Мне легче.

— Мерлин, Поттер! — прошипел Драко, резко поднимаясь с постели, едва не уронив бокал с водой. — Ты, блять, совсем с ума сошёл?! В спальне было холодно, окно оставалось приоткрытым с вечера, и ночной воздух пах сыростью, листвой и чем-то мертвым — осенью, которая всё ещё цеплялась за землю. Гарри, весь в грязи, с растрёпанными волосами, листьями в капюшоне и длинной царапиной на щеке, рухнул через подоконник и теперь сидел на полу, пытаясь отдышаться. Он абсолютно не должен был сейчас быть даже рядом Малфой Мэнора, но он, блять, был. — Тихо ты, — выдохнул Гарри и потёр плечо, морщась. — Знаешь, у тебя тут темно как в заднице у тролля. Я бы свалился вниз, если бы не вцепился в… чёрт, в какую-то дохлую лозу. Кто вообще оставляет сухую лозу на стене? — Кто вообще карабкается по стенам особняка посреди ночи?! — Драко укутался в одеяло, подскочив к окну и захлопнув его с грохотом. — Ты псих. Ты абсолютный, конченный псих. — Ну, сова бы к тебе все равно не дошла, — пожал плечами Гарри и, тяжело опершись на ладони, прижавшись спиной к холодной стене под окном. — Так что я пришёл сам. — Через окно! — Ты хотел, чтобы я постучал в дверь в три ночи? При всём уважении, Малфой, твоя мама и так считает меня странным. Я решил, что так будет… нормальнее, — он попытался улыбнуться, но вышло жалко. Губы были потрескавшимися, в волосах застряла ветка, щека кровоточила. Драко уставился на него, медленно, как будто до сих пор не верил, что это всё не сон. — Поттер… ты. Ты же. Ты… — он выдохнул. — Ты ведь занимался сексом со своей девушкой днём. Я чую её запах. Гарри молча кивнул. — Тогда зачем? — Потому что… — он замолчал, смотря в пол. Затем поднял глаза, медленно, как будто это стоило ему слишком многого. — Потому что… Мне было страшно. Мне было хреново. А потом я подумал о тебе. И ты, и Джинни — вы оба… — Гарри выдохнул. — Мы не заслужили этого всего. Ни ты, ни она. Но я пришёл, потому что я не могу заснуть, пока не увижу тебя. Хоть одним глазом. Хоть вот так, с лозой в заднице и ветками в волосах. Мне просто нужно было знать что ты в порядке. Что тебе лучше. Тишина. Драко долго смотрел на него. Потом раздражённо прошипел: — Ты пахнешь, как проклятый маггловский компост. — Я тебя тоже рад видеть, — хмыкнул Гарри. — Как течка?  — Подавляющее зелье. Гарри молча кивнул. Драко отвернулся, молча подошёл к креслу у камина, взял плед, вернулся, накинул его Гарри на плечи — и только потом произнёс чуть тише, устало: — У тебя один шанс, Поттер. Один. Не заставь меня пожалеть, что не вышвырнул тебя в окно. — Не заставь меня пожалеть, что влез. И в их голосах не было ни злобы, ни шутки. Только ночь, плед и дрожь, которую они больше не знали, как остановить. Гарри не был уверен зачем он тут оказался. Это, вообще-то, было наименее логичное место, но Гермиона сказала, что Драко нравится слушать и разговаривать, быть услышанным. А Гарри почему-то подумал, что действительно хотел убедиться, что Драко в порядке. Подавляющее зелье действительно скрывало запах и Гарри даже немного пожалел, потому что тогда, в моменте, он сумел украсть совсем немного и этого было мало. Но с успокоившейся течкой Драко было безопаснее. Гарри хотя бы знал, что не накинется на него в порыве гормонов и желания, гона, который пробудился бы, останься Гарри на очень долго.  