Часть 8

Музыка била по костям. Не в уши — именно в кости. Низкочастотный, утробный гул, который заставлял вибрировать внутренности, липнуть к зубам дешёвый джин-тоник и медленно вытеснять из головы все мысли, кроме одной. Я сидел, вытянув под столом правую ногу, в самом тёмном углу прокуренного, пропахшего потом и отчаянием подвала, который его хозяин с какой-то извращенной иронией называл «клубом». На самом деле это была просто бетонная коробка, обшитая дешёвым звукоизоляционным поролоном, который местами уже пожелтел и осыпался. Единственным источником света был тусклый красный неон над импровизированной барной стойкой и редкие вспышки стробоскопа, выхватывающие из темноты уродливые, вспотевшие лица, дёргающиеся в конвульсивном танце. Я ждал. К моему столику, липкому от пролитых напитков, уже третий раз за час подплывала какая-то девица. Слишком худая, со впалыми щеками, на которых толстым слоем лежала дешёвая косметика, пытаясь скрыть серость кожи. Её зрачки, расширенные до размеров блюдец, блуждали где-то в другом измерении. Она провела по моему плечу рукой с обломанными, грязными ногтями и что-то пролепетала заплетающимся языком. — Уйди, — бросил я, не глядя на неё. Она не поняла. Наклонилась ниже, и от неё запахло смесью дешёвых духов, пота и чего-то кислого. Она попыталась сесть ко мне на колени. Я перехватил её запястье. Кожа да кости. Сжал пальцы чуть сильнее, и она пискнула от боли. От этого жалкого звука в ноге отозвался фантомный разряд тока, и злость всколыхнулась с новой силой. — Я сказал, — процедил я, глядя ей прямо в пустые глаза, — пошла нахуй. Она отшатнулась, и страх, пробившийся сквозь наркотический туман, наконец дошёл до её мозга. Она испарилась в толпе таких же теней. Я залпом допил джин. Горечь осела в горле. Я посмотрел на танцпол, на этих сломанных кукол, продающих свои тела за дозу или за пару мятых купюр. Шлюхи. Дешёвые, одноразовые. И тут же перед глазами встал образ Ваньнина. Его бледная кожа, его острые, аристократические черты. Прищуренные, отстранённые от мира сего глаза. Я представил, как эти же глаза, затуманенные похотью, смотрят на меня снизу вверх. Представил, как бы он попытался сесть на мои колени. Как эти тонкие, аристократические губы, созданные для произнесения молитв самому себе, раскрываются для чего-то совсем другого. Для чего-то грязного. Шлюха. Но какая, блять, шлюха! Эти дешёвые потаскухи в гадюшнике раздвигают ноги за пару грязных купюр. А мой Ваньнин… О, мой Ваньнин — это другой уровень. Высший пилотаж. Фарфоровая, элитная сука, которая заставляет тебя желать её до боли в яйцах, до кровавых соплей, до готовности убивать за один её взгляд. Он продавал себя не за дозу, а за акции, за контракты, за квартиры в Шарлоттенбурге. Наверняка в его постели побывали министры и банкиры, какие-нибудь седые немецкие хрычи, которые кончали от одного вида его острых ключиц. «Карьера», сука. Мысль была такой абсурдной и отвратительной, что я злобно рассмеялся в свой стакан. Я представил, как мой Ваньнин сидит в дорогом берлинском отеле, в шёлковом халате, а какой-нибудь Ганс или Фридрих, тучный, потный ублюдок с таким же жирным швейцарским счётом, разглядывает его, как породистую лошадь перед покупкой. А Ваньнин смотрит на него своим холодным взглядом, от которого яйца сжимаются в ледяной комок, и называет цену. И цена такая, что можно купить весь этот сраный клуб вместе с его обитателями. Вот что такое настоящая шлюха. Не тело продаёт, а душу. А я… Я, блять, его поимел. Бесплатно. На своей скомканной простыне. Распорол его, как спелый фрукт, в первую же ночь. Ядовитая гордость смешалась с ревностью. Послезавтра — двадцать пятое. День, когда он, наверняка, ждёт чего-то. Дорогого. Блестящего. И я не собирался приходить к нему с пустыми руками. Я не мог позволить себе проиграть призракам его прошлого в этот день. Но если начну торговать без «добро» от Лао Саня — не доживу до утра. Придётся идти на поклон. Выпросить любую работу на ночь, получить доступ к залу, а там — слить товар мажорам под шумок. Рискованно? Плевать. Я допил джин, с грохотом поставил стакан на стол и махнул рукой бармену. Ещё. Двойной. Желудок горел. Кулаки сами собой сжимались под столом. Я ждал уже два часа. Два, блять, часа унизительного ожидания в этой вонючей дыре. Люди за соседними столиками косились на меня, перешептывались. Я слышал обрывки фраз: «…Маленький Мо…», «…куда он пропал…», «…говорят, дядя-шишка его подобрал…», «…совсем охуел, раз приперся…». Пусть шепчутся, паскуды. Мне нужны были деньги. Много денег. И точка сбыта. И клиенты. И защита. А это — единственный способ, который я знал. Единственное, в чём я, церковный щенок, был по-настоящему хорош. Кидать порошок в зиплоки, раскидывать по точкам, выбивать долги из таких же торчков, как та девка, что ко мне липла. Наконец, ко мне подошёл какой-то тощий хмырь с бегающими глазками. Он не сказал ни слова, просто дёрнул подбородком в сторону неприметной двери за барной стойкой, обитой рваным дерматином. «Лао Сань ждёт». Я поднялся. Ноги слегка заплетались от выпитого, но злость держала меня в тонусе. Я прошёл сквозь толпу, которая расступалась передо мной с каким-то опасливым любопытством, и толкнул дверь.

