарких взглядов.       Чонгук строит гримасу и поднимается со скамейки.       — Херовый план.       — Херовый план у тебя, — резко говорит Чимин, хмурясь. — Любить девушку и трахать других.       — Ты не знаешь, о чём говоришь.       — Я как раз таки знаю, — а затем, выворачивая Чонгука наизнанку, добавляет то, о чём он уже давно подозревал — знал — но даже не осмеливался произнести в своей голове. — Ты любишь её. Только слепой этого не поймёт.

***

      — Ты что-то хотел? — Тэхён скрещивает руки на груди и облокачивается спиной о стену. Ждёт.       — Я перебрал в субботу. И не должен был делать, то… то, что я сделал, — выдавливает из себя Чонгук, игнорируя, с каким трудом даются ему эти слова. Потому что он должен был так поступить. Должен был увести Ханыль и не дать Кану разложить её на этом чёртом диване. При одной только мысли об этом, кулаки начинают чесаться.       Тэхён недоверчиво смотрит на парня.       — Чон, — устало выдыхает он.       И Чонгук почти уверен, что знает, о чём Кан заговорит дальше.       — Если между вами что-то есть, или вы до сих пор не можете в этом разобраться, то скажи сразу. Потому что мне действительно нравится Ханыль, и я бы хотел быть с ней. Но если у вас есть какие-то неразрешённые вопросы, то не хочу становиться участником любовного треугольника.       Неразрешённые вопросы.       Чонгуку хочется расхохотаться от того, как абсурдно это звучит.       У них нет неразрешённых вопросов.       Лишь чувства и реакции, которых быть не должно. И сейчас, смотря на Тэхёна, Чонгук чётко понимает, что бы он ни говорил о нем, для неё тот отличный вариант. Парень, который не сделает больно и не предаст; который будет любить её, сдувая пылинки.       Парень, который не изменит, заметив на горизонте юбку покороче.       — Тэхён, — обрывает его Чонгук. Он шумно втягивает воздух и поднимает взгляд. Подписывая сам себе приговор. — Я перебрал и забеспокоился о Ханыль. Я не хотел, чтобы она принимала определённые решения под алкоголем. Мы с ней друзья, не больше.       Кан, явно не убёжденный, щурится, отталкиваясь от стены и подходя чуть ближе.       — Друзья? — переспрашивает он.       Чонгук хочет закатить глаза и послать всё к чертям, но он выдавливает из себя вымученную улыбку.       — Лучшие. Я просто о ней беспокоился.       Тэхён выдыхает. Он верит Чонгуку. Зря.       — Хорошо.

***

      — Я не хочу с тобой разговаривать, — тут же говорит Ханыль, как только видит Чонгука у двери аудитории. Она обходит его стороной, направляясь дальше.       — Ханыль, прошу, подожди, — Чонгук нагоняет её и аккуратно обхватывает запястье. — Я хочу поговорить.       — А я не хочу. Ты уже всё сказал, — она выдёргивает руку и сворачивает в малолюдный коридор.       Она игнорирует его слабые попытки окликнуть её, продолжая путь. И Чонгук начинает раздражаться, злясь на девушку, что та даже не даёт шанса выговориться. Потому что каждый имеет право на второй шанс. И она, как никто, должна это понимать.       Ханыль знала, на что шла. Знала, что Чонгук тот человек, который обязательно ошибётся. И она должна его простить.       На него выливают ушат ледяной воды.       Чонгук замирает, широко распахивая глаза. Кости внутри крошатся, пока сердце больно по ним бьёт. Он не представляет, что в какой-то момент Ханыль может просто уйти. Закрыть чёртовы двери и начать жизнь без него. Он не представляет, как жить без неё.       — Ханыль...       Чонгук не знает, чем сочится его голос. Возможно, отчаянием и горечью. Ханыль замедляет шаг и, спустя ещё метр, останавливается. Оборачивается на него через плечо, и Чонгук слышит, как тихий всхлип срывается с её губ.       Чимин был прав. Так чертовски прав, когда сказал, что, в конечном итоге, придётся собирать себя по кускам. Это тот самый момент, верно?       