Драко молча зажёг свечи — одну, вторую, третью. Комната заполнилась мягким золотистым светом, теплым, как плед, и таким же уязвимым. Пламя дрожало на кончиках фитилей, словно улавливая напряжение в воздухе, и отражалось в стекле окон, в блеске глаз Гарри, в металлической пряжке на его мантии. И только тогда Драко по-настоящему увидел его. Не просто посмотрел или оценил взглядом. Драко увидел и ему не понравилось. Гарри Поттер, великий мальчик-который-выжил, стоял перед ним вымотанный до предела. Под глазами залегли густые тени — не просто от бессонницы, от чего-то глубже, болезненнее. Кожа на щеках бледная, почти серая, как будто кровь обходит лицо стороной. Уголки губ опущены. Он дрожал. Незаметно, мелко, но дрожал. «Ты выглядишь хреново», — хотел сказать Драко, но вместо этого молча присел на корточки рядом и резко — слишком резко — прижал ладонь к рассечённой щеке. Из-под пальцев вырвался короткий всполох зелёного — заживляющее, быстрое, как укус. Не вербальная магия. Гарри не знал, что Малфой ею владел. На его памяти только Гермиона и профессора могли колдовать без палочки. Гарри дёрнулся, но не отодвинулся. Он вздрогнул, будто испугался прикосновения, и только потом — почти жалобно — ухватил Драко за запястье, как утопающий за перила. Не сильно. Не хваткой силы. Хваткой отчаяния. — Я проебался, — прошептал он хрипло. — Сильно. С ней. С Джинни… Я… Я не хотел этого. Я… Не должен был. Я не знал, как отказать. Не знал, как сказать, что всё внутри ноет. Что я уже чувствовал себя грязным после тебя — а потом она… — голос дрогнул. — И я не справился. Я чувствую себя… блять, просто чувствую себя никем. Он сжал запястье сильнее, как будто оно могло его удержать от окончательной потери себя. Драко не вырвал руку. Он тоже ничего не сказал. Только опустился рядом, тяжело, с усталым вздохом, и сел на пол, позволив Гарри держаться за него. Молчал. Потому что знал — слова ничего сейчас не решат. Потому что знал, каково это — не справляться. Потому что слышал в его голосе не вину, даже не отчаяние. А отвращение к себе. Пламя свечей колыхнулось. Где-то под потолком хрустнуло дерево. И Драко просто остался рядом. Потому что сейчас это — всё, что он мог дать. И, может быть, именно этого Гарри хватало, чтобы не развалиться на части. Он был очень близок к падению лицом в пол во всех смыслах. Он очень сильно устал.  — Она тебя изнасиловала, Поттер? Голос Драко прозвучал тихо, почти лениво — ни эмоции, ни осуждения. Просто вопрос. Сухой, как сухой был весь он в эти ночи — отстранённый, наблюдательный. Но от этого вопрос не становился менее острым. Напротив. Он вошёл в тело Гарри, как шило в живот, и тот дёрнулся, осел ещё ниже, сжал зубы. — Нет… — выдохнул он, слишком быстро, слишком поспешно. — Нет, мы… Мы вместе. Это не так работает. Мы же встречаемся. Она… Она просто… — слова запутались, как пальцы в проводах. — Просто… ей было тяжело. Ей нужна была поддержка, вот… вот и всё. Я… Я должен был… Я дал ей это… Он замолчал. Просто замолчал. Потому что внезапно понял — не мозгом, не логикой, не доводами, а телом — что не хотел. Что не было в том вечере ничего, кроме желания исчезнуть. Что он лежал и смотрел в потолок. Что не трогал её почти вовсе. Что не ответил ни на один поцелуй. Что она приказала «сейчас», а он подчинился. Потому что иначе — снова крики. Снова вина. Снова боль. Гарри слишком устал для криков, он бы не выдержал. Расплакался бы, наверное. Гарри сжал зубы до хруста. И больше не сказал ни слова. Тишина потянулась, как мокрое полотенце. Невыносимая. И только свечи потрескивали — будто сердце. Будто воспоминание. Драко вздохнул. Не громко. Тяжело. Как человек, который понял всё — и не собирается прямо сейчас это разматывать. Он встал с пола и резко толкнул Гарри в плечо, заставляя того подняться. — Подъём, герой. Хватит валяться. Гарри моргнул, удивлённый, ошарашенный. Он будто ещё