***

За дверью меня встретил узкий, заваленный пустыми ящиками коридор и вонь застарелой мочи. В конце коридора была ещё одна дверь, на этот раз металлическая. Я вошёл без стука. Комната была крошечной, без окон. Посередине стоял обшарпанный стол, заваленный окурками, пустыми пачками из-под сигарет и какими-то засаленными бумагами. В углу сидел человек. Огромный, тучный, похожий на свинью, которую надули через соломинку. Его маленькие глазки утопали в складках одутловатого лица. На нём была грязная, растянутая майка-алкоголичка, а на столе перед ним лежал большой разделочный нож, которым он лениво, со скрежетом ковырял грязь у себя под ногтями. Лао Сань. Третий брат. — О, глядите-ка, кто воскрес, — прохрипел он, не поднимая головы. Голос был такой же заплывший и сальный, как и он сам. — Маленький Мо. Я думал, в чистенькой рубашке совсем о ближних своих позабыл. Не уж-то о своих братьях вспомнил? Два амбала, стоявшие у стены, мерзко хихикнули. Я проигнорировал их смех. Подошёл к столу, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Ближе подходить было опасно — воняло от него не только потом, но и угрозой. — Мне нужна работа, брат Сань. Жирдяй наконец поднял на меня свои свинячьи глазки. Осмотрел с головы до ног. Медленно, оценивающе. Протёр потные ладони об диван, и ухмылка на его лице стала шире. — Работа? — переспросил он, словно я сказал несусветную глупость. — Ты пришел просить работу? У меня? — Я хочу вернуться в дело, — процедил я, стараясь держать голос ровным. — Я знаю ситуацию в районе. Знаю, что тебе не хватает людей, которые умеют держать язык за зубами и не торчат сами. — Умеют держать язык за зубами? — Лао Сань хохотнул, и жир на его животе колыхнулся. — Это ты про себя, щенок? Помните, парни, как этот «умелец» пару лет назад дела вёл? Как слился с партией товара, оставив нас разгребать дерьмо перед поставщиками? Уголки моих губ дрогнули в усмешке. Я вспомнил, как Цзи Лян, тогда ещё не обрюзгший торчок, а блестящий «белый воротничок» и товарищ дяди, с дрожащими пальцами стирал логи серверов и помогал с документами. А платой за это был маленький, первый для Цзи Ляна, пакетик из той самой спизженной партии. Я не просто кинул тогда банду. Я потянул за собой на дно хорошего человека. И не жалел об этом ни секунды. — Я тогда был молодым и глупым, — прошамкал я. Это была часть легенды. Покаяние. — Сейчас мне нужны деньги. И я готов пахать. Дай мне любую работу в зале на сегодня. Охрана, разнос, присмотр за шлюхами — плевать. Я отработаю смену бесплатно, в счёт процентов по старому долгу. Просто дай мне шанс показать, что я полезен. — Бесплатно, говоришь? — он прищурился, и его взгляд стал липким, ползущим по моему лицу, по шее, ниже. — Звучит сладко. Ты и правда... подрос, Маленький Мо. Раньше был тощий, как велосипед, одни мослы торчали. А сейчас раздался в плечах, мясом оброс... Аппетитный стал. Таким смазливым еблом можно и без тяжелой работы прожить, а? Просто открывай рот пошире, когда дяденьки попросят. Амбалы загоготали. Я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, смешанная с яростью. — Я пришел работать руками, Сань, — процедил я, глядя ему в переносицу, чтобы не видеть этих масленых глаз. — Не ртом. — Руками... — протянул он разочарованно, но ухмылка не сползла с его лица. — Ну, руки у тебя тоже, говорят, ловкие. Только вот какая штука... Доверие — вещь дорогая. А ты своё проебал. С чего мне пускать такую красивую крысу обратно в амбар? Вдруг ты опять что-то утащишь? Или, может, ты уже с ментами спелся? Лао Сань снова посмотрел на меня. Ухмылка исчезла. В маленьких глазках вспыхнула холодная, застарелая злоба. — Маленький Мо, ты, конечно, можешь надеяться на давнюю привязанность, но тебе самому не мерзко приползти сюда после наделанного спустя столько времени? — Мне нужны деньги, — повторил я, сжимая кулаки до хруста. — Если бы я был с ментами, не пришел бы сюда один. Я на мели, Сань. Мне жрать нечего. Я прошу не доверия, а возможности. Я буду у тебя на виду весь вечер. Шаг влево — стреляй. Лао Сань задумчиво почесал подбородок рукояткой ножа. В его глазах мелькнул интерес. Бесплатная рабочая сила всегда привлекала таких, как он. Но садизм перевешивал жадность. — На мели... — протянул он, смакуя это слово. — Значит, приполз на брюхе. Хорошо. Я сегодня добрый. Может, и найдётся для тебя дело. Сортиры мыть, например. Или ботинки парням чистить языком. Амбалы снова заржали. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Зиплок во внутреннем кармане жег грудь. Только бы не сорваться. Мне нужно попасть в зал. Лао Сань медленно поднялся. Живот вываливался из-под майки. Он подошёл ко мне вплотную. От него воняло потом и чесноком. — Но по старой дружбе я дам тебе шанс — прошептал он, тыкая грязным пальцем мне в грудь. — Встань на колени. Я замер. — Что? — На колени, я сказал, — рявкнул Лао Сань. — Попроси, как следует. Скажи: «Дядюшка Сань, простите меня, я был тупой пиздюк, я говноед, я готов сосать ваши старые яйца, только дайте мне работу». Ну, давай. Тогда дядюшка Сань подумает о том, чтоб простить ублюдского пса. Обрюзгший урод уселся вновь на кресло и, откинувшись, мерзко прищурив глаза, принялся теребить ремень, потерявшийся под складками жира. Амбалы за его спиной заржали в голос. Я