Сейчас, Гарри.

Дождя не было, но воздух был тяжелым, будто в нём всё ещё висела отголоском гроза. Гарри не стал вызывать карету, не стал аппарировать. Он просто шел — медленно, ступая по влажной мостовой, будто именно шаги могли хоть немного вытравить то, что жгло изнутри.  Дом был ещё далеко, но мысли — слишком близко. Они хлестали, как кнуты. Это было неправильно. Всё это. И всё же… ему понравилось. Понравилось так, что от одной этой мысли внутри стало мерзко. Противно. Такое не должно было нравиться, не должно было приносить тихий покой внутри вместо ледяного ужаса. Гарри, вообще-то, не должен был смотреть на Драко и видеть Драко. В его планах было закрыть глаза и думать о Джинни, о ее мягких волосах, о нежной и хорошей коже. И он ведь пытался, да, он пытался. Настолько сильно, что поцарапал бедро Драко и сжал слишком сильно до возмущенного «Ай». Но все же пытался. Он вспоминал, как дрожал Драко. Как вцеплялся в подушку, как будто боялся сорваться. Как тихо хрипел в сгиб локтя, чтобы не было слышно, как будто кто-то мог услышать. Как будто кто-то слушал. Как его кожа под ладонями Гарри была горячей, будто лихорадка. Как пахла — не как омега, а как Драко сам. Солёное море и мята, и что-то тонкое, будто серебро в пепле. Гарри хотел бы распробовать этот запах сильнее только потому что никогда в своей жизни он не встречал подобного. Джинни пахла сладко, Гермиона пахла терпкой корицей и тоже довольно сладко, Невилл пах свежестью и травами, но Драко…  Он не хотел… Не хотел повторять это. Не потому, что не хотел самого Драко. А потому что не хотел больше причинять боль. Потому что знал: Драко не заслуживает, чтобы его превращали в средство. В тело, пригодное только на час, только раз в месяц. Даже если он сам к этому шёл, даже если согласился. Гарри не верил в их добровольность. В свою тоже. «Пусть получится с первого раза», — пронеслось у него в голове. «Пусть не придётся больше». Но тело предательски отзывалось на воспоминание — оно помнило. Гораздо чище, чем разум. Помнило пальцы на бедре, плечо рядом под губами, куда он так и не рискнул ткнуться, жар между ними. Гарри зло выдохнул, проведя рукой по лицу, будто хотел вытереть всё это прочь. Стереть ощущения, запах, взгляд, голос — но не смог. Он шёл. Шёл к дому, где его ждали с вопросами, с подозрением, с Джинни, чьё сердце уже почти не билось в унисон с его. А где-то за спиной, всё ещё в воздухе — жило «спасибо, что не был тварью до конца». И оно жгло сильнее всего. Каменный Лондон начинал оживать с приходом полуденного солнца: лавки раскрывались, пахло свежими булками, а в воздухе стояли звонкие переклички торговцев. Гарри шел по улице, пряча руки в карманах пальто и глядя себе под ноги. Он был всё ещё не до конца здесь — мысли цеплялись за утро, за пепельные волосы, за теплую кожу под ладонями. Гарри свернул в узкий проулок, в надежде избежать оживлённых улиц, но именно там услышал знакомый голос: — Да, как обычно, Бен! Только добавьте немного больше сахара, я знаю, Вы не любите, но Рон сладкое обожает! Гарри поднял глаза. Гермиона стояла у пекарни, улыбалась, говорила с каким-то веселым круглым мужчиной в муке по локти. На ней было пальто цвета бежевой карамели, волосы — собраны в низкий узел. Она казалась здесь своей — легкой, живой, почти счастливой. Но только пока не увидела его. Лицо Гермионы сразу переменилось. Она извинилась перед пекарем, взяла в руки бумажный пакет с булочками и шагнула к Гарри: — Гарри. Он остановился, немного виновато. — Привет, — выдохнул Гарри, стараясь