не успел выйти из той темной комнаты в голове, где застрял. — Что… — У меня в библиотеке есть кое-что интересное, — буркнул Драко, не оборачиваясь, уже шагая к двери. — Если ты перестанешь вести себя как сука, я, может быть, даже покажу тебе. Только не прикасайся ни к чему, Поттер. Особенно ко мне. Он скрылся в коридоре, а Гарри остался, всё ещё сидя на полу, и вдруг — впервые за день — хрипло, сухо рассмеялся. Потом поднялся. И пошёл за ним. Мэнор дышал тишиной. Они шли по коридорам, и Гарри впервые смотрел на дом не как на символ былого величия или убежище врагов, а как на дом. Старый, выцветший, с облупившимися рамами, тусклым светом, затаённой, застывшей болью. На стенах висели портреты, некоторые — пустые, у других фигуры едва поворачивались к ним, бросая взгляды, в которых было больше тоски, чем презрения. Пыль лежала почти повсюду — как снег, как забвение. На перилах, на полу, на тяжёлых шторах, на хрустале потускневших люстр. — Почему здесь так? — вырвалось у Гарри, прежде чем он успел подумать. Он смотрел на серые разводы у подножья лестницы, на неровную паутину под потолком. Драко, не оборачиваясь, прошипел: — Поттер, ты украл у нас Добби. А мать у меня не в том состоянии, чтобы вылизывать парадный холл ради визитов Министерства или… тебя. Гарри опустил глаза. Он не думал об этом. Он не думал о Добби так — не как о друге, не как о спасителе. А как о части жизни, выдранной из другого дома. У Малфоев не было ничего святого, но помощи у них не осталось вовсе. Он шагнул быстрее, догнал Драко, который уже собирался толкнуть одну из дверей, и тихо, почти на выдохе сказал: — Прости. Добби… мёртв. Я правда сожалею. Драко не повернулся. Но его пальцы, на миг сжав ручку двери, чуть дрогнули. — Это не мое дело, Поттер, — коротко бросил он. Но голос не был злым. Только уставшим. — Мне абсолютно без разницы. Он толкнул дверь. И библиотека раскрылась перед ними, как глоток воздуха после тяжёлого сна. Полки — высокие, до самого потолка, с лестницами на колёсиках. Книги — в кожаных и тканевых переплётах, много старых, потемневших от времени. Воздух пах пеплом, чернилами и лавандой, выцветшей на подоконнике. В углу — кресло, потертое, но укрытое пледом. На столе — забытая чашка, пустая, высохшая, словно пила из неё Нарцисса много дней назад. Или лет. Драко вошёл первым, кивком велев Гарри следовать. Ни слова не говоря, он подошёл к одному из шкафов и потянул за корешок книги, вызывая едва слышный щелчок. Книга оказалась фальшивой. Панель приоткрылась, обнажив узкую полку, где под стеклом лежала папка. — Это письма. Сириуса Блэка. И… — Драко прищурился, будто борясь с раздражением, — других членов его семейства. Моя мать их сохранила. Некоторые были написаны до войны. Некоторые — во время. Вряд ли ты прочтёшь что-то утешительное, Поттер, но… — он замолчал. И вдруг, чуть тише: — Но если тебе от этого станет легче — читай. Только, ради Мерлина, не рыдай. Гарри стоял посреди комнаты, чувствуя, как в груди у него что-то медленно расправляется — не боль, нет, — место. Пространство. Новое дыхание. Гарри медленно поднял стеклянную крышку и бережно достал из стопки верхнее письмо. Пальцы дрожали, он боялся даже прикоснуться — будто стоило нажать слишком сильно, и чернила исчезнут, а бумага рассыплется в пыль. Лист был пожелтевшим, но удивительно хорошо сохранившимся, почерк — размашистый, немного неровный, как у ребёнка, который очень старается писать аккуратно, но не может не спешить. «Нарцисса, я попал в Гриффиндор. Мама в бешенстве. Она не разговаривает со мной. Я не знаю, что делать. Все вокруг говорят, что