смотрел в эти свинячьи глаза и видел в них своё отражение — отчаявшегося, загнанного в угол пса. В голове пронеслось лицо Ваньнина. Его холодный, гордый профиль. Встал бы он? Ради цели? «Шлюха», — подумал я с горечью. — «Он бы встал. Красиво, с достоинством, но встал бы». А я? Эта мысль сломала что-то внутри. Я не мог. Не перед этими ублюдками. — Пошёл нахуй, — выплюнул я. Лицо Лао Саня побагровело, наливаясь дурной кровью. — Что ты вякнул?! — Я сказал: пошел нахуй, жирный ублюдок. Я пришел работать, а не цирк тебе устраивать. Не нужна помощь — так и скажи. Прежде чем я успел среагировать, два быка подскочили ко мне с двух сторон. Один заломил мне руки за спину, второй влепил мощный удар под дых. Воздух с хрипом вылетел из легких, желудок попытался вывернуться наружу. Меня поволокли к двери. — Ты смотри какой гордый! — визжал Лао Сань, брызгая слюной. — Нищий, голодный, а туда же! Вышвырните эту мразь! И передайте всем в округе — кто даст ему хоть корку хлеба, я ему кишки на шею лично намотаю! — А с этим что? — спросил один из амбалов, встряхнув меня как тряпичную куклу. — Обыскать? Вдруг припрятал чего? Лао Сань махнул рукой. — Да что у него может быть? Вши да гонор. Не пачкайте руки. Просто выкиньте на помойку и дайте пинка для ускорения. Пусть знает своё место. Дверь распахнулась. Меня с силой швырнули наружу. Ледяной зимний воздух тут же впился в кожу, выбивая остатки тепла. Я пролетел пару метров и рухнул в кучу мусорных мешков в грязном, вонючем переулке за клубом. Пластик под моим телом был мерзко-влажным и хрустел от наледи. Дверь захлопнулась, но не до конца. Я лежал в куче гниющих отбросов, задыхаясь от боли и ярости. Из разбитой губы текла кровь, и ледяной воздух тут же заставил ранку саднить ещё сильнее. Я сплюнул, смешивая её с липкой, подтаявшей грязью. Два амбала вышли в переулок и остановились надо мной. Один из них вытащил пистолет с глушителем. — Брат Сань велел передать, что это тебе аванс. За старые долги, — сказал он, и его уродливое лицо скривилось в мерзкой усмешке. Он не торопился. Медленно снял оружие с предохранителя. Прицелился мне в ногу. Пф-ф-ф. Тихий, почти стыдливый звук. Жгучая, разрывающая боль впилась в правое колено. Она взорвалась изнутри, ослепляя, вышибая воздух из лёгких. Моё тело выгнулось дугой в беззвучном крике. — Чтобы не бегал больше, щенок, — бросил второй, сплевывая на грязный снег. Они зашли внутрь. Дверь захлопнулась окончательно. Я лежал, тяжело дыша, прижимаясь лицом к вонючему пластику мусорного мешка. Боль была абсолютной. Она пожирала всё. Но сквозь неё, как ядовитый росток сквозь асфальт, пробивалась холодная, чёрная ярость. Я поднял голову и посмотрел на тусклый свет, пробивающийся из окна коморки Лао Саня.

***

Треск. Сухой, резкий. Как звук переломленной кости. Кончик графитового стержня, который ещё секунду назад был единым целым, теперь лежал на белоснежном листе экзаменационной ведомости двумя мёртвыми обломками. Мелкая чёрная пыль осыпала клетку, предназначенную для оценки. Непроизвольно смахнув её, я лишь оставил уродливую кляксу. Я безучастно смотрел на это фиаско инженерной мысли. Карандаш. Простейший инструмент. И даже он оказался бракованным. Бесхребетным. Студент передо мной замолк на полуслове. Его кадык дернулся в судорожной попытке сглотнуть. Глаза, и без того круглые от страха, превратились в два остекленевших блюдца. Он смотрел не на меня — на сломанный грифель, словно это был приговор, вынесенный лично ему. Пауза затянулась. Секунда. Две. Тишина в аудитории стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. В этой тишине особенно отчётливо было слышно, как где-то под потолком бьется о стекло одинокая, одуревшая от зимнего холода, откуда-то взявшаяся, муха. Ж-ж-ж. Ж-ж-ж. Я поднял взгляд. — Продолжайте, — мой осипший голос даже для меня самого прозвучал невероятно мерзким. — Я… э-э-э… — заблеяло существо напротив. — Лагранжиан струнного поля в приближении десятимерной супергравитации, — отчеканил я, не отрывая от него взгляда. — Его калибровочная инвариантность. Вы остановились на этом. Он смотрел на меня, и я видел, как в его пустом мозгу с паническим визгом дохнут последние остатки мыслей. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. Жалкое зрелище. Я отбросил бесполезный карандаш в сторону и принялся методично шарить рукой по столу в поисках нового. Пусто. Портфель стоял в нескольких метрах, у окна, — бесило даже то, что он не под рукой. Я поднялся. Старое деревянное кресло противно проскрипело по линолеуму. В портфеле пальцы наткнулись на холодный, гладкий бок ещё одного — идеального, шестигранного, заточенного до остроты иглы. — Так вот… калибровка… она… — пролепетал студент, и его голос сорвался на высокой, петушиной ноте, пока я вновь усаживался. Взглянув на этого, очевидно, некомпетентного претендента на диплом, я понял, что этого было достаточно. Я прижал острие нового карандаша к бумаге, намереваясь вывести жирную, унизительную двойку. Хруст. Этот был тише предыдущего. Грифель треснул в тот же миг. Я поднял карандаш и впился подушечкой большого пальца в обнажившийся деревянный кончик. Больно. Кровь не пошла, но острый осколок впился в кожу. Ещё один мелкий, вселенский подвох. Я с тяжёлым вздохом отшвырнул и этот карандаш.

