Обезболивающее.

В кафе было тепло, пахло жареной корицей и молоком — всё слишком уютное, слишком нормальное, как будто ничего не происходило в жизни ни одного из них. Гарри сидел, уставившись в кружку с кофе, из которой давно улетучился пар. Рядом — Джинни, подперев подбородок ладонью. Рон медленно жевал круассан, будто это требовало сосредоточения, а Гермиона только что вернулась и села напротив, с лёгким румянцем от утреннего ветра. Она выглядела расслабленной, даже если едва не опоздала на встречу с друзьями, которую они планировали уже несколько месяцев. Чтобы не в Министерстве. Чтобы нормально, чтобы как раньше в Хогсмиде. — Где ты была? — лениво спросила Джинни, чуть склонив голову. — Мы уже собирались заказывать поесть без тебя. — У Малфоя, — спокойно ответила Гермиона, сворачивая шарф и усаживаясь поудобнее. — Отнесла несколько зелий. Его мать… просила помощи. Ну и… поболтали немного. Гарри резко моргнул, но не поднял глаз. Пальцы всё ещё дрожали на кружке. Нарцисса просила помощь? Было ли это связано с тем, что случилось недавно? Значит, она наверняка знала о крови, о том, что не получилось. Интересно, сказал ли ей Драко, что Гарри пообещал попробовать снова? Что он обязательно поможет и не оставит их? Наверное, такая умная женщина и сама бы догадалась, Гарри уверен. Но ему просто было любопытно говорил ли Драко о нем с матерью в целом, наверное. Не более. Джинни скривилась. — Теперь и ты с ним возишься? Мы что, всем отрядом должны нянчить хорька? Рон промямлил, не слишком уверенно, словно желая не просто поддержать сестру, а вставить свои пару копеек и напомнить лишний раз свое мнение о Драко:  — Ну… это как бы… необязательно. Нянчить. Он сам виноват, в общем-то. Никто не просил его… ну… делать все это. С Гарри. Гермиона бросила на них взгляд — спокойный, но острый. Ей явно не очень нравился этот разговор. Даже не потому, как именно они обсуждали Драко — еще недавно она думала точно также, а потому, что она знала, как Гарри на это реагирует, даже если внешне почти не шевелится. Словно все вокруг слепые, словно она — одна единственная, кто видит состояние Гарри. Рон всегда был не очень продвинутым в плане эмоций, это нормально, но Джинни. Гермиона поджала губы. Джинни вела себя абсолютно нормально и ее также абсолютно не волновало то, как Гарри пялится в свой кофе. — Никто не просил — правда. Но, может быть, именно поэтому кто-то всё-таки должен. Он… в порядке, — добавила она чуть тише, глядя на Гарри. — В меру. — Что это значит — в меру? — не унималась Джинни. — То и значит, — уклончиво, почти лениво бросила Гермиона, делая глоток кофе из кружки Рона. Она поморщилась — кофе был слишком сладким. Джинни фыркнула и отвернулась к окну. Гарри всё ещё молчал, только сжал кружку чуть крепче, будто она могла вернуть тепло не только пальцам, но и ему самому. Драко было лучше и он очень рад это слышать.  Гермиона прикусила язык, чтобы не рассказать чуть больше. Она знала, она догадывалась, что лучше закрыть эту тему прямо сейчас, потому что Джинни выглядит до ужаса напряженной. А ругаться в кафе и заставлять Гарри почувствовать себя еще хуже Гермиона не могла. Они же друзья. А Гарри думал о пыли, исчезающей с мраморных перил. О потрёпанной кофте, оставленной на краю постели. О том, как Драко упрямо не отпускал его запястье, будто знал — стоит разжать пальцы, и всё развалится. О том, как Гарри трусливо побоялся разбудить Драко, чтобы снова поцеловать на прощание, и как сделал это, пока он спал. Хотя, вообще-то, он не имел никакого права. Как минимум потому что Драко спал и как второй минимум — у него, блять, была девушка. Как идиот.  