Гриффиндор — позор. Я думал, что это просто факультет, но все теперь смотрят на меня как на… предателя. Ты ведь приедешь на каникулы, правда? Пожалуйста, поговори с мамой. Может, если ты скажешь, что я не нарочно, она… прости, я просто не хочу, чтобы она меня ненавидела. Ты всегда была самая добрая. Ну, после Андромеды. Я скучаю. Твой брат, Сириус.» Гарри смотрел на строки, выведенные рукой, которую когда-то держал в своих пальцах. Которую даже нормально не похоронил. Которая — если думать об этом слишком долго — теперь в земле. Он прижал письмо к губам. И медленно опустился на пол. Глаза жгло. Никакого пафоса. Просто тонкая, теплая боль, из тех, что дышат внутри тебя годами, пока не сорвутся наружу. Сириус. Одиннадцатилетний Сириус, растерянный, нелюбимый, одинокий. Мальчик с большими глазами и страхом в сердце. И Нарцисса, которой он писал с доверием. Это письмо было живым. Это было всё, что у него оставалось от крёстного — настоящее, не рассказанное чужими устами, не пройденное сквозь боль. Просто Сириус. Ребёнок. Гарри выдохнул и провёл пальцем по строчке: «Ты ведь приедешь на каникулы, правда?» — Я бы приехал, — шепчет он, слишком тихо, чтобы кто-то услышал. Он бы приехал, если бы мог. Он бы приехал к одиннадцатилетнему Сириусу, обнял бы его, сказал, что Гриффиндор — это лучшее, что с ним случится. Сказал бы, что он не один. Что он не должен пытаться заслужить любовь тех, кто её не даёт. Он не заметил, как в уголках глаз блеснули слёзы. Он моргнул. Они скатились по щекам — не рыдания, нет, — просто тишина. Драко не подходил. Он просто стоял у полки, как тень, не вмешиваясь. И в этот момент, может быть, впервые за всё время он понял: Поттер действительно не герой. Поттер — потерянный мальчишка с разорванным сердцем. И у них гораздо больше общего, чем он хотел бы признать. Гарри тянется к следующему конверту уже иначе — нет той медленной осторожности, как с первым. Пальцы цепкие, руки чуть подрагивают, как у человека, которому внезапно стало слишком холодно в теплом помещении. Гарри не знает, почему выбирает именно это письмо — возможно, по дате. Или потому, что оно лежит чуть в стороне, будто боялось испачкать остальные своей горечью. Почерк всё тот же, только уже не мальчишеский — старший, тверже, строже. В чернилах нет легкости. И бумага кажется тяжелее. «Нарцисса, знаю, странно получать от меня письмо. Я не прошу ничего. Просто подумал, что, может быть, ты не до конца меня ненавидишь. Я не жду ответа. Но если когда-нибудь решишь — я не против встречи. Твой мудак Люциус, надеюсь, тебя не бьёт. Хотя, зная тебя, — наверняка ты его бьешь. Не физически, так словами. Всегда умела это. Ты всё ещё моя сестра, Нарцисса. Я всё ещё помню, как ты прятала меня в кладовке, когда мать она заливалась своими приступами. И как ты смеялась, когда я поджёг занавески. Я предатель крови, да. Но, может быть… всё равно, мы могли бы выпить вина. Теперь я достаточно подрос для этого. P.S. Мне любопытно взглянуть на твоего говнюка-потомка. Говорят, умный. Это редко для Малфоев. С.О.Б.» Гарри зажал письмо в пальцах, как будто бумага могла распасться, если отпустить. Он наклонился чуть ближе, вдыхая тот самый старый, чуть пыльный запах чернил и времени. Он видел, как дрожат его собственные пальцы. Не от холода. Не от страха. А от ощущения — невозможности. Сириус был один. Даже тогда, в конце. Даже когда писал сдержанно, будто наперёд знал, что не получит ответа. Но всё равно написал. Всё равно пытался. Выпить вина. Теперь он подрос. Теперь ему можно.  