***

Прошло чуть больше недели, как начался экзаменационный период. Белые картонные коробки с их приторно-сладким содержимым, что возобновились после того секса и лихорадки, перестали появляться на моём пороге. Когда бродячий кобель, который каждую ночь лает под твоим окном, внезапно замолкает, неудивительно, что ты начинаешь невольно надеяться, что его наконец застрелили. Но сама по себе тишина становится новым видом шума. Раздражающим, незавершенным вопросом, повисшим в воздухе. И вселенная, словно почувствовав вакантное место главного раздражителя, решила заполнить пустоту тысячью мелких пыток. Отопительная труба в моём кабинете начала издавать монотонный, сводящий с ума стук — три удара, пауза, три удара. Лампа в коридоре принялась мерцать с частотой эпилептического припадка. Кофе в автомате для преподавателей приобрёл отчётливый привкус горелого пластика. Время сгустилось в серый, мутный кисель. Фигуры студентов подходили, что-то мямлили, получали свою порцию экзаменационного внимания и отходили, уступая место следующим. Аморфная, безликая масса, неспособная связать двух формул без дрожи в голосе. К концу экзамена стол передо мной был усеян кладбищем карандашей со сломанными грифелями, пока я, наконец, не перешёл на ручку. Когда последний из них покинул аудиторию, я откинулся на спинку кресла. Голову заломил назад, подставляя потолочным лампам шею. Мышцы затылка свело тупой, ноющей болью. Тишина. Но это была неправильная тишина. За дверью раздались приглушённые голоса, а затем один, сорвавшийся на истеричный фальцет, прорвался сквозь дубовую преграду: — Да у него недотрах хронический, вот и бесится, сука старая! Я усмехнулся, не меняя позы. Уголки губ сами собой поползли вверх. Какая удивительно слепая и наглая до тупости проницательность. Я закрыл глаза. Усталость была не физической. Это было что-то иное. Раздражение, не находя выхода, свернулось внутри в тугой, колючий узел. Оно зудело под кожей, требовало… чего-то. Привычной мишени. Но её не было. Уже пятый день. Отвратительно. Чёрный прямоугольник телефона, лежавший на столе, завибрировал, нарушая тишину резким, неприятным дребезжанием. Я лениво приоткрыл один глаз. На экране светилось: «Ректор». Я с тяжёлым вздохом сел прямо. Поднёс телефон к уху. — Да. С другого конца провода раздался добродушный, слегка дребезжащий от помех гул, который я безошибочно идентифицировал как голос Сюэ Чжэнъюна. — А, Ваньнин, отлично, что дозвонился! — прогремел он с энтузиазмом, совершенно не соответствующим причине звонка. — Слушай, тут ко мне целая стайка твоих магистрантов прилетела, щебечут наперебой. Жалуются. Говорят, ты их там совсем затерроризировал. Будь добр, зайди ко мне в кабинет, как освободишься. Обсудим твою методику преподавания. Он сказал это так, словно приглашал на чашку чая, а не на ковёр. Я молча сбросил вызов, не утруждая себя ответом. Обсуждать было нечего. Но надо идти.

