Swtch

      – Ханыль, — мужской голос тянет гласные, и Ханыль вздрагивает, пряча выкуренную наполовину сигарету за спину, — не ожидал, не ожидал.       Девушка выдыхает, пока её губы растягиваются в улыбке.       — Чимин.       — Единственный и неповторимый. Ты куришь или любовь, живущая в моём сердце, лишила меня зрения?       Ханыль закатывает глаза и делает ещё одну затяжку. Она упирается лопатками в каменную стену на заднем дворе учебного корпуса. Ханыль надеется, Чимин сможет понять по выражению её лица, что та не настроена разговаривать и поддерживать беседу в принципе.       Но он, кажется, совершенно не обращает на это внимания. Становится рядом и тоже закуривает.       — Я не видел тебя две недели.       Ханыль неопределённо ведёт плечом, не зная, что ответить. Потому что она вышла на учёбу только два дня назад, а до этого у неё очень убедительно получалось изображать грипп. Ханыль правда не была готова вернуться в университет и столкнуться лицом с… со всем произошедшим.       Спрятавшись в четырёх стенах, игнорируя любые вопросы матери, получалось себя убеждать: случившееся — лишь плод разыгравшегося воображения.       — Болела, — отвечает Ханыль и, докурив, выбрасывает окурок в рядом стоящую мусорку. — Была рада поболтать, но пара через пять минут.       Она отталкивается от стены, но её останавливает хватка на запястье. Ханыль замирает и переводит непонимающий взгляд на Чимина. С лица парня исчезает всякое подобие улыбки. Он смотрит испытующе, заглядывает в глаза, проникает в душу и выворачивает ту наизнанку.       С губ Ханыль слетает один едва слышный всхлип.       Она не позволяла себе плакать на протяжении четырнадцати дней. Ежедневно себя убеждала, что причин для этого нет. Нет, и быть не может. До отчаяния хотелось признать тот факт, что они просто друзья, которые перебрали одной ночью, но почему-то не могла. Возможно, всё дело было в том, что Ханыль уже не была уверена, кем друг другу они являлись.       В какой-то момент всё стало сложно. Остро и больно. И Ханыль не понимала, когда всё покатилось к чёрту. Как она смогла упустить этот переломный момент? Этот перевалочный пункт, после которого их путь стал невыносимым       И тогда осознание накатило внезапно. Как бьёт молния или останавливается сердце.       Они никогда не были в порядке.       Ещё с их первого знакомства в душном клубе и безумно проведённой первой ночи, когда полюса сошлись, а параллельные пересеклись. Это стоило понять ещё тогда. С первой брошенной фразы, когда весь мир замер. С поцелуя на танцполе, когда имели значения лишь его губы и руки.       Стоило понять. Догадаться, чем всё закончится.       Потому что то, что началось «нездорово» никогда не закончится этим проклятым «и жили они долго и счастливо».       Казалось бы, такая простая аксиома, не требующая ни в одной из вселенных подтверждения. Они всегда были о разных вселенных. Его — та, что непостоянная. С вечно меняющимся климатом и стихийными бедствиями. И её — желающая покоя. Не созданная для вечных катаклизмов и извержений вулканов.       И сейчас, стоя напротив его лучшего друга, она чувствует, как солёные дорожки обжигают щёки, подобно раскалённой лаве. Ханыль заглядывает в карие глаза Чимина и пытается рассказать историю, которую они пережили. И которую никогда не переживут. Существуют ведь книги без эпилога, верно? Или те, которым он не нужен? Потому что история, подошедшая к своему логическому завершению, не требует продолжения со слабыми строками, что никогда не передадут пережитых эмоций.       Чимин сглатывает.       — Скоро Рождество, — говорит он. — И Минхо, парень учится с нами на одном курсе, устраивает вечеринку. Приходи.       — Чимин, я не…       — Чонгука не будет, они с Минхо на ножах, — и на секунду задумавшись, добавляет: — И Тэхёна тоже.       Ханыль слабо кивает.       — Только я и Данби. Приходи.       — Хорошо.       Он отпускает её руку и делает шаг назад. Ханыль судорожно вдыхает воздух и прикладывает ладонь к груди. Что-то важное крутится на языке.       — Чимин.., — зовёт она. Парень снова заглядывает ей в глаза, — я действительно рада, что у вас с Данби получилось.       Он улыбается. Улыбается так искренне, как мальчишка, ещё не познавший эту жизнь. Кивает и закусывает губу, словно ему тоже есть что сказать. Он думает несколько долгих мгновений, пока её сердце, громко стуча, отсчитывает каждое.       — Мне жаль.       Ханыль хмыкает и быстро облизывает губы.       — Мне тоже.