Простая, почти человеческая просьба. Но Сириус был мертв. Гарри сжал губы, чтобы не выдохнуть слишком громко. Чтобы не сорваться. Он вспомнил лицо Сириуса — в последний раз, когда видел его живым. Горячий, порывистый, держащийся за свет, как за оружие. Он не знал, что у Сириуса осталась… такая боль. Осталась тоска по семье, по тому, что, может, ещё можно было починить. Гарри почему-то показалось, что после Азкабана Сириус также все разрушал, как и он. Что его ладони больше не создавали — они ломали, делали больно, не могли удержать. Гарри резко вдохнул. Он дрожал. Драко был этим говнюком-потомком. Тем, кого Сириус никогда не увидел. Никогда не узнал. Не обнял. И он — Поттер — держал в руках письмо, написанное женщине, которая по-прежнему называлась Блэк, даже если сейчас ее фамилия была белоснежным Малфой. Слёзы не текли — они жгли. Где-то внутри, между ребрами. Гарри не знал, сколько прошло времени. Просто остался сидеть там, в глубокой, оглушающей тишине, с письмом Сириуса в руках, с чужой — и своей — болью в груди. И с чувством, будто он впервые по-настоящему понял, что значит быть последним, кто читает. — Это всё, что я знаю о нём, — голос Драко прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. — Эти письма… и грязные слова отца. Только их. Только отвращение, насмешки, — он отвернулся, будто признавать это было болезненно. — Он называл Сириуса предателем, сумасшедшим, развратником. Говорил, что его место — в Азкабане, и что Блэки не выживают, когда порочат род. Плечи Драко были напряжены, голос немного дрожал, но он не молчал. И это уже было чем-то. Гарри видел, что признание давалось ему нелегко, как будто говорить хорошо о Сириусе — предательство. Или страх быть разочарованным. — А ты… — Гарри выдохнул и медленно обернулся к нему. — Ты бы хотел знать больше? Драко долго не отвечал. Он будто замер, глядя в никуда. Потом, очень-очень слабо, почти незаметно, кивнул. Неуверенно. Будто боялся не того, что узнает, а того, что именно он почувствует, узнав. Гарри смотрел на него, как на человека, впервые переступающего черту — осторожно, с внутренним трепетом, будто один неверный шаг мог бы разрушить все стены, за которыми он прятался всю жизнь. Он вытер слёзы тыльной стороной ладони. Вставил письмо Сириуса обратно в стопку, как святыню, аккуратно, с уважением. Потом неуверенно потянулся к Драко. Не к лицу, не к плечу. Просто за подол его рубашки, словно мальчишка, который не знает, как иначе попросить быть рядом. — Пойдём, — тихо, почти шёпотом, — давай… присядем? Там удобнее. Они подошли к невысокому дивану у окна. Сквозь стекло пробивался мутный лунный свет, и тени от книжных полок вытягивались по полу длинными шрамами. Гарри сел первым, чуть сместившись в сторону, оставляя место рядом. — Можно я… — он протянул руку, запинаясь, боясь обидеть. — …потрогаю тебя за руку? — Нет, — резко, коротко, без тени сомнения. Гарри сразу отдёрнул пальцы, не пытаясь спорить. Он лишь кивнул — понял, принял. Уважил. Но не успел даже опустить руку на колено, как Драко сам резко вцепился в его запястье. Пальцы его были холодными, но хватка — живая. Сильная. Внутри — дрожь, но не от отвращения. Скорее от признания. И Гарри остался молчать. Не благодарил. Не комментировал. Просто сидел рядом. И давал ему держать свою руку. Будто Сириус тоже где-то здесь. Будто всё ещё есть что-то, что можно исправить. — Я знал его не так долго, — начал Гарри, тихо, будто боялся спугнуть тишину, что повисла между книжных полок, — меньше двух лет. Наверное. Но ощущение было, будто я знал его всегда. Как будто он был… — он замолчал на секунду, подбирая слова. — Как будто он был тем, кого я ждал с