***

Кабинет ректора выглядел так, как и должен был выглядеть кабинет человека его статуса. Сам Сюэ Чжэнъюн сидел, развалившись в своём огромном кожаном кресле, которое жалобно скрипнуло под его весом. Он был похож на большого, добродушного медведя, которого нарядили в дорогой костюм. Он махнул мне рукой на стул напротив. Я сел, положив портфель на колени. — Итак, — начал он, пытаясь придать лицу серьёзное, ректорское выражение, но глаза его смеялись. — На тебя поступила официальная жалоба. Вся группа 3-МФ-2. В полном составе. Обвиняют в предвзятости, необоснованной строгости и, цитирую, «создании невыносимой психологической атмосферы на экзамене». Он сделал паузу, ожидая моей реакции. Я молчал, разглядывая тяжёлое бронзовое пресс-папье на его столе. — Ваньнин, это уже перебор, — продолжил он, и его губы дрогнули, сдерживая улыбку. — Будь с ними помягче, хотя бы вид сделай, они ведь ещё дети. Да и пара лишних троек здорово бы улучшили ситуацию. Я лишь неопределенно хмыкнул, повернув голову в сторону. Сюэ Чжэнъюн фыркнув, отмахнулся своей мясистой ладонью, словно отгоняя назойливую муху. — Ладно, проехали. Я им сказал, чтобы шли учить, а не кляузы строчить. Если мой лучший специалист говорит, что они идиоты, значит, они идиоты. Он откинулся на спинку кресла, и вся его напускная строгость испарилась. Лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. Он подался вперёд, опершись локтями о стол, и его голос понизился до заговорщицкого тона. — Кстати, у меня новость! Сюэ Мэн завтра прилетает! Он произнёс это с такой гордостью, будто его сын как минимум возвращался с миссией с Марса. — Вечером. Представляешь, этот паршивец поднял на уши весь немецкий совет директоров. Угрожал уволиться, устроил скандал, но добился своего. Его экстренно переводят в шанхайский филиал. Хотя должен был там ещё год мариноваться. Он с довольным видом отпил чай из своей массивной чашки. — И знаешь, ради кого вся эта буча? — он ткнул в мою сторону толстым пальцем. — Ради тебя! Мне так и сказал по телефону: «Передай учителю Чу, что я возвращаюсь». Не «папа, я соскучился», не «мама, как твоё здоровье». Нет! «Я должен успеть к двадцать пятому»! Гадёныш. Сюэ Чжэнъюн покачал головой, но глаза его сияли тем особым, тёплым светом, который появляется у людей в преддверии семейных торжеств. — Мы с мадам Ван, кстати, тоже готовимся. Всё-таки первый год ты с нами, дата, можно сказать, круглая, хочется… — Ректор Сюэ, — перебил я его ровным, лишенным всякого интереса голосом. Я даже не поднял глаз от своего портфеля. — Не стоит придавать календарным числам сакральный смысл. Сюэ Мэну стоило думать об учебе и стажировке, а не о вечеринках и перелетах ради одной даты. Сюэ Чжэнъюн поперхнулся своим энтузиазмом, наткнувшись на мою ледяную стену, и неловко кашлянул. — Ну, ты же знаешь Мэна... Он эмоциональный мальчик. Для него это важно. — Излишняя эмоциональность вредит дисциплине, — отрезал я. — Но ты бы встретил его в аэропорту, а? — попросил Сюэ Чжэнъюн, и в его голосе прозвучали почти умоляющие нотки. — После мы бы поехали в ресторан отмечать... кхм... твою обычную дату. — Я подумаю, — коротко ответил я, поднимаясь. Можно было уходить. Я повернулся и направился к двери. Рука уже легла на холодную латунь ручки. За спиной Сюэ Чжэнъюн что-то говорил про расписание рейсов, но я не слушал. И я замер. Всего на долю секунды. Но этого было достаточно. Не оборачиваясь, глядя на узор деревянной филенки на двери, я произнес, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно и бесстрастно: — Экзамен для группы 3-БФ-1 назначен на завтра. На девять утра. За моей спиной воцарилась тишина. Даже скрип кресла прекратился. Я чувствовал, как Сюэ Чжэнъюн смотрит мне в затылок. Секунду он переваривал информацию, пытаясь понять, к чему относится этот сухой, протокольный факт. А потом я услышал, как он втянул в себя воздух. И кабинет взорвался громогласным, раскатистым хохотом. Кровь ударила мне в лицо. Уши запылали. Я рванул на себя дверь, желая только одного — исчезнуть. — Постой, постой! — донеслось мне в спину сквозь затихающий смех. Я замер в дверном проёме, не оборачиваясь. — Ваньнин, если ты про Мо Жаня… — Сюэ Чжэнъюн откашлялся, пытаясь вернуть голосу серьёзность, но весёлые нотки всё равно пробивались. — То я тут тебе не помощник. Я этого оболтуса сам уже месяц не видел и не слышал. Он мне последний раз звонил, чтобы денег на мотоцикл стрельнуть. Вырос мальчик, живёт своей жизнью. Так что если хочешь его увидеть, придётся тебе самому его как-то вызванивать. Он снова не выдержал и тихонько хрюкнул от смеха. Этого было достаточно. Я выскользнул в коридор и почти бегом направился прочь, плотно захлопнув за собой дверь. А за ней всё ещё раздавались приглушенные раскаты его издевательского, всепонимающего хохота.

