Кровь с Вином.

Ночь была прохладной, звезды дрожали в вышине, но Гарри будто не замечал ни холода, ни тьмы. Он крался по саду, будто мальчишка, прокрадывающийся к запретному яблоневому дереву — только вместо яблок его манило узкое окно на втором этаже, за которым горел призрачный свет. Света не было. Гарри был тем, кто его зажжет. Сад Малфоев был больше не слишком ухоженным, слишком не идеальным, но даже здесь виноградная лоза на одной из стен давно расползлась, цепляясь колючками за камень. Гарри осторожно ухватился за толстую, жесткую ветвь, поднял одну ногу, потом другую. Колючки впивались в ладони, оставляя на коже тонкие царапины, но Гарри лишь сжимал зубы, лез выше, как идиот — как влюблённый идиот, которому понадобилось доказать что-то самому себе. Пройти через главный вход он не мог. Во-первых, реакция Драко в прошлый раз на визит в окно была слишком драгоценной, во-вторых, зайди он нормально, пришлось бы признать то, что признавать было абсолютно нельзя. Подошва ботинка соскользнула, камень поддался, но он успел ухватиться за край подоконника. Сердце ухнуло вниз, но тело всё же протиснулось вперёд. С тихим, неловким «чёрт» и каким-то совсем маггловским «бля» он перекатился через подоконник, ввалился на пол и едва не зацепил подсвечник на столике. Темно. Тихо. Пахнет чем-то соленым и холодным, как всегда у Малфоя. Гарри медленно поднялся с пола, стряхивая с себя листья и паутину. Щека саднила от свежей царапины. Снова. Он оглянулся — полог кровати опущен, в комнате царит полумрак, и только лёгкое движение теней выдаёт, что кто-то не спит. Кто-то ждал или, может быть, просто не мог заснуть. — Прости, — почти шёпотом выдохнул Гарри в темноту, как будто и сам не верил, что снова пришёл. Но уже не мог не прийти. Гарри осторожно взмахнул палочкой, и кончик свечи у письменного стола вспыхнул мягким янтарным светом. Он не хотел будить Драко резко, не хотел напугать, но не мог стоять в темноте, слушая собственное сердцебиение. Он прошёлся по комнате, отбрасывая тени на стены, и вдруг заговорил — не громко, почти как себе под нос: — Мне сегодня снилось… ничего. Просто ночь. Спокойная. Без… — он замолчал. — Без Сириуса. Без воплей. Без ужаса. Первый раз за долгое время. И вдруг — удар в нос. Не магией, не воздухом, а запахом. Тонким, тёплым, обволакивающим — вино. Гарри сразу напрягся, резко развернулся и шагнул к кровати, отдёргивая полог с таким нервным движением, будто боялся увидеть огромную чёрную метку на простынях. Но там был Драко. Просто Драко. В лежащей позе, полураздетый, не в пижаме — в чём-то мягком и небрежном, что вряд ли выбрал бы при трезвом уме. Лицо у него было припухшее, щека немного покрасневшая от слёз. Глаза прикрыты, дыхание тяжёлое. На прикроватной тумбочке — почти пустая бутылка вина. Не дешёвого. Того, что, наверное, не успели конфисковать в Министерстве. — Чёрт… — Гарри почти сорвался, уселся на край кровати, наклонился. — Тебе же нельзя. Это же может… — Отстань, Поттер, — сипло, с надрывом и всё же не злобно, прошептал Драко, не открывая глаз. — Нужно было выбрать кого-нибудь другого. Из списка. Хоть кого-нибудь. С нормальной психикой. Без семьи, убитой войной. Без всех этих взглядов. Без меня. Гарри резко наклонился вперёд, схватил Драко за локти и потянул вверх, будто мог вытянуть его из боли просто усилием воли. Пальцы сжались сильно, цепко, как будто боялся, что тот исчезнет — или снова упадёт в свою