***

      — Ты чем-то расстроена, — говорит Тэхён, выводя незамысловатые узоры на её плече. Ханыль вздыхает и пытается расслабиться под его прикосновениями, но не получается, как бы упорно она не пыталась.       Слабо улыбается.       — Всё в порядке, честно.       — Чем хочешь заняться? — Парень закидывает её ноги себе на колени и начинает аккуратно парить кончиками пальцев по коже.       И Ханыль дрожит. Борется с желанием оттолкнуть его и уйти, хлопнув дверью. Закрыть её на семь замков и никогда не возвращаться. Но она знает, что должна попытаться. Должна притвориться, что всё действительно в порядке.       Рука Тэхёна касается её бедра, и девушка в этот момент злиться на саму себя. На своё решение надеть юбку. Потому что от его прикосновений хочется отмыться, сжечь всю одежду. Содрать кожу.       Это должно было быть проще. Всё должно было получиться, но сейчас внутренне погибая в его объятиях, Ханыль понимает, какую ошибку совершила. Она не сможет даже попытаться быть с кем-то другим, пока не вытравит из своего организма Чонгука.       — Не знаю, — Ханыль поворачивается к Тэхёну и целует его. Прикрывает глаза и через силу размыкает свои губы. Ощущает его влажный язык, требовательные губы, и… ничего. Внутри ничего не переворачивается, а сердца не слышно вовсе. Кажется, что биение наоборот замедляется, словно она сама его убивает.       Но она должна. Должна это сделать ради себя.       — Думаю, — говорит Тэхён, — ты только что подала мне отличную идею.       Он перекатывает Ханыль на спину, а сам нависает над ней. Припадая губами к шее, больно втягивая кожу, и девушка знает, что завтра вся её шея будет помечена фиолетовыми пятнами. Пятнами, которые придётся замазать плотным слоем тонального средства и прикрыть шарфом.       Ханыль быстро осматривает его комнату и задумывается, зачем она вообще поехала к нему после пар. Что ею руководило, когда она принимала решение, в глубине души зная, чем может закончиться этот день.       Она качает головой, пока поцелуи Тэхёна опускаются ниже. Пока он отодвигает край её кардигана в сторону, обнажая часть груди. Пока его язык чертит влажные дорожки, что должны, чёрт возьми, возбуждать. Но… ничего.       — Тэхён, подожди, — Ханыль кладёт ладони ему на грудь, слегка отпихивая. Парень отстраняется и непонимающе хмурится, смотря на Ханыль в упор. — Я не… я не готова.       И никогда не буду.       Эта фраза остаётся невысказанной. Фраза, причина которой кроется намного глубже. Хотя по факту — лежит на поверхности. Лишь ждёт, когда Ханыль наберётся смелости её озвучить.       Я не готова, потому что, мне кажется, я изменяю ему.

***

      Ноги сами несут её по привычной дороге, а пальцы против воли печатают сообщение знакомому абоненту.       Ханыль впервые уверена в своём поступке. Впервые знает, что поступает верно. И впервые доверяется кровоточащему сердцу, что тянется лишь к одному. Она решает, позволить себе лишь одну ночь. Одно мгновение, которое они в очередной раз украдут.       — Ханыль? — Чонгук неверяще смотрит на неё. На неё, мнущуюся на его пороге. Неловко закусывающую губу. — Что ты…       Ханыль слабо улыбается и заходит в квартиру. Садится на диван в гостиной и смотрит Чонгуку в глаза. Он присаживается рядом, но сохраняет между ними небольшую дистанцию. Словно боится войти в её полюс, превратив там всё в пепел.       — Надо поговорить, правда? — смотрит перед собой, потому что слёзы наворачиваются на глаза, а глотку спирает. Столько невысказанного висит в воздухе, и Ханыль сейчас кажется, что это выше их обоих.       — Правда.       — Я недавно думала, когда мы свернули не туда. Когда всё так изменилось, и, знаешь, нашла ответ на этот вопрос.       — Я его тоже нашёл. За прошедшие две недели, которые мы не общались.       — Правда?       Он кивает.       — Мы с тобой никогда не были в порядке. С самого начала.       Ханыль судорожно выдыхает и впивается ногтями в ладонь.       — Мы никогда не были о «нормальном», — девушка грустно хмыкает. Будто они, наконец, нашли решение уравнения, которое казалось когда-то невозможным. Выяснили проблему. И осознали, что у неё нет решения.       — Ханыль… — усталость сковывает его лицо, пока он откидывается на спинку дивана, прикрывая глаза.       — Ты по мне не соскучился? — спрашивает тихо, потому что боится услышать ответ на этот вопрос. Боится, что она одна сходила с ума, не находила себе места и постоянно жила с мыслями, думает ли он о ней. Она задерживает дыхание, пока считает размеренные вдохи Чонгука. Отвечает на восьмом.       — Больше, чем ты можешь себе представить.       — Я тоже.       Молчат, пока каждый думает об одном и том же. Это последняя их ночь. Ночь, которая поставит точку. И после которой начнётся новая история, скорее всего, у каждого своя. Они медленно шагали к этому моменту, оттягивая его. Молясь, чтобы он не наступал, но сами того не зная, приближали его.       Поцелуями, которые оставляли на телах друг друга. Прикосновениями, от которых никогда не отмыться. Словами, которые проникали под кожу и били в самое сердце.       Это останется с ними навсегда, даже после того, когда их дороги разойдутся. «Когда разойдутся» — не «если».       Черта рябит, словно чувствует свой конец. Что ещё пару минут, и она растворится из-за ненадобности. Она выполнила свою задачу: дала им несколько лучших лет вместе. Подарила самые незабываемые воспоминания и причинила самую сильную боль.       