***

Последний студент, заикаясь и путаясь в словах, наконец закончил свой бессвязный лепет. Я молча ткнул ручкой в графу в его зачётке, даже не глядя, какую оценку вывожу. Неважно. Он что-то пробормотал, похожее на благодарность, и почти бегом выскользнул из аудитории. Дверь за ним тихо щёлкнула. Тишина. Она обрушилась на меня, густая и тяжёлая, как пыль в заброшенном склепе. Аудитория, ещё полчаса назад наполненная бормотанием, скрипом стульев и шелестом бумаги, теперь была пуста. Стулья стояли вразнобой, как кривые зубы в старческом рту. На подоконнике кто-то забыл полупустую бутылку воды. Я перевёл взгляд на экзаменационную ведомость. Три пустые графы. Е Ванси. Наньгун Сы. Мо Вэйюй. Двое из них, как мне доложил Ши Минцзин ещё неделю назад, решили, что студенческий брак — это уважительная причина для академического отпуска прямо в конце семестра. Инфантильные идиоты. Сначала играют в семью, а потом будут приползать на пересдачу с рассказами о тяготах совместной жизни. Некомпетентность всегда ищет себе романтическое оправдание. А третий… Третий просто не явился. Это… нелогично. Это нарушало установленный им же самим паттерн поведения. Животное, ведомое инстинктами, не меняет своих привычек без веской причины. Собака не перестаёт бежать за брошенной палкой. Кобель не перестаёт преследовать течную суку. Разве что палка сломалась. Или сука сдохла. Я медленно провёл пальцем по его фамилии. «Мо Вэйюй». Набор иероглифов. Чернила на бумаге. Ничего более. Я встал. Кости хрустнули. Тело затекло от долгого сидения. Я подошёл к вешалке у двери. На ней одиноко висело моё чёрное пальто. Холодное, строгое, как и положено. Я протянул руку, чтобы снять его, уже мысленно прокручивая в голове маршрут до кондитерской. Молочный пудинг. Горячий кофе. Попытка вернуть себе подобие порядка. Рука замерла в сантиметре от воротника. За спиной — пустая аудитория. Пустая парта на третьем ряду. Пустая графа в ведомости. Он не пришёл. Я сказал ему прийти. Я сказал ему сесть на первую парту. А он не пришёл… Я с силой дёрнул пальто на себя. Вешалка, потеряв равновесие, с оглушительным грохотом рухнула на пол. Металлический звон раскатился по аудитории, как издевательский смех. Я развернулся. Прошёл обратно к столу, швырнув пальто на спинку кресла. И сел. Я не жду его. Я просто закончу с бумажной работой. Здесь тихо. Спокойно. Идеальные условия. А этот кобель… он тупой. Но не настолько. Он явится. С опозданием, с какими-нибудь идиотскими оправданиями, но явится. Он должен. Я ведь ему приказал.

***

Прошло два часа. Солнце сместилось, и его холодные, зимние лучи теперь били прямо в окно, разрезая полумрак аудитории на пыльные полосы. Муха, бившаяся о стекло, наконец-то сдохла и теперь лежала на подоконнике маленьким чёрным трупиком. Я сидел. Неподвижно. Все бумаги были разобраны. Все ведомости заполнены, кроме трёх. Все карандаши сломаны. Я просто сидел и смотрел на дверь. Осознание пришло медленно, вязко, как яд, просачивающийся в кровь. Я сижу здесь. Один. И жду. Жду студента-прогульщика. Как брошенная у алтаря невеста. Как верная собака у ворот. Унизительно. Я вскочил так резко, что кресло отлетело назад и ударилось о стену. Хватит. Я схватил со стола ручку. Сейчас я выведу три жирных, окончательных «незачёта». Этим голубкам — за безответственность. И ему. Ему — за всё. За наглость, за преследование, за эту пустую аудиторию, за эти два часа моей украденной жизни. Ручка замерла в сантиметре от зачетки с его ухмыляющейся рожей на фото. Пальцы не слушались. В голове, как помеха на старом радио, возникла непрошеная мысль. Чёткая, холодная и абсолютно чужеродная. А вдруг он не смог? Что за бред. Я тряхнул головой, пытаясь отогнать это наваждение. Но мысль не уходила. Она цеплялась, пускала корни. В тот раз… с лихорадкой. Он тоже был наглым и самоуверенным. Тогда он тоже пропал. А потом валялся на полу без сознания. Я замер. Ручка выпала из ослабевших пальцев и с тихим стуком покатилась по столу. Что, если с ним что-то случилось? Лихорадка? Авария? Его идиотский мотоцикл. Или… его дружки из того мира, откуда он выполз. Что, если он лежит сейчас где-то в канаве, избитый, и… Нет. Нет. Нет. Нет. Я отшатнулся от стола, как от ядовитой змеи. В груди стало тесно, воздуха не хватало. Я вцепился пальцами в собственные волосы, оттягивая их до боли. Это не моё дело. Мне плевать. Пусть сдохнет. Так даже лучше. Мысли, как масляное пятно по воде, расползлись в стороны, уходя от конкретного объекта — Мо Вэйюя — и растекаясь по мутной поверхности прошлого. И тогда перед глазами встала другая картина. Не Мо Жань. Маркус. Рука замерла. В тот год я тоже слёг с лихорадкой. Прямо посреди сессии. Я должен был сдавать дифференциальную геометрию, сложнейший курс. Я лежал в постели, в шёлковых простынях его квартиры, и меня колотил озноб, мир плыл в горячем тумане. Я был в панике, бредил, уверенный, что меня отчислят. А он… Марк… Он не ругался. Не упрекал. Он просто сел на край кровати, и я почувствовал, как матрас прогнулся под его весом. Он положил свою прохладную, сухую ладонь мне на лоб. Он был рядом, менял мне холодные компрессы и говорил своим тихим, ровным