улыбнуться, но вышло слабо. — Ты… всё в порядке? — спросила она сразу, не вдаваясь в светские глупости. — Ты виделся с Драко? Он отвел взгляд. — Да, — коротко. — Всё прошло… нормально? — Нормально, — почти шепотом. — Если так можно назвать всё это. Гермиона смотрела на него, прищурившись. Её мозг работал, уже складывая детали, хотя Гарри ни слова лишнего не сказал. Она кивнула медленно, с каким-то печальным принятием, и аккуратно коснулась его локтя. — Пойдём. Тут рядом хорошее кафе, они делают ужасный кофе, но у них потрясающе мягкие диваны. Ты выглядишь так, будто тебе нужно посидеть. Просто посидеть, ладно? Гарри впервые за весь день улыбнулся — почти по-настоящему. — Ладно, — сказал он. — Только если там есть стол у окна. — Будем выбирать самый тёплый. Ты заслужил, — сказала она тихо и сжала его руку, прежде чем повести по улице дальше. И Гарри, послушно, пошёл за ней — как за последним островком тепла в этом чертовом, выжженно-правильном мире. Кафе было почти пустым — слишком поздно для ленивых туристов и слишком рано для спешащих клерков. Старый, вытертый до блеска пол, запах корицы и чуть подгоревшего молока, и тихая музыка, лившаяся из старого проигрывателя у стойки. Они выбрали столик в углу, где свет из окна мягко ложился на их руки, на кружки с кофе, на уставшие глаза. Гермиона принесла заказ сама, не доверив официантке. Поставила перед Гарри большую кружку с черным кофе, тремя сливками и сахаром, и сразу села напротив, подперев подбородок рукой. — Знаешь, — начала она с рассеянной улыбкой, — Рон снова начал готовить. Сам. Без магии. — Надеюсь, ты жива, — пробормотал Гарри, и уголки его губ едва заметно дернулись вверх. — Почти, — усмехнулась она. — На днях испек какой-то пирог… или это была каша в форме пирога. Но, Гарри, он старался. Мама была растрогана. — Миссис Уизли… как она? Гермиона на миг замолчала. — Лучше, — сказала она тихо. — Уже улыбается. Смеётся. Иногда даже находит силы спорить с Артуром, как раньше. Это долго… но мы возвращаемся. Потихоньку. Гарри кивнул. Его пальцы обвили кружку, словно ища в ней опору. Нужно было чем-то занять руки. Он долго молчал, прежде чем выдохнул: — Фред мне всё ещё снится. Иногда — с улыбкой, как раньше. Иногда — в крови, как в последний раз. Гермиона подняла взгляд, её глаза чуть затуманились. — Мне тоже, — просто ответила она. — Слишком часто, чтобы забыть. Слишком редко, чтобы не скучать. На какое-то мгновение между ними повисло молчание — не гнетущее, а бережное. Как общее одеяло из боли и памяти, которое они давно научились делить на двоих. Снаружи медленно тянулись прохожие, а в кафе пахло чем-то сладким, тёплым и почти забытым. Гарри не сразу начал говорить. Он сделал глоток кофе, посмотрел в окно, будто ища в сером лондонском небе ответы, и только потом, медленно, опустил взгляд на Гермиону. Голос его был тихим, почти неуверенным: — Она… — он замолчал, подбирая слова. — Джинни. В последнее время она… раздражается. На мои сны. На то, что я снова кричу по ночам. На то, что я… вспоминаю Сириуса. Часто. Он не смотрел на Гермиону, когда говорил. Словно стыдясь того, что и сам не знал, как с этим быть. Словно даже Гермиона за упоминание Сириуса закатит глаза и вздохнет. Гермиона не перебивала, только слушала — с тем редким, почти болезненным вниманием, с каким слушают тех, кто нечасто делится. — Иногда я просто говорю, — аккуратно продолжал он, — просто… говорю, что скучаю. А она смотрит на меня, как будто ей… тошно это слышать. Как будто я предаю её этим. Или… себя. Гермиона чуть