Но в ней больше нет смысла. Спасение было временным. И спасаться больше никто не хочет. Просто отдаться на милость неизбежному.       — Ты уверена?       Ханыль усмехается и поворачивается к парню. Придвигается чуть ближе, отчего их бёдра соприкасаются. И разряд тока проносится по организму, обостряя все чувства. Обостряя желание, которое начинает накаляться между ними ещё больше.       — Да. Я, наконец, там, где хочу быть.       — Хорошо.       — Хорошо, — повторяет Ханыль тихо.       Чонгук резко встаёт и тянет её за запястье на себя. И Ханыль тут же поддаётся, позволяя парню увлечь себя на второй этаж. Прямо в спальню.       Он захлопывает за ними дверь. Оба тяжело дышат, пока их тела разделяет несколько десятков сантиметров.       — Блять, что мы творим? — Чонгук обхватывает её щёку дрожащей рукой, обдавая губы девушки рваным дыханием. — Ты же понимаешь, что…       — Да.       Она понимает. Правда, понимает. Одно движение — и пути назад нет. Только ирония в том, что его никогда не было.       И Ханыль распахивает губы, и сама шагает в пропасть. Целует его. Прижимается к нему телом, пока он отвечает на её поцелуй. Не резко и дико, как это было тогда на кухне, а медленно и тягуче. Будто растягивает момент. Впитывая его. Запоминая.       Он проходится языком по её нижней губе, втягивая ту в рот, слегка прикусывая. Их языки сталкиваются, а зубы бьются друг об друга. Хватают стоны ртом.       Чонгук медленно тянет за язычок молнии и стягивает платье девушки, отбрасывая его в сторону. Градус нарастает. Он обхватывает талию Ханыль и бросает её на кровать.       Никто не решается прервать зрительный контакт. Они заглядывают друг другу в глаза, ища ответы на вопросы, которые им уже ничем не помогут.       Спичка чиркнула, подпалив мост. Мост, на котором они остались стоять.       Ханыль рассматривает тёмные крапинки в его глазах. И решает, что готова в них утонуть, оставшись на дне. В его тёмном омуте.       Чонгук сглатывает, его ладонь скользит по её животу, касается рёбер, оглаживает кожу и останавливается на бюстгальтере. Он хватается за шлейки, стягивая те с плеч. Чонгук качает головой и жмурится, пока с его языка срываются прерывистые вздохи.       Шею сдавливает петля, пока каждый из них балансирует на хлипкой деревяшке, что вот-вот исчезнет из-под ног. И наступит их конец.       — Блять.       — Пожалуйста, — Ханыль обхватывает рукой его затылок и притягивает парня к себе. Обвивает ногами его бёдра, вжимая в себя. Им нужно это обоим. — Пожалуйста, давай представим, что мы в порядке.       Она бормочет сквозь поцелуй и чувствует, как Чонгук дрожит. Кивает. Его губы очерчивают линию челюсти, спускаются чуть ниже, целуя в шею.       — Конечно, Ханыль, — он проходится языком по коже и хватается за неё зубами. Его ладонь обхватывает девичью грудь, сжимая сосок. Ханыль запрокидывает голову и стонет, кусая собственные губы. Молясь, чтобы этот момент не заканчивался.       Чонгук на миг отстраняется, чтобы снять с себя футболку, а затем вжимается своей грудью в её. Оба замирают, внутренне сгорая от контакта кожа к коже. Сохраняя эти секунды в памяти, чтобы потом, в особо плохие дни, воскрешать их. Жить воспоминаниями.       Он спускается поцелуями ниже, обхватывает губами сосок, пока его рука пробирается под кружево, касаясь клитора. Ханыль вздрагивает и зарывается пальцами в его волосы.       — Мы всегда были дерьмовыми друзьями, правда? — усмехается Чонгук. Горько, отчаянно. Оба дрожат. Поглощают дрожь друг друга, деля её на двоих.       И первый всхлип срывается с губ Ханыль. Такой душераздирающий, что оба замирают.       Щеку обжигает соль. Чонгук смахивает слезу пальцем и накрывает её рот своими губами. Обещая тягучими движениями губ, что всё будет хорошо. Рано или поздно. Вместе или по отдельности. И медленно входит в неё двумя пальцами, растягивая девушку. Заставляя метаться по кровати и сильнее насаживаться на его пальцы.       То, что началось «нездорово», не может закончиться «и жили они долго и счастливо».       — Правда.       Они не прекращают целоваться, пока Чонгук медленно в неё входит. Они не разрывают поцелуй, пока он начинает двигаться, а Ханыль впиваться ногтями в его спину, притягивая ближе. Он прижимается к её лицу щекой, и их солёная влага смешивается, стекая вниз по шее.       Лихорадит обоих. До инфекции, что проникла в сердце и отсчитывает последние секунды их жизней. До прыжка с парашютом, который не раскроется. До выстрела в голову в упор.       Потому что курок давно спущен, а значит выстрел уже произведён.       Это было до абсурда ожидаемо.       Что они, держась за руки, окажутся у берега моря, где рядом в паре метров от них валяется разбитое корыто. Корыто, которое невозможно ничем склеить. Ни её слезами, ни его комом в горле, который невозможно сглотнуть.       Но противоречие «ожидания» в том, что от этого оно не становится менее неожиданным. Всё также ломает на куски.       Им это говорил каждый. Каждый, кто встречался у них на пути. Хватало лишь взгляда, чтобы предугадать ход истории. Ход их истории, лишённой эпилога. Потому что черта уже стёрта.       И в конце остались лишь они.       Лишь переплетенные пальцы. Лишь контакт - кожа к коже - и надежда, что где-то в этом мире найдется суперклей. Или место, где каждый из них будет счастлив. По отдельности.