Хочется помотать головой и создать машину времени, откатить всё назад. Только к какому моменту?       Моменту их знакомства или первому сексу? А может к тому, когда с его языка сорвалось предложение стать друзьями?       Блять.       Это та самая игра, в которой невозможно одержать победу. Подобно казино, где тебя сначала сажают на иглу, давая возможность выигрывать раз за разом, а потом, когда ты уже не в состоянии остановиться — роковой проигрыш. И твои карманы пусты, а непонимание переполняет тебя изнутри.       Так и Ханыль. Та самая последняя ставка, в которую вложено всё. Либо ты становишься счастливчиком, либо твои карманы внезапно пустеют.       Карманы пусты. И дело не в дырке, как в протёртых старых джинсах.       — Я не могу тебя потерять, — тихо произносит Чонгук, опуская взгляд. Наполняет лёгкие кислородом и продолжает на выдохе. — Ты один из самых важных для меня людей, Ханыль. Я очень сильно облажался. И я не жду, что ты простишь меня сразу. Но…       — Чонгук, — Ханыль вздыхает. И её тон не предвещает ничего хорошего.       Чонгук настраивается. Внутренне готовясь, что всё закончиться здесь. В безлюдном коридоре, пока он, сгорая, стоит напротив неё, ожидая решения.       Любого решения, потому что он примет любое. Всегда дело было в Ханыль. Она — исключение из правил. Она — чувства, которые он не должен испытывать. Отрезвляющая таблетка, напоминающая после ужасного похмелья — как это дышать полной грудью без тупой боли.       — Я не злюсь на тебя, — она подходит чуть ближе, но смотрит куда угодно, кроме его глаз. — Я разочарована.       Ханыль недовольно фыркает, смотря в экран телевизора.       — Главная героиня — идиотка, — заключает девушка и скрещивает руки на груди.       Чонгук переводит на неё взгляд. Он усмехается.       — И в чём именно?       — Она испытывает злость. Ярость, — она ведёт плечом. — А должна чувствовать лишь разочарование.       — Это одно и то же, Ханыль, — Чонгук закатывает глаза, возвращаясь к происходящему на экране.       — Нет, — девушка качает головой. — Злость проходит, а разочарование остаётся с тобой навсегда.       — Ханыль…       Чонгук не знает, что сказать. Столько слов одновременно крутится у него на языке, но ничего из этого не подходит.       Какого хера ты залезла мне под кожу?       — Мне нравится Тэхён, — произносит она, и это подобно удару под дых. — И я не хочу выбирать между вами, Чонгук.       Ханыль сглатывает и снова смотрит парню в глаза.       — Я разочарована в тебе, это правда. Но при этом я могу понять, почему ты так поступил.       — Прости меня, обещаю, что такого больше никогда не повторится.       И Чонгук говорит правду. Правду, которая никогда ему не понравится. Правду, ради которой придётся переступить через себя.       Но нечто иное зарождается в нём, полыхая болью с примесью гари.       Чонгук знал, что рано или поздно придётся принять это решение: что они к нему верно шли; что после произведённого выстрела иначе быть не сможет.       Они будут друзьями. Настоящими друзьями. Его руки не опустятся ниже талии. Не задержатся дольше дозволенного.А поцелуи не будут граничить с её губами. Не будут оставлять влажные следы на шее.       Он хочет быть дураком, который ничего не понимает. Так отчаянно хочет отмотать их киноленту, чтобы эта сцена не наступала. Но так всегда перед титрами. Перед душераздирающим прощанием, который не оставит ни одного зрителя равнодушным.       Ведь, правда, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на любовь. На металл, который оставляет красные следы на запястьях. И, скорее всего, это тот самый момент, когда появляется призрачный шанс найти ключ и избавиться от оков, причиняющих боль.       — Хорошо, — произносит Ханыль. — Но если это произойдёт ещё раз, то…       Чонгук не даёт ей закончить. Он распахивает свои руки, приглашая девушку в объятия. И Ханыль, не раздумывая ни секунды, бросается в них. Он буквально вжимает девушку в себя, жадно вдыхая аромат её духов.       Будем друзьями, Ханыль. Такими, как ты всегда хотела.       Чонгук отстраняется. И Ханыль неловко улыбается, заправляя пару выбившихся прядей. Он действительно готов убить за эту улыбку.       Накал снижается, несмотря на то что выстрел произведён. Где-то на теле зияет дыра, но это сейчас неважно. Пока неважно.       Чонгук обнимает её за плечи и уводит в сторону выхода.       — Домик в силе? — усмехаясь, спрашивает он. Глаза Ханыль тут же загораются.       — Да, конечно. Я возьму с нами Данби?       — Естественно. Чимин будет в восторге.       На его реплику Ханыль тут же закатывает глаза. Боже, как же он по ней скучал. Они не общались три дня, но Чонгук чувствовал — его словно обворовали. Блять.       — И я подумываю пригласить Тэхёна, всё-таки у меня день рождения, и…       Чонгук слышит, как её голос сочится оправданием. Ни за что.       — Конечно, зови, — тут же откликается он. — Уверен, мы отлично проведём время.       Ханыль приподнимает одну бровь и неуверенно кивает. Закусывает губу.       — Ты тоже можешь кого-нибудь с собой взять.       Чонгук пожимает плечами, потому что убеждён, что это плохая идея. Подобно навязчивой мысли, что выходные будут испорчены. Но соглашается, потому что так будет лучше. Предстать друг перед другом с парой. Привести в чувство. Напомнить.       Но может есть смысл попытаться исправить. Или забыть собственные слова, прошепченные ей когда-то.       Такая красивая. И отзывчивая.       Сколько бы раз он ни произносил эти слова, подобного вновь не испытывал. Словно он подвергся безымянному проклятию, от которого не в силах избавиться.       Какого хера стало так безэмоционально? Какого хера больше не лихорадит как тогда?       Свернув не в ту сторону, не всегда получается найти выход. Так и Чонгук мечется по лабиринту, пытаясь отыскать верный путь. Но лишь один вопрос до безумия гложет его. Какой путь верный?

***

      Он смотрит на неё стеклянным взглядом. Взглядом, в котором отображается он сам. Ханыль чувствовала себя именно так каждый чёртов раз?       Это ощущается погружением на самое дно. С кислородным баллоном, в котором воздуха остаётся меньше чем на час.       Задыхается — от невозможности глотнуть Ханыль. Она сидит рядом с Каном и так задорно смеётся, что Чонгук ловит себя на мысли: Ханыль могла бы заменить своей улыбкой солнце, даря восходы и закаты всему миру.       К его боку жмётся девушка, чьё имя начинается на… “Ю”?       Потому что Чонгук, блять, знал, что это плохая идея. Одна из тех, о которых жалеешь сразу, осознавая, что не так пойдёт всё.       Стискивает зубы и приобнимает блондинку за плечи, мысленно ругая себя, что вообще её приволок. Но Ханыль, кажется, не обращает на них внимания. Она переговаривается с Данби, утопает в объятиях Тэхёна и осуждающе смотрит на Чимина, который постоянно обновляет её бокал.       Какого хера ты так много пьёшь, Ханыль?       Ханыль хихикает, прикрывая губы ладонью, и толкает Чимина в плечо.       — Ты не ту девушку спаиваешь, — она кидает быстрый взгляд на Данби, чьи скулы моментально заливаются румянцем, а потом откидывается на спинку дивана. И кладёт голову на плечо Тэхёну. Ханыль встречается с Чонгуком взглядом. Блять. — Чего ты там стоишь?       Чонгук выдавливает улыбку и чокается с ней в воздухе. И её маска на одно невыносимое мгновение спадает. Он видит, чем пропитаны глаза девушки. Непредотвратимостью.       Он может это сравнить с книгой, о финале которой тебе рассказали. Рассказали, что конец её до кровоточащего сердца печален; что боли от прочитанного не избежать. Но ты отмахиваешься, будучи уверенным: если заранее знать финал — не будет так больно.       