нахмурилась. Но не возразила. — Она устала, — тихо сказала она. — Очень устала. Не от тебя, Гарри. От всего. От войны, от того, что её бой закончился, а у тебя — нет. Она… не была готова к тому, что после всего станет хуже. Что ты не вернёшься целым. Гарри резко выдохнул, и в этом выдохе было столько боли, что Гермиона почувствовала, как кольнуло в груди. — Мне тяжело, Гермиона, — признался он. — Очень. В голове шум, в груди пусто. Я… с каждым днём всё дальше от того, кем я был. И эта ситуация с Малфоем… она делает только хуже. Я не могу это воспринимать, как просто… сделку. Мне не сорок, чтобы всё было черно-белым. И мне не пятнадцать, чтобы верить, что любовь всё исправит. Он, наконец, поднял глаза на неё. В них не было жалобы — только усталость и какая-то глубокая, отчаянная честность. — Мне кажется, я больше не умею быть нормальным. Не умею быть собой. Не знаю, кем быть вообще. Я касаюсь чего-то и оно ломается в моих руках, я… я устал.  Гермиона не спешила с вопросом. Она смотрела на Гарри внимательно, терпеливо, как умела только она — не из жалости, не из сочувствия, а с тем старым, неотступным доверием, с которым всегда смотрела на него с первого года в Хогвартсе. И, наконец, тихо, почти неслышно спросила: — Она… часто злится, когда ты просыпаешься от кошмаров? Гарри тут же вскинулся, будто его поймали на чём-то постыдном. Поспешно замотал головой: — Нет, не злится. То есть… не прямо. Она просто… — он прикусил губу, замолчал на миг, потом попытался объяснить. — Она… вздыхает. Или встает и уходит в другую комнату. Иногда утром говорит, что не выспалась, что опять всё это… А потом — тишина. Как будто я сам должен понять, что не стоило, — он попытался усмехнуться, но усмешка вышла жалкой. — Она не говорит что-то жестокое. Ни разу не сказала “заткнись” или “хватит”. Просто… я вижу, как в ней всё сжимается, когда я только называю имя Сириуса. Как будто боится, что я опять начну рассказывать, как он смотрел, как смеялся, как… как падал. Последнее слово Гарри выговорил почти шепотом. Он опустил взгляд, закусил губу, сжал пальцы на чашке. Пальцы дрожали. — Я не могу его отпустить, Гермиона, — прошептал он, глядя в темнеющий кофе. — Он снится мне слишком часто. Не потому что я не хочу забыть, а потому что я не могу. Он был… — он сжал кулак, зарыв ногти в ладонь. — Он был моим. Ближе всех. Даже сейчас. И каждый раз, когда я говорю о нём — мне кажется, что я предаю кого-то. То Джинни, то себя. То весь грёбаный светлый образ «излечившегося героя», — он фыркнул, горько и устало. — Но правда в том, что я никогда не вылечился. Я просто молчу. Чтобы никто не ушёл. — Я знаю, — тихо сказала Гермиона, и её голос был всё таким же мягким, тёплым, терпеливым. Она отхлебнула кофе, медленно, как будто подбирала слова, чтобы не разорвать ими ничего важного. — Я знаю, Гарри, что ты не можешь выкинуть Сириуса из головы. И не должен. Она посмотрела на него. Чуть склонив голову, с тем выражением, с которым когда-то, давным-давно, объясняла ему, как устроены заклинания времени — осторожно, будто боясь потревожить ткань чего-то большего, чем она сама. — Слушай, это, может, и странно прозвучит, — начала она, медленно крутя ложечку в чашке. — Но Малфой… он иногда рассказывал, что не знал Сириуса. Совсем. Говорил, что в семье его называли позором, и даже фото нигде не было. Сириус будто не существовал. А ведь он — его дядя. Родной. Гарри нахмурился, уже предчувствуя, к чему она ведёт. — Гермиона… — Я не говорю тебе, что надо писать ему, — тут же мягко перебила она. — Просто… если