***

      – Ты уже всё решил.       Не вопрос — утверждение. И Чонгук выходит за другом из университета. Достаёт пачку сигарет и закуривает. Смотрит на тлеющий табак между пальцев и думает, что самые крепкие отношения у сигареты и курильщика. Он убивает себя ей, а она из-за него сгорает.       Чем-то напоминает Ханыль.       Они травили друг друга на протяжении двух лет. Сгорали, а потом, словно фениксы, восставали из пепла, чтобы история вновь повторилась.       Чёрт.       — Да.       Чонгук сглатывает ком в горле, который стал ему верным спутником. Иногда он надеется, что тот перекроет ему доступ к кислороду, и убьёт. Но проблема заключается в следующем: нельзя убить то, что уже убито. А он погиб. Где-то в три часа ночи. Между её стонами и слезами.       — Я…       — Чимин, — рычит. — Ты действительно считаешь, что есть хоть какое-то подобие выхода из ситуации? Потому что мне так не кажется.       — Относись к этому, как к сбросу напряжения, которое в вас кипело на протяжении всей «дружбы», — последнее слово он выделяет недвусмысленными кавычками. — Я не понимаю. Складывается ощущение, что вы сами создали правила, сами их нарушили, и теперь сами себя за это наказали.       Чонгук поднимает взгляд и смотрит в карие глаза друга. Пытается донести ему одну простую мысль, с которой уже успел смириться, возненавидев.       — Я уже говорил, что мы с Ханыль не можем просто попробовать. Но сейчас всё изменилось. Ты действительно думаешь, что я могу облажаться после того, как она разрешила спустя два года к себе прикоснуться?       — Вы оба этого хоте…       — Хотеть — это одно, — Чонгук качает головой, делая ещё одну затяжку. Хмыкает. Сколько раз нужно сгореть, чтобы перестать себя поджигать? — Но никто из нас не был пьян. Или под кайфом. И, видит Бог, что так было бы проще. Но мы шли на это осознанно.       — На секс? — Чимин смотрит скептически. Вскидывает брови и хмурится.       — На то, что всё закончится.       Пак закатывает глаза.       — Назови мне хотя бы одну причину, почему всё должно закончиться.       — Как-то она пришла ко мне, а я, дурак, не рассчитал время. Тогда это казалось неважным. Ханыль, как обычно улыбнулась, и как ни в чём не бывало пошла в ванну. Казалось бы… — Чонгук прикрывает глаза, воссоздавая в памяти тот вечер. И тупую боль в грудине, когда первая часть пазла начала складываться. — Она просто столкнулась с какой-то девушкой. А потом я поднялся за ней. Я услышал, как она всхлипывает. Чимин, она плакала из-за той, чьё имя я не знал.       Чимин судорожно выдыхает. Наконец, понимает, к чему клонит друг.       — Чонгук…       — Второй раз случился на вечеринке. Я слетел с катушек и, клянусь, не помню, со сколькими девушками я тогда… ты понял. Ханыль ушла раньше, а потом мне сказали, что она была вся в слезах.       Чонгук проводит ладонью по лицу и, выкинув сигарету, вновь поворачивается к Паку.       — Но это не сравнится с её взглядом, каким она смотрит на меня. Ханыль — дерьмовая актриса.       — Ты же знаешь, что у тебя взгляд не лучше? — снисходительно тянет Чимин и присаживается на рядом стоящую скамейку. Чонгук следует примеру друга. — Смотришь на Ханыль так, будто на ней сосредоточился твой мир.       — Так оно и есть, — хмыкает. — Поэтому пора принять второе не эгоистичное решение в этой жизни.       Чимин хмурится.       — А какое было первое?       — Предложить ей стать друзьями.       Пак кивает, пока Чонгук запрокидывает голову и устремляет взгляд в небо.       В какой-то момент все мысли в голове кончились. А выход из ситуации пришёл сам. Хоть кто-то из них должен был разорвать этот порочный круг и дать другому вдохнуть полной грудью.       И заново научиться жить. Как пациентам, пережившим инфаркт и столкнувшимся с массой осложнений.       Им с Ханыль придётся пройти долгую реабилитацию. И, действительно, придётся заново научиться жить. Научиться простым вещам, вроде самому ходить или крепко держать ложку. В конце концов, научится жить без другого.       Он готов на это пойти. Готов сделать этот роковой шаг и пересечь финиш в их долгом забеге. Оставить Ханыль где-то позади, клятвенно веря, что она справится, и просто уйти.       — Ты пожалеешь об этом, — произносит Чимин серьёзно. — А она тебя не простит.       — Может, это и к лучшему? Забудет нашу ночь, как страшный сон, и окунётся в отношения с Каном.       