Ирония в том, что будет.       Чонгуку хочется прикрыть глаза и, щёлкнув пальцами, отключить все чувства. Как в том её глупом сериале про вампиров, где герои отключали свои эмоции, когда становилось невыносимо.       Он попытается, подобно возведению стен в своём разуме, взять под контроль, справиться с этим. На раз — втягивает воздух, на два — жмурит глаза, на три — распахивает веки и чувствует себя иначе.       А на четыре — подряд заливает в себя несколько шотов. Так-то лучше.       Решение было принято ещё на прошлой неделе.       Чонгук ослепительно улыбается и притягивает к себе девушку за талию. Вжимает её в стену и целует. Только внутри ничего не переворачивается, как раньше. Зияющая дыра, засасывающая в себя эмоции, которые он мог испытать.       Может, действительно получилось? Получилось отключить всё то, что бурлило внутри?       Его глаза вновь скользят к Ханыль. Кан обнимает и смотрит на нее, словно она восьмое чудо света. Самое бесценное сокровище, когда-либо существовавшее на планете. Правильно, меньшего она и недостойна. Потому что её недостоин никто.       Но у Тэхёна есть шанс стать тем человеком, который будет заслуживать Ханыль.       Поэтому Чонгук смотрит, как его руки крепче прижимают к себе девушку. Как его губы касаются её кожи. Как она расслабляется в его объятиях и улыбается. А сам углубляет поцелуй, заставляя блондинку задыхаться.       Ты же мечтал привести вас в чувство, придурок.       Так целуй эту девушку глубже, чтобы каждый мог услышать слетающие с её губ звуки, трезвея. Вам нужно это. Обоим.       А потом оторвись от неё и поверни голову правее. Не отводи взгляда.       Смотри, как Тэхен обнимает ту самую и оставляет быстрые поцелуи на шее.       Как когда-то делал ты.       — Ещё раз, Чонгук, — вспыхивает Ханыль, отползая к другой стороне дивана. Она показательно трёт ладонью шею, где пару секунд назад были его губы. — Ясно?       — Ещё раз и что? — Чонгук улыбается, щурясь. — Ещё раз и твои трусики не спасти? — он вскидывает брови.       Ханыль закатывает глаза.       — Придурок.       — Ну, Ханыль, поделись с классом, — Чимин смеётся, вновь наполняя бокал девушку почти до краёв. — Суставы уже начали болеть?       Ханыль корчит гримасу и, скинув руку Тэхёна с плеча, тянется вперёд, чтобы вновь толкнуть Чимина.       — Мне исполняется двадцать, а не восемьдесят. И день рождения у меня завтра.       — Посмотри на Чонгука, ему только будет двадцать три, а уже такой угрюмый, как старый дед. Налить ещё, старче?       Чонгук ухмыляется и, обхватив руку девушки, плюхается с ней на диван, где в паре сантиметров от него сидит Ханыль. Она напрягается.       — Или ты, Юна, скажи, — не унимается Чимин. Точно, Юна. — Каково трахаться с пенсионером? Его хватает на полторы минуты, а потом он отключается?       Юна смеётся и что-то отвечает Чимину, но Чонгук замирает. Слышит, как Ханыль резко втягивает воздух. Краем глаза замечает, как её пальцы впиваются в подол лёгкого платья.       Чонгук готов поспорить, что сейчас её сердце готово вырваться наружу.       И она делает вполне ожидаемое. На губах Ханыль появляется неловкая улыбка. Она встаёт и тихо извиняется, ссылаясь резкую пульсацию в висках.       — Из-за Чимина, — посмеиваясь, отвечает она Данби. — Решил споить меня.       — Вот не надо, — тут же отзывается Чимин, качая головой. Он обхватывает Данби за плечи, привлекая к себе. Девушка краснеет, но не отстраняется от парня, удобно устраиваясь в его руках. — Я делал то, что должен был.       — Неужели? — Ханыль вскидывает брови и обхватывает себя руками. Её бьёт лёгкая дрожь. — В любом случае, хочу встретить день рождения без жуткого похмелья.       Тэхён прокашливается и тоже поднимается на ноги.       — Думаю, нам всем нужно отдохнуть.