однажды будет слишком плохо, если окажется, что сказать больше некому — не выкидывай эту мысль. Малфой, — она улыбнулась краем губ, — он был роднёй Сириусу. Они могли бы встретиться, могли бы… поговорить. Но не успели. А теперь ты остался. Ты можешь рассказать. Гарри вздохнул. Закрыл глаза на миг. В голове сразу же всплыли слова Джинни — грубые, отрезающие, холодные: «Если я узнаю, что ты пахнешь им — я уйду.» Всплыл и образ Сириуса. Гарри не знал, хотел бы он поговорить с Драко, узнать племянника поближе… Отвернулся бы он от Драко из-за фамилии и противного характера? Сириус в молодости ведь тоже был не сахар, Гарри знает.  Он покачал головой. — Я не могу. Гермиона ничего не ответила сразу. Только смотрела. Тихо. Понимающе. И в её взгляде не было осуждения. Только пара фраз, сказанных едва слышно, будто прорастала куда-то вглубь: — Просто не забывай, что он бы тебя выслушал. Даже если бы молчал. Он противный, но на удивление запоминает абсолютно все, о чем с ним говорят.  Гарри долго молчал. Он уставился в мутное, запотевшее стекло у окна, смотрел, как прохожие снуют туда-сюда, и мир будто бы шёл отдельно от него. Звук улицы еле-еле пробивался сквозь стекло, тёплый, густой запах кофе и сахара вязко висел между ними, а в чашке оставалась горькая гуща, которую он выдул до дна, даже не заметив. Когда-то в похожей гуще он увидел пророчество. Сириус. Черт. — Он упоминал тебя, — сказал Гарри наконец, не глядя, пытаясь отвлечься от ухода в себя. Он не мог позволить этого перед Гермионой, было бы слишком стыдно. Гермиона оторвала взгляд от своей чашки. — Правда? — Да. Ну… не то чтобы прямо. Просто… он сказал, что даже... кхм... «грязнокровка» Грейнджер приятнее моей компании, — Гарри усмехнулся, тепло, искренне, почти с нежностью. — А это, поверь, огромный прогресс. Гермиона засмеялась тихо, чуть качнув головой. — Он стал немного другим, Гарри. Не лучше и не хуже. Просто другим. Я… — она задумалась, чуть прикусила губу. — После войны Министерство назначило меня… наблюдающей за теми, кого судили, но не посадили. Малфои были среди них. Драко долго молчал. Просто сидел. Даже не смотрел в глаза. — А потом? Гермиона улыбнулась почти растерянно. — А потом он увидел на моём столе книжку про мифологию Восточной Европы. И спросил, правда ли, что первый вампир по легенде был магом, проклятым влюблённой женщиной. Я ответила, что легенда спорная. Он сказал: «Жаль. Было бы красиво». И мы начали говорить. Про кровь, про символику. Про страх. Гарри смотрел на неё. И улыбался. Очень мягко. Очень по-доброму. — Я рад, — сказал он. — Правда рад, что он смог… хоть с кем-то говорить. Как человек. Гермиона опустила взгляд. Её улыбка дрогнула, стала тонкой, почти грустной. — Иногда он слишком много молчит. Иногда я думаю, что ему было бы легче, если бы кто-то просто слушал. Не отвечал, не спорил, не жалел. Просто… слушал. И Гарри, не говоря больше ни слова, сжал в пальцах свою пустую чашку, согревая ладони об уже остывший и пустой фарфор. Прощание вышло почти случайным — будто их разговор завершился не потому, что исчерпался, а потому что дальше говорить было бы уже слишком. Гермиона вздохнула, убрала волосы за ухо и допила свой кофе — мелкими, неторопливыми глотками, как будто затягивая момент. Гарри тоже не шевелился. Он просто смотрел на неё — как смотрят на человека, рядом с которым было много лет жизни, потерь, войн, писем, которые нельзя было отправить, и ночей, когда не было сна, но был только голос в голове: «держись». Это был её голос. И он до сих пор