Пак выдыхает.       — Только один вопрос. Ты настолько уверен, что облажаешься? Что изменишь ей?       Чонгук задумывается.       Нет, он не уверен. Но на практике проверять не хочется. Для этого Чонгук её слишком сильно любит. Блять.       Он произнёс это впервые, даже в своей голове. Но на подкорках сознания Чонгук понимал, что отдаётся в его груди тупой болью. Понимал, почему каждый раз не хватает воздуха. Понимал, почему он не чувствовал больше никогда того, что ощутил с ней.       — Жизнь слишком коротка, чтобы потратить её на боль из-за любви, — отвечает Чонгук. Втягивает воздух и стискивает ладони в кулаки. Отсчитывает до десяти. — А я слишком сильно люблю Ханыль. И поэтому не буду проверять.       Они молчат пару минут.       Чонгук всегда готовился к тому, что как только он произнесёт это проклятое слово на букву «л» — мир перевернётся, а адское пламя спалит всё вокруг. Нонсенс. Мир не кончился, он ожил.       — Хорошо, — Чимин поднимается и смотрит на друга сверху вниз. — Ты ей скажешь?       Чонгук качает головой. Он не знает, чем конкретно интересуется друг: его чувствами или принятым решением. Но ответ в любом случае лишь один.       — Нет.

***

      Тэхён притягивает её к себе за плечи.       — Слышал, что ты собралась на вечеринку к Минхо.       В его голосе слышится претензия, и Ханыль дёргается, сбрасывая с себя его руку. Она смотрит на парня из-под ресниц.       — Да, Чимин позвал.       — Ты же знаешь, что мы с ним не особо ладим, — Тэхён испытующе смотрит на Ханыль. — Может, ты не пойдёшь? Останемся у меня дома, включим фильм…       Ханыль неопределённо ведёт плечом и заглядывает в глаза парню. В них она видит надежду, симпатию и… желание. Решает, что если сейчас посмотрит в зеркало, то столкнётся лишь с осознанием последствий своих поступков.       — Нам нужно поговорить.       Пора нести ответственность.       Она знала в тот вечер, на что шла. Знала, что они не в романе, в котором перед эпилогом главный герой меняется до неузнаваемости.       Но в тот момент это казалось неважным. Таким далёким, отчего закрадывалась мысль, что утро для них не наступит. Что они останутся до конца дней узниками этой ночи.       Насмешка судьбы в том, что солнце взошло из-за горизонта. Но ответов на вопросы так и не нашлось.       — Что-то случилось? — Тэхён подозрительно щурится.       — Да, — говорит на одном дыхании. — Нам нужно расстаться, прости.       — Что? — глаза Тэхёна распахиваются, он отшатывается от девушки и цепляется пальцами за шлейку своего рюкзака. — Почему? Всё же было хорошо.       Ханыль чувствует, как начинает дрожать. Как её голосовые связки перекрывает невидимая хватка, а в голове кто-то нажимает «play», запуская воспоминания.       — Я не надеюсь, что ты поймёшь, но я хочу, чтобы ты знал, что мне жаль, — она опускает взгляд, ощущая, как предательские слёзы наворачиваются на глаза.       Они втянули в их игру человека, который меньше всего этого заслуживал.       Тэхён усмехается и качает головой.       — Да, — издевательски тянет он. — Знаешь, я же спрашивал. Спрашивал, чёрт возьми, не один раз. А вы повторяли одно и то же. Между нами ничего нет.       — Мы правда…       — Друзья?       Неужели это так очевидно? Неужели очевидно, что не может быть другой причины расставания, кроме Чонгука?       Тэхён трёт глаза ладонью и устало смотрит на девушку. Сейчас в его зрачках плескается разочарование и… принятие? Кажется, что для него это не оказалось ударом. Словно он знал. Знал, что рано или поздно эта история закончится чем-то подобным. Знал финальную точку их назначения.       — Как долго, Ханыль? — он спрашивает тихо. Смотрит в упор, будто заглядывает в душу, касаясь разбитого сердца.       — Вчера.       Тэхён кивает, когда его губы растягиваются в вымученной улыбке.       — Где-то в глубине души я всегда знал, что так оно и получится. Хотя, — усмехается, — наверно, любой, у кого есть глаза, знает. Просто я думал, что мы справимся. Что моей влюблённости хватит на нас обоих.       — Тэхён, мне правда очень жа…       — Я тебе верю, честно. Не думаю, что ты из тех, кто пошёл бы на такое осознанно, — он кладёт руку ей на плечо, едва ощутимо сжимая. — Я решил, что смогу тебе помочь. Спасти.       