***

      — И какая это по счёту сигарета?       — Третья.       Чонгук двигается в сторону, освобождая Паку место на ступеньках около дома. Чимин присаживается рядом и молча прикуривает, разглядывая ночное небо.       — В этом году всё иначе, да?       Чонгук неопределённо ведёт плечом, не решаясь заговорить. Молчит, потому что знает, что язык его подведёт. Произнесёт то, что должно быть давно похоронено внутри. Спрятано за тремя замками и завалено несколько метрами земли.       — Знаешь, я всегда злился на тебя, — произносит Чимин, выпуская изо рта тонкую струйку сизого дыма. — Особенно, когда на свой день рождения ты предпочитал сбегать сюда с Ханыль, а не по привычке закатить вечеринку и перетрахать большую часть приглашённых девушек.       — Это традиция, — Чонгук оправдывается. И звучит так по-детски, что сердце вновь сжимается от того, что больше ничего не будет, как прежде.       Больше не существует Чонгука и Ханыль, что хватались друг за друга, словно выброшенные посреди океана. Больше не существует их мира, что всегда был разделён на двоих.       И дыхание перехватывает. А глаза начинает непривычно жечь, когда мысль, как самый острый клинок, пронзает его сердце. Когда был их последний раз?       Почему он никогда не задумывался об этом? Почему не предполагал, что наступит момент, когда они последний раз ели пиццу у него дома под глупый сериал? Или когда губы касались её кожи, ещё не зная, что это было прощание?       — Да, ты говорил это миллион раз, — кивает Чимин и достаёт из-за спины стакан с виски. Делает глоток и протягивает бокал другу. Чонгук задумывается лишь на несколько секунд, чтобы в следующий момент протянуть руку и сделать большой глоток. Лучше быть пьяным, — Но я не понимал, почему ты так за неё держишься. Учитывая, что за тобой никогда не было замечено навязчивых зависимостей.       Чонгук усмехается.       — И что, сейчас понял?       — Не считая того, что ты её любишь?       — Блять, — Чонгук качает головой. — Хорошо, — он делает резкую затяжку, наполняя лёгкие никотином. Выдыхает.       Почему он не мог подхватить одну из простых зависимостей? Вроде никотиновой или алкогольной. Потому что потом он мог бы лечь в центр реабилитации и пройти курс лечения. Попытаться спастись и выйти оттуда новым человеком.       Но Чонгук выбрал неизлечимую зависимость. Зависимость, что будет следовать за ним по пятам. Ежедневно вызывать ломку и молить о дозе, убеждая, что это в последний раз. Последний раз коснись её. Оставь рваный поцелуй на коже. Последний раз полюбуйся улыбкой. Завтра обязательно отпустит.       Это завтра так и не наступило.       — Сколько вы с Данби знакомы? — спрашивает Чонгук, заглядывая в глаза другу. Чимин хмурится от такой внезапной перемены темы. Задумывается.       — Месяц? Чуть больше?       — Со сколькими ты переспал за этот месяц?       Чонгук видит, как понимание затапливает Чимина, осознавая, к чему тот клонит. Пак вздыхает и делает ещё один глоток жидкости. Отбрасывает окурок в сторону и прячет лицо в ладонях.       — А теперь спроси меня, со сколькими переспал я за этот месяц. Сейчас даже не идёт речь про последние два с половиной года, а лишь про один месяц.       — Чонгук…       — Ты встретил Данби. Ты понял, что хочешь её. И, блять, это было очевидно, что ты не просто хотел трахнуть. Ты просто её хотел.       — Это не то же самое.       — Разве? — Чонгук хмыкает, насмешливо вскидывая брови. — Я встретил Ханыль и захотел её трахнуть. И мы оба знаем, что я это сделал. Но когда понял, что дело перестало быть в простом трахе, что произошло, Чимин?       — Ты сейчас пытаешься сравнить профессионального хоккеиста и человека, который встал на коньки пару минут назад.       — Не имеет значения, — Чонгук отмахивается.       Слова, готовящиеся сорваться с его языка, ощущаются небольшим шагом к излечению. Признание проблемы. Констатация факта при игнорировании бурлящей под кожей безысходности.       — Мы никогда не могли с Ханыль просто попробовать. Не как с Джиён или с любой другой девушкой, — выдыхает Чонгук. Впивается ногтями в ладонь, надеясь, что физическая боль сможет ослабить тупую в грудине. — Либо всё, либо ничего. Но Ханыль для меня… я не могу. Не могу, потому что знаю, каким бы блядским ни был на неё стояк, это не изменит меня.       — Не поверишь, какие чудеса может творить любовь.       — Это не любовь. Это эгоистичное желание обладать.       От произнесённого желчь скапливается в глотке, ища выхода этой лжи, что так легко слетела с языка.       Но Чонгук никогда не был в этом уверен. Не был уверен в том, что есть такое «любовь».       Мать в детстве всегда ему говорила, что любовь — это самое прекрасное чувство на земле. Что оно окрыляет, вдыхая в тебя жизнь. Но, повзрослев, Чонгук постоянно наблюдал за ссорами родителей. За слезами матери и криком отца.       Но они не разводились, хватаясь друг за друга, как утопающие. Словно их запястья закованы в железо, постоянно тянущее на дно.       Любовь не взращивает за спиной крылья и не возносит до небес.       Любовь — гиря, не дающая дышать полной грудью и наслаждаться свободой.       Любовь — забег по минному полю со слабой надеждой, что не рванёт.       — Ты должен был хотя бы попробовать.       — И потом потерять её навсегда, когда я захочу трахнуть кого-нибудь на вечеринке.       Чимин вздыхает и поднимается на ноги, отряхивая джинсы. А затем опускает взгляд, заглядывая Чонгуку прямо в глаза.       — А ты разве не уже?       Чонгука пробирает дрожь, пока он смотрит, как друг скрывается в доме.