голосом: — Глупый мальчик, — его голос был низким, спокойным, с лёгкой укоризной. — Загнал себя. Не волнуйся об экзамене. Я поговорю с профессором Кляйном. Ты получишь свой зачёт. Тебе нужно отдыхать. Я всё улажу. И он уладил. Я получил свой зачёт. Просто так. Потому что он позаботился. А у этого пса… у Мо Вэйюя… кто о нём позаботится? У него никого нет. Сюэ Чжэнъюн? А близки ли они? Как выяснилось, нет. Да и стал бы этот ублюдок просить о помощи? Нет. Он слишком дикий. Он просто сдохнет в своей конуре от какой-нибудь инфекции, и никто даже не заметит. И эта мысль, вместо того чтобы принести злорадное удовлетворение, вызвала во мне приступ тошноты. Я отступил от стола, тяжело дыша. Они, до этого двигавшиеся по привычной, проторенной колее, внезапно сошли с рельсов и понеслись в хаотичном, разрушительном потоке. Воздух в аудитории стал густым, его стало трудно вдыхать. Меня затошнило. Я попятился от стола и спиной наткнулся на стену. Холодный бетон отрезвил на секунду. Я медленно сполз по стене на пол. Я сидел на грязном линолеуме, обхватив голову руками. Мир качался. Господин фон Хесслер. Марк. Маркус. Он был монстром. Он был насильником. Расчётливым, жестоким манипулятором, который пытался стереть мою личность. Это факт. Это аксиома, на которой я строил свою жизнь последние десять лет. Точка. Но убеждение, ещё час назад казавшееся незыблемой скалой, теперь было похоже на кусок сахара, растворяющийся в горячей воде. Слабое. Липкое. Бесформенное. Зачем он это делал? А если он просто хотел помочь? А если он правда... Любил? А если монстром был я? Истеричный, неблагодарный юнец, который сбежал, не оценив чужой… заботы? Чужих вложений? Вопросы, на которые я давно дал себе ответы, вдруг снова стали вопросами. И старые ответы казались теперь… плоскими. Неубедительными. Я перестал вдруг доверять суждениям глупого, несчастного, молодого себя. Стены аудитории начали давить, потолок опускаться. Я ринулся с места, спотыкаясь. Грохот эхом ударил по нервам. Коридор показался бесконечным, размытым туннелем. Ноги несли меня сами, спотыкаясь. Уборная. Стерильный холод кафеля. Резкий запах хлорки. Неровное, паническое гудение лампы над головой. Я рухнул к раковине, обхватив её дрожащими руками, словно утопающий — обломок мачты. Я поднял голову и увидел в зеркале его. Того мальчика. С бледным, искаженным от ужаса лицом и огромными, безумными глазами. Я отшатнулся от собственного отражения. Ноги, ватные и чужие, понесли меня к единственному укрытию. Я завалился в кабинку, захлопнув за собой тонкую дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно, отсекая меня от остального мира, запирая наедине с тем, что бушевало внутри. Я сполз по стене, прижимаясь лбом к ледяному металлу. Дыхание срывалось на короткие, судорожные всхлипы. Сердце колотилось о рёбра, как птица в клетке, — быстро, хаотично, болезненно. И тут я почувствовал это. Фантомную тяжесть на груди. Чужеродное, отвратительное ощущение объёма там, где должна была быть пустота. Идеально ровный, гладкий изгиб, которого не было, но который моя кожа помнила с тошнотворной ясностью. Они были здесь. Под кожей. Два инородных тела, вживленных, впаянных в меня. Нет. Их нет. Я знаю, что их нет. Шрамов не осталось, я заплатил за это целое состояние в Цюрихе. Их нет. Но я их чувствовал. Сдавленный, животный звук вырвался из моего горла. Этого нельзя было терпеть. Руки, дрожащие и непослушные, рванули ворот рубашки. Пуговицы, маленькие перламутровые ублюдки, не поддавались. Я заскулил от бессилия и просто рванул ткань. Сухой треск. Одна пуговица отлетела, ударившись о стену, и со звоном покатилась по кафельному полу. Потом еще одна. Я обнажил грудь. Кожа была бледной, гладкой, покрытой испариной. Но под ней… под ней они были. Я видел их контуры, чувствовал их давление. Их нужно было вырвать. Выскрести. Ногти впились в кожу. Сначала робко, потом — с остервенением. Я царапал, скрёб, пытаясь содрать верхний слой плоти, чтобы добраться до уродливой иллюзии под ним. Кожа поддавалась неохотно, сопротивлялась, но потом ногти прорвали её. Появились тонкие красные полосы. Жгучая, отрезвляющая боль. Я не думал. Мыслей не было. Остались только ощущения. Раскалённый воздух, обжигающий лёгкие. Скрежет собственных ногтей по коже. Солёный вкус слёз на губах. Рваные, булькающие всхлипы, которые я не мог контролировать. Мир сузился до этой крошечной, воняющей хлоркой кабинки, до боли под ногтями и до отчаянного, животного желания вырвать из себя эту грязь, эту память, это унижение. В кармане брюк завибрировал телефон. Резко, настойчиво, эта вибрация била о стекло черепа изнутри. Я инстинктивно дёрнулся, пытаясь достать его, выключить этот звук. Руки не слушались, пальцы дрожали, как у паралитика. Телефон выскользнул и со стуком упал на кафельный пол экраном вверх. Я снова прижал дрожащие плотно сжатые ладони к груди. На экране светилось: «Ректор». Он продолжал звонить. Раз. Два. Мелодия — стандартная, безликая — казалась оглушительной в тесном пространстве. Я остервенело смотрел на светящийся прямоугольник. Звонок прекратился. Наступила тишина. А через десять секунд он зазвонил снова. Настойчиво, требовательно. Не