Ханыль шумно втягивает воздух и резко делает шаг назад, сбрасывая с себя ладонь Тэхёна. Раздражение разгорается внутри, поджигая все внутренности. Она хмуро смотрит на парня.       — Меня не нужно спасать, — произносит грубо.       Тэхён грустно улыбается.       — Потому что нельзя спасти того, кто не хочет спасаться.       Эта фраза заставляет Ханыль отшатнуться и упереться рукой в стену. Может, они с Чонгуком действительно больные наркоманы в вечных поисках дозы? Никто из них не хочет лечиться. Никто из них не хочет бросить. И это будет преследовать до тех пор, пока один не исчезнет из жизни другого.       — Ты прав.       Тэхён облизывает губу и вновь смотрит на нее.       — А знаешь, в чём самая большая проблема?       Ханыль вопросительно вскидывает брови, выжидающе смотря на парня. Тэхён отводит взгляд и произносит тихо:       — В том, что вы разрушаете не только людей, которые рядом с вами, но и самих себя.       У неё перехватывает дыхание.       — Но вы ничего с этим не делаете. Просто изводите друг друга. Ведёте какую-то игру, непонятную даже вам. Я всегда знал, что между вами что-то происходило. Только во мне жила надежда, что вы закончите это, не проебав все жизни.       — Я надеюсь, что ты когда-нибудь сможешь меня простить, — произносит Ханыль, решая, что нужно заканчивать этот разговор. Потому что она ждала всего, что угодно: криков, обвинений, проклятий, но не сеанс психотерапии, который с каждый произнесённым предложением попадает в самую суть. — Мне правда жаль.       Тэхён качает головой.       — Тебе будет жаль, когда вы уничтожите друг друга окончательно.

***

      — Мне Чимин сказал, — Данби тяжело дышит и смотрит широко распахнутыми глазами на подругу. — Точнее, не говорил, я услышала их разговор, и…       Ханыль скептически смотрит на девушку, пока вокруг снуют уже изрядно подвыпившие студенты. Она хватает две банки пива с барной стойки и кивает в сторону выхода. Ханыль уже успела несколько раз пожалеть, что согласилась сюда прийти.       Потому что сегодня она особенно чувствует тревогу и беспокойство, что сопровождают её с первыми лучами солнца. Они не общались с Чонгуком около двух недель, даже не виделись. Он перестал ходить в университет и отвечать на её звонки. Точнее, два звонка, которые были сделаны под покровом ночи, когда желание услышать его голос взяло верх над разумом.       Ханыль чувствовала — что-то происходит. Но на её вопросы Чимин пожимал плечами и отмахивался, а общие друзья и вовсе недоумённо смотрели на девушку. Когда-то лучшая подруга Чон Чонгука, от которой он не отлипал, теперь не знала, где он.       — Что случилось? — Ханыль открывает бутылку и делает первый глоток.       — Я слышала разговор Чимина и Чонгука, — повторяет Данби. И Ханыль кажется, что через неё пустили двести двадцать вольт. Она резко вздрагивает и замирает.       — И?       — Ханыль…       — Ты, блять, уезжаешь.       — А ты пьяна, — Чонгук широко улыбается и жестом приглашает Ханыль войти. Она отталкивает его с прохода и заходит на кухню, вызывая у парня смех. — Я всегда был для тебя сомнительным примером. Вот, ты уже напиваешься.       — Почему? — она сглатывает.       — Обещай, что будешь пить хотя бы в присутствии Чимина. Он подстрахует, — Чонгук щурится. — А то я знаю, как ты любишь искать приключения.       — Чонгук…       — И да, он тебя сдал. Не смей курить, Ханыль, — беззаботно продолжает он. — Очень дурная привычка.       Ханыль, качая головой, усмехается.       — Ты тоже моя дурная привычка, — говорит едва слышно, одними губами. И Чонгук замирает. Она обхватывает себя руками под его пристальным взглядом.       — Вот поэтому, Ханыль.       Если опустить глаза ниже, то можно увидеть пропасть, которая их разделяет. Непроглядная тёмная пучина, зазывающая на своё дно. Лишь сделать шаг и утонуть. Возможно, это и было бы выходом, если бы они уже не находились на самом дне.       Чонгук заглядывает в красные глаза Ханыль и умирает. Ему так отчаянно хочется её обнять, обхватить руками и прижать к своей груди, никогда не отпуская. Но это финал не их истории. Потому что их история была предрешена с самого начала.       Чонгук вспоминает, как странно сжалось его сердце ещё в их первую ночь. И только спустя годы он понял, что это было первым симптомом, на который парень не обратил внимания. И обрёк обоих.       — Ты бы мне не сказал.       