***

      Ханыль шумно выдыхает и раздражённо проводит рукой по лицу. Кидает быстрый взгляд на часы, отмечая, что до полуночи осталось полчаса.       Она шлёпает босыми ногами по полу, спускаясь на первый этаж. Уже не кажется плохой идеей встретить день рождения в одиночестве на пару с алкоголем. Она распахивает дверцу холодильника, доставая оттуда банку пива.       Девушка, сделав глоток, прикрывает глаза и воссоздаёт в памяти прошедший вечер.       Пронзивший её шок и лёгкое разочарование, когда Чонгук пришёл не один. Она убеждала себя всю поездку, что это верное решение — взять с собой кого-то. Напомнить, кто они друг другу. И кем никогда не станут.       Она пыталась расслабиться в объятиях Тэхёна и выглядеть естественно. Выглядеть счастливой, игнорируя желание сбежать отсюда, не оборачиваясь.       — Ханыль? — Тэхён даже не пытается скрыть удивление в голосе. Он скользит по ней взглядом, переваривая произошедшее. — Ты серьёзно?       Ханыль чувствует, как заливается румянцем. Она неловко заправляет пару прядей за ухо и набирает кислород в лёгкие.       — Я просто подумала… — опускает взгляд, чувствуя, как громко стучит её сердце. Словно кричит об ошибке. Но она игнорирует это навязчивое чувство, собираясь дойти до конца.       Иначе нельзя. Лишь замучить друг друга до сорванных голосовых связок и сбитых об стену костяшек. Высосать из другого всё, а затем провести жизнь сожалея.       — Я решила, что ты этого хочешь, — Ханыль пожимает плечами, ощущая себя полной идиоткой. Она уже открывает рот, чтобы сказать, что пошутила. Что на неё нашло временное помутнение. Неверная реакция на произошедшее, потому что этот поступок — состояние аффекта, не иначе.       — Конечно, я хочу быть с тобой. Ты мне чертовски сильно нравишься, — тут же отзывается Тэхен, его губы растягиваются в широкой улыбке. Но парень, словно что-то вспомнив, мгновенное меняется в лице. — Но мне нужно, чтобы ты ответила на вопрос.       — Конечно, — кивает она.       — Между тобой и Чонгуком точно ничего нет? — тихо спрашивает Тэхен и, закусив губу, добавляет, смотря ей прямо в глаза. — Я правда не хочу стать участником любовного треугольника.       — Между нами совершенно ничего нет.       — Хорошо.       И он целует её.       — Ханыль?       Ханыль резко оборачивается, встречаясь взглядом с Чонгуком, который, скрестив руки на груди, опирается бедром на кухонный стол.       — Чонгук, — шепчет девушка, выдавливая из себя слабую улыбку. Она крепче сжимает стекло и подносит горлышко бутылки к губам. Делает глоток, так и не решаясь отвести глаз от парня.       Сердце щемит от тоски. От тоски по нему и их вечерам. По его шуткам и… прикосновениям.       Наркоманка в поисках дозы. В поисках его.       Ей кажется, что черта, проведённая между ними, — запутанный путь, ведущий лишь в одно место. Там, где оба смогут обрести покой и отпустить друг друга. Может, поэтому никто из них не стремиться финишировать?       И сейчас, заглядывая в его глаза, наблюдая, как немного дрожит его нижняя губа, Ханыль понимает, что обоим необходимо лечение. Длительная терапия под наблюдением специалистов. Потому что они не справляются — не нужно произносить эту аксиому вслух.       Остаётся лишь задаться вопросом, когда они свернули не туда. Как попали в лабиринт, из которого, возможно, и вовсе нет выхода. Как на их руках появились оковы, неизменно притягивающие друг к другу.       Есть ли шанс отыскать выход и избавиться от металла?       — Как себя чувствуешь? — тянет Чонгук. Его язык немного заплетается, и Ханыль понимает, что он пьян не меньше её. Вероятно, плохая идея доставать вторую бутылку пива, пока предыдущий алкоголь не исчез из организма? Впрочем, когда она принимала верные решения?       — Нормально.       — Почему не спишь?       Ханыль неопределённо пожимает плечами, не зная, что ответить на этот вопрос. Не зная, как объяснить ему, что не может заснуть из-за охватывающего её чувства беспокойства и вины. Как рассказать о том, что едва смогла отправить ночевать Тэхёна в соседнюю комнату, так и не пустив в свою постель. Причины девушка не произносит даже в своей голове.       — Где Юна?       — Вероятно, спит. Чимин всё-таки смог напоить всех, — Чонгук посмеивается. И от его смеха у Ханыль перехватывает дыхание. Нельзя скучать настолько сильно. — Десять минут, — говорит он, смотря на электронные часы.       И это ощущается таким правильным. Встретить свой день рождения рядом с ним, заглядывая в глаза и улыбаясь. Наслаждаясь голосом и близостью, которой так не хватало.       — Десять минут, — повторяет Ханыль, слабо кивая. Она медленно подходит к нему, чувствуя необходимость прикоснуться. Как человек, нуждающейся в дозе лидокаина, в слабой надежде облегчить предсмертные муки. Касается его предплечья, слегка сжимая. Замирают оба, пока комнату оглушает их тихое дыхание. — Обнимешь?       Чонгук улыбается и распахивает свои руки, Ханыль, не колеблясь ни секунды, обвивает его талию руками, утыкаясь носом во впадинку между шеей и плечом. Она жмурится, надеясь продлить этот момент. Или остаться в нём навсегда. Запомнить их такими. Счастливыми, погибающими в объятиях друг друга.       — Я скучал по тебе, — говорит Чонгук, выдыхая.       Она чувствует, как дыхание щекочет её кожу. И Ханыль, против воли, поддаваясь секундному порыву, трётся носом о его шею. По прошествии времени она решит, что это было неизбежно, как извержения вулканов или смерчи, разрушающие города.       — Сильнее.       Ханыль поднимает на него взгляд и понимает, что пропала. Что они оба пропали. Что эта глава не могла быть вычеркнута из их истории. Даже если вырвать пожелтевшие страницы и спалить их в адском пламени.       Она не помнит, кто первый потянулся. Наверно, она. Этому желанию невозможно было сопротивляться, потому что это влечение стало их частью, ходившим за ними по пятам. Сводило их с ума и разводило в разные стороны.       Если бы черта была колючей проволокой, то по ней бы сейчас пустили двести двадцать вольт, в слабой попытке предотвратить. Попытаться спасти. Но всё равно не получилось бы, они бы умерли, касаясь друг друга.       Ставка была сделана больше двух лет назад. All-in.       И они только что проиграли всё. До последнего фунта. До последней надежды, что они смогут всё исправить. Черта пересечена, ставок больше нет.       — Блять.       Чонгук обхватывает её лицо ладонью и сминает губы, ловя стоны Ханыль ртом. Его язык очерчивает губы и толкается внутрь. Ханыль отвечает на поцелуй, её руки зарываются в темные волосы, оттягивая у корней.       Их дыхание сбивается, а тела бьёт мелкая дрожь. Не должно быть так восхитительно и ужасно одновременно.       — Ханыль.       Он хватает её нижнюю губу зубами, кусая. И девушка стонет, чувствует, как внутри всё пульсирует, умоляя о большем; умоляя сорваться с утёса вниз и позволить себе разбиться о скалы у подножья.       Чонгук сводит с ума своими губами и прикосновениями. Руками, которые забираются под футболку и касаются обнажённой кожи. Оставляя ожоги. Провоцируя инфекцию, доводя болезнь до терминальной стадии.       Этот поцелуй — восьмой круг Ада, и если так выглядит адское пекло, она готова сгореть.       Им обоим гореть. Провести вечность в сожалении о поступках, которыми они не должны были наслаждаться. О поцелуях, которые подобно самому сильному яду проникали в их организм.       — Чонгук…       Почему она вообще решила, что сможет этому сопротивляться?       Потому что Чон Чонгук, как бы сильно ни любил — не изменится. До первой короткой юбки; до первого чужого прикосновения; до первой соблазнительно брошенной улыбки.       Несмотря на то, что последняя ставка сделана, а целое состояние проиграно, никогда не поздно встать из-за стола, не вогнав себя в неоплатные долги.       Ещё минуту, прошу.       И Ханыль отдаётся его прикосновениям, ощущая, как с каждым его движением губ и рук что-то внутри неё умирает. Слёзы начинают жечь глаза. Есть шанс попробовать открутить киноленту на несколько кадров и попытаться спастись бегством от наступающего бедствия.       Бедствия, носящего имя Чон Чонгук.       