тишину. А сейчас молчания Драко Гарри бы не выдержал. — Эй. Драко. Что случилось? Посмотри на меня. В чём дело? Драко открыл глаза, покрасневшие, с мутной злостью на дне зрачков. Голос его был сдавлен, едва ли громче шёпота, но резкий, как лезвие: — Была кровь, Поттер. Понял? Кровь. Всё. Конец. Ты идиот, если думал, что это сработает. Что у нас, как по учебнику, получится зачать что-то с первого раза. Мы сделали всё это… — он осёкся, дрогнул. — Напрасно. Просто… напрасно. Гарри медленно отпустил его руки, позволив им бессильно упасть. Он не ответил сразу. Только сел рядом. Очень тихо. Рядом с этим телом, которое он не понимал, но которое уже научился чувствовать — в дрожи, в запахе, в косых взглядах, в язвительных словах, за которыми всегда пряталось что-то хрупкое. Рука потянулась к бутылке. Не думая, он поднёс горлышко ко рту и сделал несколько глотков. Вино было тёплым, приторным, с терпким послевкусием на языке. Обжигало не так, как хотелось. Меньше, чем он заслуживал. Он выдохнул — низко, медленно, почти рычаще. — Прости, — сказал он тихо, не глядя. — Я не хотел, чтобы это было больно. Я правда хотел… чтобы всё получилось, — пальцы Гарри дрожали, а в груди сжималось что-то в холодном волнении совсем не про ребёнка. — Уходи, Поттер, — голос Драко звучал хрипло, будто его рвало изнутри. Он не смотрел в лицо, только отвернулся, сжал простыню, вцепился в неё с маниакальным упорством, будто ткань могла спасти его. — Пока не поздно. Пока ты ещё можешь выбрать. Найди кого-нибудь другого. Найди… кого-нибудь нормального. Гарри сжал зубы. Слово «нормального» хрустнуло внутри него, будто кто-то сжал кулак на его сердце и медленно лопал нежные артерии. — Меня тошнит от них, — выдохнул он. Голос сорвался — не крик, но слишком резкий, чтобы быть мягким. — От всех этих кандидатов, от лиц, от их голосов, от того, как они на меня смотрели. Как будто я — обязан. Как будто я не человек, а трофей войны, чья сперма должна решить политический кризис, — он сглотнул, в горле горело вино, гнев и горечь. — А с тобой… — Гарри выдохнул, медленно, почти жалобно. — С тобой всё хотя бы казалось… настоящим. Неправильным, может быть. Но не ужасным. Было же… хорошо. В прошлый раз, в Министерстве, мы… — Закрой рот. Гарри вздохнул. Он не дотрагивался до Драко. Просто сидел рядом и чувствовал себя куском дерьма, не иначе. Драко вздрогнул. Челюсть дёрнулась в привычной попытке огрызнуться снова, будто в нём ожил рефлекс. Но он не стал ничего говорить. Лишь медленно, почти болезненно подался вперёд и опустил лоб на плечо Гарри. Он не плакал. Уже нет. Он просто закрыл глаза. — Я не выдержу второй раз, — выдохнул он. — Гарри. Я правда не выдержу. И Гарри не ответил. Он просто сидел. Позволяя этому хрупкому, раздражённому, уставшему человеку дышать в его рубашку. Позволяя себе думать, что, может быть, хотя бы этой ночью он не оставит его одного.  — Драко, — прошептал Гарри, едва коснувшись его волос. Он сомкнул пальцы в затылке, медленно, почти нежно обрисовывая кончиками круги. Не гладил — массировал. Словно пытался отогнать изнутри напряжение, вытянуть за волосы весь яд, всю усталость, всю боль, которая будто сжалась в этом теле до дрожи. Драко не отстранился. Он дрожал. Не как в кино — с красивой слезой по щеке, с гордым изгибом спины. А по-настоящему. Мелкой, настоящей дрожью от усталости, от бессилия, от куска вина в желудке и крови, которую он не успел забыть. Его руки