знаю, сколько я так сидел на холодном полу, свернувшись в клубок, под аккомпанемент этого беспомощного, вибрирующего на полу телефона. Вечность. Минуту. Буря внутри начала стихать, оставляя после себя только звенящую пустоту и тупую, ноющую боль в груди. Телефон наконец замолчал. Дыхание медленно выравнивалось. Судорожные всхлипы перешли в редкие, тихие икоты. Дрожь постепенно утихала, переходя в мелкий, изматывающий озноб. Я почувствовал, как затекла шея. Как болят и саднят рёбра. Я медленно разжал пальцы. Под ногтями было темно от запёкшейся крови. Я поднял голову. Я посмотрел на свою разорванную рубашку, на красные, воспалённые царапины на груди. На пуговицу, сиротливо лежавшую в углу кабинки. Ничего. Нужно было вставать. Опираясь о стену, я с трудом поднялся на дрожащие ноги. Отпёр щеколду. Вышел из кабинки. Дверь уборной распахнулась в тот же миг, когда я шагнул наружу. На пороге стоял Ши Минцзин. Мы замерли. Два изваяния в тусклом, мерцающем свете лампы. Его глаза, обычно ясные и спокойные, расширились, отражая мой собственный ужас. На его лице промелькнуло что-то — потрясение, неверие, а потом… тревога. Такая открытая, такая незащищенная. Он невольно сделал шаг вперед, в мою сторону, его рука слегка дёрнулась, словно он хотел меня коснуться. Я отшатнулся. Рефлекторно, как от ожога. Он замер на полушаге. И только тогда, увидев своё отражение в его зрачках, я осмелился посмотреть в зеркало. На меня смотрел незнакомец. Растрепанные, влажные от пота волосы. Глаза — красные, опухшие. На бледной коже щёк — мокрые, соленые дорожки. И разорванная на груди рубашка, с которой на последней нитке свисала уцелевшая пуговица, а сквозь прореху виднелись свежие, ярко-красные царапины. Кровь отхлынула от лица, оставляя после себя ледяную пустоту. Ши Минцзин всё ещё стоял в дверях, не двигаясь. Но взгляд его изменился. Тревога исчезла. Он опустил глаза в пол. Когда он поднял их снова, на его лице была маска — спокойная, почти безразличная. Но я видел, как напряжены его плечи под тонкой тканью пиджака. Как неестественно прямо он держит спину. Он прокашлялся. — Профессор Чу. Добрый день, — его голос прозвучал ровно. Нарочито обыденно. — Прошу прощения. Кажется, я оставил здесь свою ручку, когда мыл руки. Сейчас письменный экзамен, а писать нечем. Ручка? Разве там была ручка? Он обошёл меня по слишком широкой дуге, держась на расстоянии, словно я был диким, напуганным животным, которого он боялся спугнуть. Он подошёл к раковине. Я невольно повернул голову вслед за ним, и мой затуманенный взгляд успел выхватить лишь самый край неуловимого движения: его рука, на мгновение ловко юркнув в карман пиджака, вновь оказался над фаянсом, уже держа в руках предмет. — А, вот и она! — произнёс он с преувеличенным, почти театральным облегчением, поднимая с раковины простую чёрную ручку. Он повертел её в пальцах. — Нашлась. Он не уходил. Постоял ещё секунду, глядя на свои пальцы, сжимавшие пластиковый корпус. Потом медленно повернулся ко мне. Он посмотрел на мою разорванную рубашку, и его губы сжались в тонкую, едва заметную линию. — В коридоре сегодня ужасный сквозняк, — сказал он всё тем же ровным голосом. — Окно, кажется, открыто. Вы так простудитесь, профессор. Прежде чем я успел что-либо сказать или сделать, он шагнул ко мне и снял с себя свой пиджак. Тёмно-серый, из мягкой шерсти. Ещё тёплый от его тела. Он аккуратно, стараясь не коснуться меня, накинул его мне на плечи. Ткань легла на меня, тяжёлая и чужая. Она пахла им — чем-то свежим, чистым, едва уловимым. — Вот, — сказал он, отступая на шаг и оглядывая свою работу. — Так гораздо лучше. Он замер, глядя на меня, закутанного в его пиджак. Уголки его губ тронула легкая, мягкая улыбка. — Это почти как в тот раз, с шарфом, — произнес он тихо. А потом, словно опомнившись, его голос снова стал обыденным. — Кстати, о нём. Вы не знаете, где он? Я не к тому, чтобы забрать, просто… интересно. Шарф. Картина вспыхнула в голове с безжалостной чёткостью. Ночь. Парковка. Я подбираю этот тёмно-синий, мягкий шарф с грязного, мокрого асфальта, куда его швырнул он. И оставляю на крышке мусорного бака подземного паркинга. В тот раз я сильно спешил спасти пс… Мо Вэйюя. Я вздрогнул. Моё лицо, должно быть, исказилось, потому что улыбка тут же исчезла с его лица. — Неважно, — быстро сказал Ши Минцзин, поднимая руку, словно останавливая мой непроизнесенный ответ. — Совсем неважно. Знаете, что? Пусть он будет вам подарком. Он снова улыбнулся. Но на этот раз улыбка была другой. В ней была какая-то бесконечная, тихая грусть. — И этот пиджак тоже. Возвращать не нужно. Считайте… что это тоже подарок. Чтобы вы иногда… вспоминали. Он смотрел на меня ещё мгновение. Долгим, прощальным взглядом. А затем развернулся и пошёл к выходу. Его рука уже легла на ручку двери. — Спасибо, — прошептал я. Слово вырвалось само. Хриплое, едва слышное. Ши Минцзин замер. Он не обернулся. Я видел только его напряженную спину. Секунду он стоял неподвижно. А потом его плечи слегка опустились, словно он выдохнул. — Почаще вспоминайте, профессор, — донеслось до меня так же тихо. И он вышел, мягко притворив за собой дверь.