детства, — он чуть улыбнулся, грустно. — Он пил много. И курил. Любил старый виски и отвратительный маггловский джин с привкусом дешёвых сигарет. — Хм, очаровательный образ, — пробормотал Драко сквозь зубы, но без злобы. — Да, — Гарри усмехнулся. — Он таким и был. Очаровательным ублюдком. Самым живым, настоящим, непохожим ни на кого. У него были границы — но он их постоянно нарушал. Свои и чужие, — он замолчал, будто сглотнул что-то горькое. — Похоже на тебя, Поттер, — с едва заметной иронией добавил Драко, пальцами всё ещё сжимая его запястье. Он большим пальцем медленно мазнул по коже Гарри и тут же перестал. Гарри не возразил. Лишь чуть хмыкнул, соглашаясь. — Он любил Ремуса, — пауза была длиннее прежней. — Серьёзно? — Драко чуть повернул голову. — Этого заросшего волчару? — Да, — мягко. — Он бы так и сказал. «Заросший волчара». Только… только он говорил это с такой тоской, будто задыхался. Они оба были альфами, Драко. Это… сложно. Тогда ещё больше, чем сейчас. — Неудобная пара, — отозвался Драко, но в голосе больше не было яда. Только что-то, напоминающее… принятие. Он смотрел не на Гарри — а на их переплетённые руки. Словно пытался представить. Сириуса. Ремуса. Всё то, чего он не видел. Всё то, что Гарри ему теперь рассказывал. — Сириус был… — Гарри вздохнул, — он был огнём. Ярким, разрушающим, пугающим. И он пытался загнать себя в рамки ради меня, но не умел. Он не умел жить наполовину. Он всегда любил так, будто погибнет, если не поцелует прямо сейчас. — И всё равно не поцеловал, да? — тихо, почти едко. — Не успел, — Гарри выдохнул и слегка сжал пальцы Драко в ответ. — Он умер до того, как смог. До того, как позволил себе. И я думаю… иногда думаю, что он бы хотел, чтобы хоть кто-то из нас позволил себе. Пусть даже потом снова придётся жить в темноте. Главное — хоть раз. Драко молчал долго. А потом пробормотал, сдавленно: — Глупый альфа, — будто это был не упрёк, а комплимент. Это случилось не вдруг. Просто лёгкий наклон — будто тень, будто шаг к грани. Драко склонился ближе, едва ощутимо, будто примеряясь, будто изучая Гарри на расстоянии дыхания. Его пальцы чуть дрогнули, потянулись к очкам, съехавшим на самый кончик носа. Осторожное движение, почти заботливое, почти интимное. Он, наверное, собирался просто вернуть их на место. Но Гарри— Гарри вскинул лицо вперёд, слишком резко, слишком отчаянно. Как щенок, который замерз и тянется к теплу. Как человек, который больше не может терпеть. — Пожалуйста, — выдохнул он, жалобно, почти срываясь, будто это слово — последний его шанс остаться в себе. Или наоборот — вырваться из всего. Звук был похож на скулеж и Драко сглотнул, несколько раз медленно моргая. И Драко—  Он не ответил. Ни слова. Только замер. На миг. Его глаза сощурились, точно он пытался разобраться, что за идиот сидит перед ним, почему его так легко сломать. И почему… почему он сам позволяет это. А потом — он поцеловал. Нет — Гарри поцеловал первым. Слишком быстро, слишком остро, будто уже прощался. Вцепился в губы, как будто не было воздуха вокруг. Это не было красиво. Не было размеренно. Это было сырой, тяжёлый вдох в лицо урагана. И, кажется, Гарри испугался сам себя — потому что отстранился сразу, судорожно, с паникой в глазах, в неловкости, будто уже пожалел. Но Драко только закатил глаза. Мягко. Утомлённо. — Тебе лучше не открывать рот, Поттер, — прошипел он, почти лениво. И сорвал с него очки. И поцеловал снова. Тихо, сдержанно — но глубоко. Так, как будто всё внутри уже давно решено. Поцелуй стал глубже не сразу — как вода, в которую сначала опускаешься с осторожностью, чувствуя