не слушались. Пальцы тряслись, плечи подёргивались. И даже дыхание было неровным, будто ему нужно вспомнить, как дышать. — Может, — выдохнул Драко тихо, очень тихо, почти на грани слома. — Может, ты… сможешь убедить Министерство, что и ребёнок Уизли подойдёт. Она ведь чистокровная. Пусть и Уизли. Предатели крови… но… Гарри резко вдохнул. — Заткнись, — сказал он. Резко, не грубо, но твёрдо. Он прижал Драко крепче, позволил себе обвить его одной рукой, удержать голову у себя на груди. — Просто… пожалуйста, не сейчас. Не сегодня. Гарри не мог позволить Драко снова поднимать эту тему. Не после того, как его тело пережило кое-что ужасное, кое-что очень болезненное. Гарри абсолютно не переживал за неслучившегося ребенка, Гарри не мог перестать думать о том, что его не было рядом, когда Драко был в крови. Было ли ему страшно? Быть может Драко даже был рад? Знала ли Нарцисса? Гарри выдохнул. Его не было. Он кончил в Малфоя, но не смог проследить за тем, чтобы после Малфой был в порядке, даже если думал, что старается. Что все под контролем. Ведь что может случиться в Мэноре? Драко ведь… под присмотром. Мать рядом. Он же не совсем один, даже если очень одинок. — Я не пришёл, чтобы узнать… получилось или нет, — прошептал Гарри, и голос его дрогнул. — Я пришёл, чтобы убедиться, что ты… справляешься. Что ты в порядке. Я… соскучился, наверное. Дома все так душит, я не могу дышать. Не сплю, не ем. Потому что, чёрт возьми, Драко, мне важно, чтобы ты был в порядке. Он почувствовал, как голова под его рукой чуть сильнее прижалась к груди. У Драко ведь не было абсолютно ничего. У него почти не осталось дорогой и красивой одежды — все ценное конфисковали, арестовали. У него не было своих денег, чтобы купить матери цветы, у него даже палочка появилась только пару дней назад, когда Гарри сам принес ее ему. Знал, что нельзя, но о мысли, что Драко и его мать дома одни и без защиты… становилось не очень хорошо. Они бывшие преступники — да. Но до этого момента Гарри почему-то абсолютно не думал, что Драко мог бы использовать магию, чтобы сбежать или что хуже.  — Почему так получилось? — голос Гарри был почти шёпотом, осторожным, будто шаг по льду. Он не спрашивал о ребёнке. Не требовал объяснений. Он просто хотел понять, заглянуть туда, где всё ломается, где держаться больнее, чем падать. Он хотел понять что именно происходит с самим Драко, потому что, наверное, это что-то ужасное. Драко долго молчал. Даже не вздыхал. Его дыхание сбивалось, казалось, будто каждое слово застрянет, разрежет горло изнутри. — Я… — начал он, но осёкся. Протёр глаза тыльной стороной ладони, немного неловко, по-детски. — У меня был срыв. Я не справился. Мама… её лишили всего. Всех наших денег, всего наследия. Наши счета арестованы. У нас остался только этот чёртов Мэнор, и то — под надзором. У неё почти нет зелий. Почти нет еды. Я… я не знаю, как быть, — он говорил быстро, глухо, будто из-под воды. Гарри не перебивал. — Люциуса… — Драко сглотнул. — Его… пытают. Не только дементоры. Не только стужа Азкабана. Я… я вижу это. Понимаешь? Он поднял взгляд. Красный, воспалённый, напряжённый, полный какой-то жгучей, безнадежной боли. — Он… посылает мне образы. В голову. Не знаю как. Но я вижу это. Каждую ночь. Как он кричит. Как они… — Драко замер, моргнул и зло вытер глаза, будто ненавидел сам факт того, что не может остановить себя. Гарри вдохнул очень глубоко. — Я… знаю, — сказал он