Чонгук чуть наклоняет голову и слабо улыбается. Конечно, не сказал бы, потому что захотел бы остаться. Остаться и провести с ней пару вечностей, сотканных из боли и разочарования.       И в конце остались лишь они.       Лишь переплетённые пальцы. Лишь контакт — кожа к коже — и надежда, что где-то в этом мире найдётся суперклей. Или место, где каждый из них будет счастлив. По отдельности.       – Прислал бы милую открытку из Франции, — говорит он мягко. Уголки губ дрожат.       — Франции?       — Мама давно звала в гости. После смерти отца ей одиноко, — отвечает Чонгук и разворачивается к Ханыль спиной, наливая себе стакан воды. Он знал: если этот разговор состоится, то не будет простым. Но не думал, что настолько. — Так что…       — Почему?       Он слышит, как её голос дрожит. И впивается ногтями в ладонь, едва сдерживая себя, чтобы не рвануть к ней. Но знает, что прикосновения всегда были оружием, против которого никто из них не мог устоять.       — Что почему?       — Не прикидывайся дураком, Чонгук.       Парень резко разворачивается и подходит к Ханыль ближе. Нависает над ней, заглядывая в карие радужки.       — Дураком? — язвительно. Он хотел отделаться малой кровью. Хотел не произносить смертельный диагноз. Потому что не зря люди верят, что некоторые вещи не существуют, пока их не озвучат вслух. — Знаешь, я бы хотел быть слепым дураком, который не замечает ничего, кроме собственного члена.       Ханыль хлопает ресницами, пока слёзы жгут глаза.       — Хотел бы не замечать, как ты, блять, на меня смотришь. Твой ёбанный взгляд, который тянется ко мне магнитом.       — Это…       — Это что, Ханыль? — шипит он. Кулак встречается с мраморной поверхностью столешницы. Чонгук отшатывается и отходит в противоположный угол в слабой попытке спастись. — А твои слёзы? Думаешь, я ни разу их не замечал? Не замечал, как ты, идиотка, ревёшь из-за моих… блять.       Её глаза широко распахиваются. И Чонгук тонет в них. Интересно, они будут приходить к нему во снах? Для наркомана — слабая доза, но ему должно хватать. Остаётся жить воспоминаниями и надеяться, что они когда-нибудь излечатся. И смогут встретиться, оказавшись другими людьми, что будут смотреть друг на друга без полыхающего огня и отчаяния за плечами.       — Мы токсичны друг для друга. И нужно это заканчивать, я думаю, ты это знаешь.       Ханыль хмыкает.       — Я это всегда знала. Мы просто оттягивали неизбежное. Надеялись, что пронесёт, — она усмехается, качая головой.       Надеялись, что их история сможет быть другой. Без душераздирающих титров и метки «несчастливый» финал. Но теперь каждый из них делает выбор. И нужно выбрать себя, но они настойчиво выбирают другого.       Для Чонгука всегда Ханыль.       Девушка, которая полностью изменила его, и без того, шаткий мир. Он был уверен, что всё в порядке. В порядке его жизнь и привычки. Но только когда настиг тайфун, носящий ее прекрасное имя, он всё понял. Только с ней Чонгук был в порядке. Чувствовал себя на своём месте. И знал — всё дело в ней.       Для Ханыль всегда Чонгук.       Парень, который мог сделать больно любому, но сцеловывать с её щёк слёзы после трудного дня. Приносить горячую кашу из местного ресторана, когда она болеет. И подарить мир, в котором были только они.       — Нас не могло пронести. И, к сожалению, мы поняли это слишком поздно.       Потому что они оба спрыгнули с самолёта без парашюта. Возможно, надеялись, что тот материализуется у них за спиной, но чуда так и не произошло. Лишь угасающая надежда с каждым минувшим метром.       — Почему так всё произошло? — Ханыль озвучивает риторический вопрос. Они оба это знают, но, кажется, произнести вслух простые истины жизненно необходимо каждому. — Почему…       — Потому что мы никогда не могли просто попробовать. Потому что у нас никогда не было пары шансов или машины времени, чтобы в случае чего отмотать время назад. Ты достойна лучшего, чем парня, который не уверен, что сможет удержать свой член в штанах, — Чонгук качает головой. — Сколько ты видела выходящих из моей квартиры девушек, Ханыль? Сколько раз ты из-за них плакала? А сколько раз ты меня прикрывала? Или сколько раз закрывала на мои поступки глаза и всё равно любила?       — Я всегда выбирала тебя, — она произносит это одними губами, но Чонгук слышит каждое слово. Решает, что может позволить себе последнюю эгоистичную вещь. Напоследок. Перед тем как закроет двери и уйдёт. Даст самому прекрасному человеку в своей жизни шанс на что-то новое. На что-то, что не будет ломать изнутри.       Он сокращает между ними расстояние и прижимает Ханыль к своей груди. Обнимает её так крепко, словно надеется, что она врастёт в него и никогда не покинет. Ханыль дрожит и всхлипывает ему в футболку. Ткань увлажняется, прилипая к коже. Впитывая аромат девушки. И Чонгук решает, что больше никогда не будет её стирать. Оставляя навсегда её часть.       — И поэтому я выбираю тебя, — шепчет он ей в волосы. Закрывает глаза и утыкается носом в затылок, втягивая аромат шампуня.       Ханыль неуверенно обвивает его талию руками и вжимается в него сильнее.       — Я сделал уже достаточно, детка.       Слышит, как Ханыль накрывает новая волна истерики.       — Я самый лучший, детка, — смеётся Чонгук, закидывая Ханыль руку на плечи. Она закатывает глаза.       — Не смей меня так называть, — огрызается она, толкая парня в бок.       — Я знаю, что ты обожаешь, когда я тебя так называю.       — Нет.       — Да, Ханыль. Но так уж и быть, не буду. Пока что…       Ханыль вскидывает брови.       — Пока что? Пожалуйста, выбери вариант «никогда».       Чонгук прижимает её к стене и оставляет поцелуй в опасной близости от губ. Шепчет:       — Если мы когда-нибудь будем с тобой прощаться, то я назову тебя «деткой», чтобы взбесить, и расставание получится не таким грустным.       — Дурак.       — Я достаточно причинил тебе боли, — вторит Чонгук и зарывается рукой ей в волосы. Она поднимает взгляд и встречается с его покрасневшими глазами. — И достаточно дал тебе причин никогда не прощать меня. Поэтому…       — Не заканчивай эту фразу, — всхлипывает Ханыль и хватается за его футболку, крепче сжимая её в руке.        — Нет смысла просить тебя остаться?       Нет смысла умолять болезнь терминальной стадии уйти в ремиссию?       — Можешь попробовать, — Чонгук улыбается.       — Сработает?       — Нет.       Он целует её в макушку. Снова заглядывает Ханыль в глаза, когда та обхватывает ладонью его лицо и тянется вперёд. Мир останавливается, позади них раздаются взрывы, а пропасть становится размером с континент.       — Если бы я выбирала кого любить, никогда бы не выбрала тебя, — произносит ему в губы, едва касаясь. Понимая, что это последняя их слабость.       — Я бы тоже, Ханыль, — отзывается Чонгук. Он убирает пару прядей с её лица, задерживаясь кончиками пальцев на коже. — Поэтому я до тебя никого не любил. Знал, что это больно.       Слёзы катятся по лицу девушки, оставляя шрамы на сердце. На сердцах, которым не было отведено времени звучать в унисон.       Их поцелуй со вкусом соли и неизбежности. Любви, у которой не было шанса стать счастливой, ведь их пути всегда были разными. Возможно, в другой из жизней, они могли бы попытаться что-то исправить. Но в этой нельзя склеить разбитую чашку и сделать вид, что она только с витрины. Нельзя выпрыгнуть из самолёта без парашюта и надеяться не разбиться. Нельзя игнорировать приём таблеток, живя мыслью, что болезнь пройдёт сама.       Так и они. Разлетелись на миллион осколков по всему миру и впервые приняли верное решение. Но верное, к сожалению, не значит безболезненное.       Ханыль разрывает поцелуй и отстраняется от него первая. На дрожащих ногах подходит к двери, не произнося ни слова. Это даже к лучшему. Не спрашивает время вылета, не интересуется, когда самолёт и есть ли обратный билет.       Лишь разглядывает глазами, полными слёз, покрасневшее лицо лучшего друга. Уголки губ дрожат, а затем поднимаются в слабой улыбке. Она кивает и выходит за дверь, оставляя ту распахнутой.       Случайность или знак судьбы — неизвестно.       Но Чонгук закрывает дверь и проходит на кухню, в которой ещё витает слабый аромат духов Ханыль. Касается кончиками пальцев своих губ и решает, что это правильный финал. Множество сказок закончилось поцелуем. И их тоже. Вряд ли это была детская сказка, которая вызвала лишь положительные эмоции и глупую улыбку на лице, но это была их история, что навсегда останется с каждым из них.       — Буду скучать, Ханыль, — произносит в пустоту       В конце концов, в их истории всегда были эти четыре слова: «Никогда не моя, Ханыль».       А затем закуривает и, выдыхая клубы сизого дыма, решает, что любить не так уж и плохо.