Она целует его в последний раз. Клянётся, что запомнит вкус губ. И запах родного одеколона. Запомнит, как прекрасно ощущаются его прикосновения, сводящие с ума. Толкающие на самые сумасшедшие поступки.       Отстраняется, шепча тихое «нет».       Чонгук тяжело дышит, понимая всё без слов. Это читается в её глазах. Принятое решение, подобно тому, которое он сделал два года назад. Только ирония в том, что тогда в полумраке его спальни, это казалось возможным. Не сейчас… не сейчас, когда она дала к себе прикоснуться спустя столько времени.       Иногда хочется стать ничего не понимающим идиотом, который живёт, не снимая розовые очки. Только у розовых очков есть парадокс — они бьются стёклами внутрь.       Вокруг них валяются сотни розовых кристалликов, нанося порезы, которые никогда не заживут.       — Чонгук, прости, я не…       — Всё в порядке, Ханыль, — усмехается, качая головой. Делает пару шагов назад, давая обоим возможность глотнуть кислорода. — Мы оба перебрали.       Ханыль кивает головой. Чувствует себя китайским болванчиком, но понимает: на большее не способна.       — И по старой памяти решили пососаться.       — Да.       — С днём рождения, кстати.       Чонгук уходит, не оборачиваясь. Ханыль сидит, боясь двинуться с места, пока горькие слёзы стекают по её щекам. Часы показывают пять минут первого. Не хватает лишь врача, объявившего время смерти. И санитаров, которые бы увезли её хладное тело в морг.       Дрожащими руками она открывает дверцу холодильника и достаёт оттуда начатую бутылку виски. Откручивает пробку и делает большой глоток, морщась и кашляя, — алкоголь опаляет глотку. Но на поминках нужно выпить, оплакать свою жизнь.       — Чимин такую чушь сегодня сказал, — мямлит Чонгук, закатывая глаза. — Идиот.       Ханыль посмеивается.       — И что он сказал?       — Что в конце мы будем собирать себя по частям.       Девушка хмурится, переваривая сказанное. Такого не случится. Они друзья. Друзья, которые провели черту, чтобы избежать боли и разбросанных вокруг осколков их сердец.       — Чушь.       — Я ему сказал то же самое, — кивает Чонгук и приобнимает девушку за плечи, оставляя поцелуй на макушке, — но он настырно пытался убедить меня в обратном.       — Чимин — идиот. И нет никакого смысла его слушать.       — Точно.       Чимин не был идиотом, просто тогда никто не придал значения его словам. Возможно, если бы они отнеслись к сказанному серьёзно, то ничего бы не случилось. И был бы шанс реанимировать сердце.       Только история не терпит сослагательного наклонения. Это чёртово «бы» не имеет уже никакого значения.       Но завтра обязательно наступит. Принесёт с собой новый шанс всё исправить. Заняться самообманом и притвориться: притвориться перед Тэхёном, что ночью ничего не случилось и что она просто проснулась выпить воды; притвориться перед Чонгуком, что они действительно перебрали и всё в порядке; притвориться перед самой собой, что была ведома алкоголем.       Притвориться, что не начала свой день рождения, празднуя собственные похороны.       Они попытаются исправить всё завтра. Как обычно. Потому что постоянно ссориться и мириться — часть их дружбы.       И в этот раз тоже всё получится.       Или попробовать поговорить сейчас?       Ханыль кивает сама себе и, вернув бутылку на место, быстро поднимается на второй этаж. Останавливается около двери его комнаты и позволяет себе несколько мгновений собраться с мыслями. Решить, что хочет сказать.       Она касается своей щеки, понимая, что слёзы по-прежнему текут. Они совершили чёртову ошибку, на исправление которой понадобится пару вечностей. Но они справятся. Всегда справлялись.       Девушка заносит кулак над дверью, решаясь постучать. Но замирает. Она не умерла в пять минут первого, она развалилась на части спустя десять минут, стоя около его спальни.       — Блять, Юна, — рычит Чонгук.       Ханыль слышит его хрипы и девичьи стоны. Слабый смешок срывается с её губ.       — Чонгук, пожалуйста.       Ханыль отшатывается от двери и на дрожащих ногах скрывается в своей комнате.       — Мы оба перебрали и по старой памяти решили пососаться.       Всё верно. Так оно и было.