тихо. — Знаю, как это. Он взял ладонь Драко. Осторожно, двумя руками, тёплыми, живыми. Говорил, глядя только туда. — Волдеморт… слал мне это. То же самое. Видения. Он знал, как использовать страх. Как подделать настоящие события. Я видел, как он пытал Сириуса. Я видел Артура Уизли в крови. Я просыпался… весь мокрый. Не знал, что правда, а что — ловушка, — он замолчал на мгновение. Дал этому лечь. — Возможно, Люциус делает то же. Возможно, это способ… передать страх. Или месть. Или просто безумие. Но ты не должен страдать вот так. Не должен, Драко. Ему страшно и он наверняка ждет, что вы с мамой поможете ему выйти из Азкабана. Он не понимает до конца что вы не можете этого сделать, что я не могу этого позволить, Драко. Драко не ответил. Он просто молча двинулся ближе, теплее, почти осторожно — как будто боялся, что Гарри исчезнет, как призрак. — Я не уйду пока что, — прошептал Гарри, не сдержав. — Не сегодня. И позволил себе обнять Драко полностью. Словно закрывал его от боли. Словно хотел дать хоть одну ночь, где тепло — настоящее, а голос — живой. Потому что это все, что у него сейчас было — он сам. Руки, которыми он обнял Драко, голос, которым Гарри не умел утешать.  Гарри разрушал всего, чего касался, он боялся, что начинал разрушать и Драко тоже. Но когда Драко обнял в ответ и вцепился в его кофту двумя руками, Гарри понял, что отпустить будет очень трудно.  Они не разговаривали некоторое время. Просто сидели в этой дрожащей тишине, когда за окнами лениво начался дождь, то бьющий по стеклу, то просто шелестящий где-то в глубине Мэнора, как дыхание забытых заклятий. Гарри осторожно забрался на постель, не спрашивая разрешения, — просто сделал это, потому что нужно было. Потому что Драко не должен был лежать один. Он устроился рядом, притянул его ближе, и тот не сопротивлялся. Не сейчас. Он улегся щекой на грудь Гарри, глядя в пустоту, туда, где давно ничего нет — ни страха, ни боли, только бессилие. Гарри снова гладил затылок, волосы, кончиками пальцев надавливая на теплую кожу, будто успокаивал ребенка. Он молчал, пока Драко сам не выдохнул глухо: — Расскажи ещё о нём. — О Сириусе? — Да. Гарри закрыл глаза на мгновение. — Я… не так много знаю, — признался он, поглаживая изгиб шеи под светлыми волосами. — Но помню кое-что. Мелочи, — пауза. Потом, тихо, почти улыбаясь: — Он всегда ставил ботинки носками к стене. Говорил, что так они “отдыхают”, как и он. Мы с Роном смеялись, но Сириус не слушал. Он делал как хотел. Всегда. Драко только фыркнул. — Идиот. — Да, — мягко согласился Гарри. — Полный. Но… такой живой. Сириус был мертв. Пальцы Гарри чуть сжались в светлых волосах. — У него было много татуировок. Почти всё тело. Он скрывал под одеждой, но летом… иногда, если слишком жарко… — Гарри усмехнулся. — У сердца у него были инициалы. “R.J.L.” Маленькие. Почти незаметные. Никто о них не знал. Я увидел случайно. Тогда он сказал, что иногда… даже если ты альфа, и он — альфа, иногда всё равно хочется оставить след. Навсегда. Раз не получится сделать это «правильно». Драко замер. На несколько долгих, бесконечных секунд. А потом, очень сухо, язвительно, привычно: — Это… идиотизм. Гарри усмехнулся. — Возможно. Но очень… сириусно*.  — Ха, смешно, Поттер. — Я стараюсь. Тишина снова растянулась. И в этой тишине, сквозь дыхание, через плотность близости, едва слышно: — Я тоже хотел бы татуировку. Гарри не шевельнулся. Только ответил так же тихо: — Я бы тоже не отказался. Они оба не сказали, какую. Не сказали, где. Не сказали, чью. И пусть этот разговор о татуировках и следах закончился здесь — этого было достаточно. Чтобы замолчать не от холода. А от чего-то гораздо более глубокого, настоящего. — Он оставил мне дом, — начал Гарри чуть позже, когда тишина между ними снова стала мягкой, как старая перина. — И эльфа. Ужасного, мерзкого, старого… с характером хуже, чем у всех слизеринцев вместе взятых. Кричера. — Я знаю его, — неожиданно тихо бросил Драко, не меняя положения. Его голос был как крошечный укол в плечо, будто он на миг очнулся из забытья. — Мама рассказывала. Гарри повернул голову, глядя на профиль Драко — тот всё ещё смотрел в темноту. — Вальбурга… Бабушка… — продолжил Малфой, и в голосе его сквозила усталость той самой чистокровной древности, что обычно скрывалась за высокомерием. — Она мечтала обезглавить его. Кричера. Когда была молодой. Но он был ей слишком верен. И каждый раз она… не могла. Он замолчал. Гарри усмехнулся почти с нежностью. — Похоже на него. Он может проклинать тебя за ужин не той температуры, а потом всю ночь сидеть у двери, охраняя. Молчание. Потом Гарри, нерешительно, медленно попробовал: — Слушай… Я просто подумал… Может, Нарциссе было бы… спокойно, если бы он вернулся к ней. Не как слуга, нет. Просто… как часть чего-то прежнего. Напоминание, что у нее… остался кто-то, кроме тебя. — Нет, — резко оборвал Драко, впервые за всё это время сев, не глядя на Гарри. — Не надо. Маме не нужно больше прошлого. Ей хватит того, что осталось. Гарри сжался немного, провёл пальцами по одеялу, прикусил губу. Не сказал вслух, что всё равно сделает это. Не сразу. Не теперь. Но позже. Когда всё станет немного… яснее. Наверное. Он просто кивнул, притворившись, что принял ответ. Притворившись, что «нет» действительно означает «нет». — Иногда, — выдохнул Драко так тихо, что сначала Гарри подумал, ему это почудилось, — я… очень сильно не хочу быть Малфоем. Слова словно растворились в полумраке, застряв между складками одеяла и едва тёплого воздуха. Драко снова лег, а Гарри моргнул. Потом — не сразу — ответил: — А я… очень часто не хочу быть Поттером. Драко усмехнулся. Грустно. Без злобы. — Ты идиот, — сказал он почти с нежностью. — Ты ведь герой. У тебя… у тебя теперь все дороги открыты. Тебе буквально облизывают задницу. Гарри улыбнулся и этой улыбкой, кажется, можно было бы исцелять. Она была медленная, неловкая, но настоящая. — Я просто хочу жить где-нибудь… в глуши. В доме на краю леса. Где никто не знает, кто я. Где никто не ждёт, что я спасу мир. Он замолчал. На этот раз Драко не ответил. Не потому что не мог, а потому что просто не стал. Он сдвинулся ближе, уткнулся лбом в грудь Гарри, выдохнул куда-то в ткань его старой футболки, кофты. И когда Гарри уже подумал, что тот уснул, почувствовал: пальцы Драко вцепились в его кофту. Жадно, судорожно. Как будто если отпустит — Гарри исчезнет. — Эй… — выдохнул Гарри и крепче обнял его в ответ. Рукой нашёл худой затылок, начал медленно гладить, будто бы укачивал. Чуть раскачивал его тело в объятиях — неуверенно, неловко, но с той лаской, что не нуждается в словах. В комнате пахло вином, свечным воском и кожей. За окном ветер раскачивал лозу. А Гарри держал в руках того, кого меньше всего в мире хотел отпускать. — Утро пришло тихо. Слишком тихо для дома, в котором слишком долго не было утреннего света. Драко проснулся