прохладу, только чтобы вскоре захотеть утонуть. Губы Драко были тёплыми, мягкими, и поначалу чуть напряжёнными, как будто он всё ещё ждал подвоха. Гарри целовал бережно, почти благоговейно, стараясь не спугнуть, не задеть, не испортить. Он пил из этого поцелуя, как из последнего источника, как из чего-то, чего нельзя касаться, но так хочется — не разом, а по чуть-чуть, пока не станет невыносимо мало. И стало. Но тогда их губы раскрылись чуть больше. Коснулись. Осторожно. Тепло. И языки встретились впервые — словно случайно, словно дыхание споткнулось. Драко вздрогнул. Не от страха, не от отвращения. От неожиданности. От нежности, которая вдруг обожгла. Он не отстранился. Он даже не попытался. Гарри, осмелев, потянулся. Медленно. Кончиками пальцев — так, будто просил разрешения. И всё-таки положил руку ему на щеку. Ладонь лёгкая, тёплая. Не властная — умоляющая. И Драко позволил. Даже больше — он чуть наклонил голову навстречу этому прикосновению, не разрывая поцелуя. Пальцы Гарри дрожали, но губы были уже увереннее. Их дыхание переплеталось. Целоваться стало легче, как будто их губы наконец узнали, как дышать вместе. Не торопливо. Не жадно. Но жадность жила в каждом вдохе. Драко выдохнул в рот Гарри. Гарри сжал пальцами его скулу чуть крепче. Им очень сильно не хотелось останавливаться.  — Не смей, Поттер, — прошипел Драко, отстраняясь первым, едва ощутил, что дыхание стало слишком громким, а пальцы Гарри начали скользить к его шее. Он приподнялся, задыхаясь от жара, от близости, от самого себя, и резко приложил ладонь к губам Гарри, не давая тому и слова вымолвить. Гарри чуть подался вперёд, жалобно, как пёс, которого оттолкнули, когда он хотел быть рядом. Но промолчал. — Ты пахнешь Уизли, — с мерзкой ясностью и подчеркнутым отвращением процедил Драко, не убирая руки. — У тебя прямо за ухом её шампунь. Это отвратительно. Гарри виновато улыбнулся под ладонью. Губы дрогнули — чуть-чуть, неловко. Он не стал защищаться, не стал спорить. Только пробормотал сквозь пальцы: — Мы ведь… с ней встречаемся. — Мерлин, Поттер, — Драко закатил глаза с такой театральностью, будто хотел прошибить потолок. — Спасибо, что напомнил. Теперь мне точно придётся отрезать себе язык. Он убрал ладонь, но не дал Гарри и полусекунды — тут же схватился за ближайшую книгу, резко раскрывая её, будто именно она, а не Поттер, должна занять его рот и мысли. В библиотеке повисло неловкое молчание, и только шелест страниц нарушал напряжённую тишину. — Как ты вообще сюда добрался? — наконец бросил Драко, не глядя. Гарри повозился, будто не знал, куда деть руки. Сначала положил на колени, потом сцепил в замок. Он ответил тише, чем собирался: — Аппарировал. Соврал Джинни, что мне нужно… проветриться. Что мне плохо. Драко на секунду задержал взгляд на краю страницы. Он не оторвал глаз от текста, не обернулся, но голос прозвучал жёстче: — Тебе и было плохо. Гарри не стал спорить. Не стал говорить «да» или «нет». Он просто посмотрел на Драко — как смотрят на огонь, от которого уже обожглись, но всё равно тянутся ближе. Потому что тепло. Потому что по-настоящему. — «…на архипелаге Рюку, — начал Драко, голосом почти шепотом, глядя в раскрытую книгу, — драконы почитались не как разрушительные силы, но как хранители дождя, ветров и морских приливов. Их называли рюдзин, и верили, что в самых глубоких пещерах у берегов скрываются дворцы из коралла, где они хранят жемчуг погоды…» — он говорил спокойно, размеренно, без особого выражения, будто прогоняя усталость, вытесняя близость, отгораживаясь от Гарри словами, как щитом. Но голос всё равно был