был где-то там. — Спасибо, — сказал он, когда они вышли из кафе. — Просто… за всё. Гермиона ничего не ответила. Лишь улыбнулась — своей особенной, почти материнской улыбкой, в которой было чуть-чуть боли и очень много света. А потом обняла его. Без слов. Просто обняла, крепко, с силой, будто хотела удержать его на секунду дольше, чем позволено. Гарри замер. Привычный жест, а всё равно что-то щёлкнуло. Он мягко прижался щекой к её волосам, вдохнул запах корицы и чернил, и — чуть неловко — прошептал: — Я не пахну… Малфоем? Гермиона не сдержалась — фыркнула в плечо, расхохоталась снова тихо, искренне. — Нет. Ты пахнешь кофе и улицей. И слишком большой усталостью, — она отстранилась, подмигнула и добавила, уже с лёгкой насмешкой: — Передавай привет Джинни. И… постарайся отдохнуть, ладно? Гарри кивнул. Он смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась в толпе, пока её пальто не исчезло за поворотом. А потом, когда остался один, вдруг поймал себя на мысли — странной, горькой: Жаль, что я не пахну Малфоем. Он выдохнул, опустил голову и пошёл прочь. —  Дом встретил Гарри тишиной и застоявшимся воздухом, будто стены ждали выговора. Он открыл дверь осторожно, как будто надеялся не быть услышанным, и вошёл, не включая свет в прихожей. Только тусклый свет из кухни подсвечивал угол стены, отбрасывая длинную тень от его плеч. Гарри тихо снял ботинки и поставил их у двери — носками к стене. Как когда-то… как делал Сириус. Он посмотрел на свои ладони. Слегка дрожащие, тёплые, чужие. В пальцах ещё помнился вес чужого тела, мягкость кожи, солоноватый вкус воздуха. И то, как Драко не отстранился. Как сжал зубы. Как не оттолкнул, но и не приблизился. Наверное, ему было неприятно. Гарри провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с себя всё — запах, прикосновения, память. Он чувствовал себя предателем, грязным, запачканным не телом — совестью. Он сделал то, что не должен был. И теперь… теперь только сожаление. — Ты опоздал, — донеслось из кухни. Голос Джинни — не злой, нет, но напряжённый, раздражённый, чуть обиженный. — Сколько времени ты ставишь ботинки вот так? Гарри поднял голову, встал прямо. Не возразил. Просто посмотрел на неё и медленно ответил: — Я встретил Гермиону. Мы выпили кофе. Немного поговорили. Она передавала привет. Он прошёл в кухню, как тень, и остановился у косяка. Не добавил ничего. Он не солгал. Но и не сказал правды. Джинни не смотрела на него, занятая укладкой чего-то на полку. Её плечи дёрнулись еле заметно, как если бы она хотела что-то сказать — и передумала. — Ну?.. — Голос Джинни был не громким, но в нём звенела настойчивая твердость. — Ты… сделал? Гарри не сразу ответил. Он всё ещё стоял у косяка, пальцы машинально теребили край рубашки. — Да, — выдохнул он. — Сделал. Джинни отреагировала быстро, почти мгновенно. Не вскинула голову, не улыбнулась, просто сказала буднично, будто речь шла о списке покупок: — Отлично. Значит, скоро уезжаем, да? Он моргнул. Его будто ударили чем-то тяжелым в грудь. Он не сразу нашёл голос. — Уезжаем? — переспросил. — Подожди. Мы же… даже не знаем, получилось ли. Это… не так работает. Это может занять месяцы. Я не могу оставить Драко вот так… Джинни наконец обернулась. Усталая, с тусклым взглядом, с нервным смешком, в котором не было ни капли веселья. — А, теперь он «Драко»? Не «Малфой»? Гарри ничего не ответил. Он буквально почувствовал, как язык предательски прижался к небу, как рот пересох. Как тяжело стало стоять. Он хотел сказать: Я просто… я не хотел, чтобы это звучало, как будто он — вещь. Но не смог. Потому что сказал. Потому что всё это и было — о владении, о теле, об обязанности. Он прикусил язык и молчал. Он даже не успел вдохнуть нормально и попытаться собраться с мыслями, как Джинни снова открыла рот.  — Эта идея была тупой с самого начала, Гарри, — голос Джинни не повышался, но дрожал от гнева, как натянутая струна. — Я не должна была соглашаться. Я… я ненавижу это. Я ненавижу, как ты молчишь, как ты смотришь в пол, как ты не смотришь на меня. Я чувствую, будто ты… будто ты меня больше не любишь. — Джин, — Гарри сделал шаг ближе, голос был почти шепотом, почти мольбой. — Я тебя люблю. Больше всего на свете. Больше жизни. — Докажи, — перебила она. — Прямо сейчас. Докажи. Он замер. — Что? — Гарри почти не узнал свой голос. — Докажи, что любишь меня, Гарри, — в её глазах была боль, гнев, обида и еще что-то гораздо страшнее — абсолютная серьезность, с которой она это сказала. — Сделай мне ребенка. Прямо сейчас. Здесь. В нашей спальне. Покажи мне, что это я, а не Малфой. Что я — та, кого ты любишь, та, кого хочешь. Что мы забудем о нем. И для Гарри это было как падение. Как будто земля ушла из-под ног. Он даже не знал, как вдохнуть. Джинни стояла перед ним — родная, теплая, близкая. Он любил её. Он думал, что любит. Но сейчас — сейчас, когда она говорила о ребенке, как об оружии, о доказательстве, как о долге, — внутри Гарри что-то сжалось до ледяной крошки. Он не мог. Не так. Он смотрел на неё и чувствовал только ужас. Потому что он хотел её уберечь, хотел правды, хотел мира… но не хотел этого. И Джинни видела. Она видела это в его лице, в том, как он медленно отступил назад, в том, как губы дрогнули и не сказали «да». Гарри не сразу понял, что происходит. Слова еще звенели у него в ушах, словно ударили не только по слуху, но и по сердцу. Он стоял, не шевелясь, будто его пригвоздили — как в кошмарах, где ты видишь, как рушится здание, но не можешь сдвинуться с места. — Я чувствовала себя плохо всё это время, — Джинни говорила почти ровно, но в голосе было столько боли, что у Гарри сжималось горло. — Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я не вижу, как ты исчезаешь по вечерам в саду? Как ты говоришь во сне чужие имена? Как ты держишь меня за руку, будто я — призрак? — она сделала шаг ближе, не отрывая взгляда. — Единственное, чего я прошу — это… это хотя бы ребенок. Чтобы я могла поверить, что ты всё ещё со мной. Чтобы он… — её голос надломился — Чтобы он вернул тебя ко мне. Чтобы ты вернулся сюда, а не блуждал в своих кошмарах. Не уходил туда, где только война и мертвецы. Я устала, Гарри. Я не могу больше бороться за тебя. Если ты не любишь — скажи. Но если любишь, то… покажи. Он хотел сказать что-то. Он хотел сказать «нет». Он пытался, но каждый раз так больно задыхался. — Джинни, пожалуйста… — прошептал Гарри, но не успел. Она стянула с себя халат — резким, нервным движением, будто сдирала кожу. Она стояла перед ним обнажённая, и Гарри ощутил только панический холод внутри. Всё это было неправильно. Всё. Этот дом на Гриммо, 12, этот разговор, их тела, их усталость, вся эта жизнь после войны. — Сейчас, Гарри. Она не закричала. Она приказала. Глухо. Сдавленно. Почти отчаянно. Он не пошел к ней. Он не подошел сразу. Он стоял и смотрел, как на неё ложится свет из окна, как на щеках у неё дрожат слёзы, которые она не позволит себе уронить. И он чувствовал себя чудовищем. Потому что часть его хотела — просто исчезнуть. А часть — была всё ещё в спальне Малфой Мэнор, где пахло пионами и солью.