не от шума, не от движения рядом, а от собственного ощущения пустоты. Он медленно разлепил веки, и сразу понял — Гарри ушёл. Рядом — только вмятина на простыне, чуть тёплая ещё, но уже пустая. Воздух больше не пах телом Поттера, не дышал его бессонницей. Он не сразу встал. Повернул голову, уткнулся щекой в подушку, ещё пропитанную чужим запахом, скомкал простыню пальцами — как будто мог выжать из неё остатки тепла. Потом заметил. Кофта. Та самая, в которой Поттер появился посреди ночи — драная на локте, с пятном травы на плече, с распоротым швом на горле. Она лежала на краю кровати, сложенная неловко, как будто в спешке. Поверх неё — лист. Драко сел, не вытирая с лица ни сна, ни горечи, и взял записку, что пыталась казаться письмом. «Прости, что ушёл до того, как ты проснулся. Мне нужно было вернуться, прежде чем это начнут замечать. Прости, что поцеловал тебя перед уходом. Просто не мог иначе. Я не собираюсь искать другого. Мы попробуем ещё раз, но только когда ты будешь в порядке. Если ты захочешь сам. Пока всё это не закончится. Пока ты не обретёшь свободу. Я — твой. p.s. У меня для тебя небольшой подарок. Тебе не понравится. Поцелуешь меня когда-нибудь в благодарность. Наслаждайся.» Подписи не было. Но это было и не нужно. Драко не дрогнул, не вспыхнул, не позволил себе ничего — кроме одного глубокого вдоха. Затем, аккуратно, не моргнув ни разу, он поднёс письмо к свечке на тумбочке. Та все еще горела с ночи и тухнуть не собиралась. Огонь пошёл по бумаге быстро, легко, будто ждал. Он смотрел, как пепел рассыпается по кровати, и только потом, с задержкой, схватил кофту. Прислонил к лицу. Слишком грубая ткань. Слишком много чужого. Но он обнял её, как обнимают живого человека. Прижал крепко, вжался лбом. Слов не было. И не нужно. Он просто завалился на постель, сгорбленный, пахнущий пеплом и Поттером. Живой. Тихий. Один. Он не плакал сразу. Сначала просто лежал, вжатый в эту нелепую, потертую кофту. Поттер оставил её, будто оставил обещание, но обещания всегда звучат громче, чем сбываются. Особенно те, которые произносятся глазами и губами в полусне. Драко не знал, спал ли он, когда тот поцеловал. Или сделал вид, что спит. Может, и правда был в забытьи, может, просто не хотел прощания, не хотел ничего фиксировать, потому что фиксировать — значит терять. А теперь он терял слишком многое. Он ничего не почувствовал. Ни прикосновения, ни поцелуя, ни тепла. Может, Поттер лгал. Может, просто написал это, чтобы было красиво. Чтобы всё выглядело так, как должно. И эта мысль жгла. Внизу живота тянуло тупой, тусклой болью. Не такой, что сбивает дыхание, но такой, что напоминает — внутри что-то произошло. И, может, не так, как нужно. Может, слишком резко. Может, слишком напрасно. И теперь это боль, а не возможность. Он уткнулся лбом в сгиб толстого, вытянутого рукава, вдыхая ткань, как будто в ней — доказательство. Как будто если в ней останется этот запах, если он пропитает кожу, — тогда это было. Тогда поцелуй был. Тогда прикосновения были. Тогда «я твой» — правда. Но он не чувствовал. Ни губ, ни шепота, ни нежности. Может, Поттер просто не осмелился. Может, у него тоже дрожали руки. Может, он вообще не целовал. И всё это — выдумка. Иллюзия. Жест отчаяния, обёрнутый в слова, которые легче написать на бумаге, чем прошептать на прощание. Был ли Драко достаточно в порядке чтобы не выдумать все, что было? Абсурд ведь. Слёзы подступили