красивым. Не важно, что он сам этого не замечал. Гарри не отводил взгляда. Он слушал — на удивление сосредоточенно, как будто в этих словах пряталась не просто информация, а что-то большее. Что-то, что помогало удержаться. И Драко продолжал — словно почувствовал, что нужен не как тело, не как договор, а просто как голос, как ритм. — «…в мифах Хэйанского периода, — продолжал Драко, перелистывая страницу, — змеевидные драконы были способны принимать человеческий облик. Иногда — чтобы соблазнять, иногда — чтобы защищать. Почти всегда — чтобы помнить…» — он на секунду запнулся, хмурясь, будто не был доволен фразой, но все равно дочитал абзац до конца. И в этот момент Гарри медленно, очень осторожно подвинулся ближе. Тепло его плеча коснулось руки Драко. Он напрягся, чуть скосил взгляд в сторону и поднял бровь — выразительно, жестко, как будто говорил без слов: ещё чуть-чуть — и я тебя прокляну, Поттер. Но вслух ничего не сказал. Потому что Гарри и не собирался делать ничего «плохого». Просто мягко голову прислонил к его плечу. Немного, сдержанно. Не на грудь, не в шею, не ближе. Просто так, как будто это был край подушки, а не чья-то кость. И остался. Глаза прикрыл. — Мне легче, — выдохнул Гарри так тихо, что едва ли мог бы услышать кто-то, кроме Драко. Драко не ответил. Он только перелистнул ещё одну страницу и продолжил читать. Всё так же спокойно. Всё так же будто бы отстранённо. Но в этот раз — не о драконах. О вишневых цветах. О сезонных праздниках. О духах, которые приходят весной и остаются лишь на миг. — Небо за окном еще только начинало светлеть. Не розовело, не золотилось — просто редело, серело, будто утро стеснялось вступать в свои права. В спальне было тихо: свечи давно догорели, а единственный звук — это тонкое, прерывистое дыхание Гарри, который натягивал мантию, морщась и шепча проклятья, когда зацепился капюшоном за ручку шкафа. Он подошёл к окну. Взъерошенный, с растрёпанными волосами, слегка пахнущий дымом и полночной сыростью. Задержался, не торопился. Драко стоял в паре шагов, босиком, с руками в карманах длинной тёмной рубашки. Он молчал — смотрел на Гарри с той самой выраженной смесью усталости, презрения и чего-то совсем, совсем другого, о чём не принято говорить вслух. Гарри шагнул ближе. Просто — чтобы ещё раз. Просто — перед уходом. — Можно я… — начал он и не договорил. Потому что не хотел спрашивать всерьёз. Хотел сделать — и всё. Он осторожно потянулся вперёд, к губам, мягко, по-щенячьи, с этой своей жалкой, умоляющей интонацией: — Пожалуйста? Драко закрыл глаза на секунду. Долго не отвечал. В груди поднималась волна раздражения, но не настоящего — привычного. Против самого себя. Против Поттера. Против того, что слишком хотелось сделать этот шаг навстречу. — Не смей, — выдохнул он наконец, почти устало. Гарри опустился чуть ниже, но не отстранился. Просто смотрел. Такой жалкий, такой тёплый, такой… идиот. Драко протянул руку. Коснулся собственных губ пальцами, медленно, с какой-то странной, почти театральной нежностью. А потом этими самыми пальцами — подушечками — аккуратно коснулся губ Гарри. Не долго. Мягко. — Вот тебе, — пробормотал. — Мать делала так перед тем, как отца забрали в Азкабан. Целоваться им было нельзя. Гарри замер. Потом тихо хихикнул, как будто снова был шестнадцатилетним мальчишкой, которому позволили нечто чуть большее, чем заслуженное. Подмигнул, подхватил очки — и вылез в окно, шумно выдыхая. Драко стоял в тишине ещё минуту. А потом уселся обратно на край кровати, провёл рукой по лицу и очень медленно, очень зло пробормотал: — Ну и придурок же ты, Поттер.