медленно, вязко. Без рыданий, без надрыва. Они не делали лицо мокрым — только глаза стеклянными. Тяжёлыми. Он не шевелился, даже когда одна из слёз скатилась по щеке, пересекла нос и впиталась в ворот кофты Поттера. Он просто позволил этому быть. Потому что иначе — что? Крик? Мольба? Гнев? На кого? Он устал. Всё в нём было выжжено до тонкой корки: страх, обида, злость, даже надежда. Он не мог больше воевать. Он не мог больше ждать. И он не мог снова доверять тем, кто уходит до рассвета. Мэнор молчал. Его старые, гулкие стены впитывали в себя эти слёзы, эти догадки, эту дрожь. Дом, в котором никогда не было покоя. Комната, в которой теперь осталась пустота и пепел письма. Драко лежал на спине, с кофтой в руках, с болью внизу живота, с ощущением, что всё было напрасно. Что поцелуя не было. Что и он сам — возможно, тоже. Драко вздрогнул, когда тихий, но отчетливый стук нарушил вязкую, глухую тишину комнаты. Вздрогнул — потому что никого не ждал. Не сейчас, не в таком виде. Его пальцы сжались в ткани всё ещё пахнущей кофтой Поттера, и он медленно поднялся на локтях, ощутив, как снова тянет в животе. В двери кто-то замешкался, и Драко уже собирался крикнуть, когда ручка дрогнула — и распахнулась сама собой. На пороге стоял… не призрак. Но почти. Сгорбленный, костлявый, с лицом, будто выточенным из пепла, с глазами, в которых копились столетия ненависти, — стоял Кричер. И держал поднос. Драко едва не отпрянул. — Что за… — выдохнул он, резко поднимаясь. — Кто тебя пустил? Кричер фыркнул, словно от оскорбления, и сделал шаг внутрь, аккуратно, будто неохотно перешагнув порог: — Поттер. Хозяин Поттер велел Кричеру явиться. Хозяин Поттер приказал служить Малфоям, — последнее слово прозвучало как проклятие. — Потому что хозяйка всё ещё носит фамилию Блэк, потому что Кричер всегда считал поганого Малфоя плохим выбором для хозяйки. Она слишком хороша для него. Поднос опустился на прикроватный столик. Горячая еда — настоящая, свежая. Яйца пашот. Хрустящий хлеб. Чай в серебре. Тепло поднималось паром, обволакивало воздух — и Драко вдруг почувствовал, как пусто у него внутри. Он не ел нормально уже несколько дней. Он не доверял еде. Он не доверял людям. Он не доверял этому эльфу. — И ты… ты согласился? — Драко сощурился. Голос дрожал, хоть он и старался держать его ровным. — Потому что Поттер попросил? Кричер злобно глянул на него. — Кричер не служит Поттеру. Кричер служит роду. Хозяйка — дочь благородного дома Блэк. Хозяин Поттер — позорный мальчишка, но его слово — теперь закон, потому что… — кричер скривился. — …потому что других Блэков больше нет. Он не остался. Только бросил взгляд, полный всего: презрения, горечи, страха, старины. А потом, почти угрюмо, добавил: — Ешь, пока не остыло. Кричер не любит, когда его труд пропадает впустую. Кричер отнесет завтрак хозяйке. И вышел, оставив за собой едва слышное пфф, как будто сдули пыль со старинной шкатулки. Драко сидел, всё ещё не веря. На подносе дымились яйца пашот. Тёплые булочки. Даже несколько тонких ломтиков лосося. Чай с корицей. Чай. Он не просил. Поттер не мог знать. Но знал. Или — догадался. Или — вспомнил. Драко сел, медленно, почти в благоговейной тишине. Не ел. Просто смотрел. Его щеки медленно разрумянились — не от тепла, не от еды. От стыда. От нежности. От чего-то слишком большого, чтобы сейчас в это поверить. Драко Малфой начинал влюбляться в Гарри Поттера снова и это было серьезной проблемой.