Гарри вспомнил на миг, как чувствовал себя Сириус, когда Тонкс вилась вокруг Римуса и пыталась завоевать его внимание. Наверное, также дерьмово. Только сейчас это, если честно, почти не играет роли. Сириус Блэк ведь мертв. А Гарри пытается выжить.  Джинни вдруг выпрямилась, её лицо посветлело странной, наигранной радостью — той, что больше звучит как вызов, чем как настоящая новость: — А мы с Гарри тоже, между прочим, планируем ребёнка. Вот только со мной никто так не носится, как с этим… Малфоем, — она почти пропела, отпивая чай с демонстративной лёгкостью. Фамилию Драко она сказала с таким тоном, что Гарри передернуло и он прикрыл глаза. Вот же блять. Молчание, наступившее за столом, было резким, вязким. Рон замер на полуслове, с недожёванным куском сахара во рту. Потом, спустя пару секунд, хлопнул ладонью по столу и расплылся в широкой, искренней улыбке. — Серьёзно?! Почему вы не сказали раньше? Блин, это ж… Это круто! Я буду дядей! Крестным, быть может? Гарри, брат, ты— Но он не договорил. Потому что Гермиона — единственная, кто не улыбнулся — не отреагировала вовсе. Она только смотрела. На Гарри. Очень выразительно. Гарри сидел, как вырезанный из воска. Ни моргания, ни движения. Он не то чтобы выглядел потерянным — нет, он выглядел… отсутствующим. Как будто тело осталось здесь, а душа — осталась в другой комнате, в другом доме, под другим одеялом. Он даже не попытался улыбнуться, даже не притворился. Только крепче сжал пальцы на чашке. Гермиона тихо, но чётко перебила Рона, чей голос уже почти начал звучать на повышенных нотах: — Гарри не может, — спокойно, сдержанно. — По крайней мере — не сейчас. Пока контракт с Министерством не выполнен, он не имеет права… — Гермиона выдохнула. Ложь давалась трудно.  — …заводить ребёнка, — закончила она, даже не моргнув. — Всё, что не касается Малфоя — считается нарушением. Рон нахмурился. — Чего?.. Как это — «не может»? — Именно так, — сказала Гермиона. — Контракт — это не просто бумажка. Это юридическая магия. Любое отклонение — и весь договор рушится. Включая всё, что… с ним связано. Джинни побелела на глазах. Её губы дрогнули, и в голосе зазвучала едва сдерживаемая злость: — Он… Он мне ничего не говорил. Гарри, ты— Но Гарри так и не посмотрел. Не произнёс ни слова. Он только поднялся — медленно, спокойно — и, не объяснившись, вышел из кафе. Колокольчик у двери дрогнул тише, чем сердце Джинни. Рон опешил, повернув голову. — Что за… Гермиона аккуратно сложила салфетку, положила рядом с чашкой. Медленно встала и кивнула в сторону выхода: — Я пойду за ним. Поговорю.  Гермиона вышла из кафе почти бегом. Она знала Гарри. Знала его шаги, знала, как он исчезает — не в пространстве, а в себе. И сейчас она увидела это сразу. Он стоял за углом, прислонившись спиной к кирпичной стене, опустив голову, как будто на плечах у него висел весь мир, и он больше не знал, куда его деть. Он не рыдал. Не кричал. Не дрожал в истерике. Он просто был… сломан. Раньше были трещинки, раньше Гарри просто хрустел в руках, но сейчас он действительно разваливался на глазах, а все вокруг были настолько слепы и заняты своими проблемами, что заметила это только Гермиона. Та, у которой забот и проблем больше, чем у всех четверых вместе взятых. Только вот Гарри она своей проблемой не считала.  Его руки тряслись, как у человека, буквально замерзающего на солнце. Грудная клетка поднималась слишком быстро — дыхание сбивалось, хрипело, как будто воздух больше не был воздухом. И даже когда Гермиона медленно подошла, даже когда осторожно, без слов, коснулась его плеча — он не отреагировал. Только моргнул, тяжело, будто был не тут — и сжал губы, чтобы не застонать. — Гарри, — прошептала она. — Я здесь. Он не ответил. — Это не просто паника, да? — всё так же мягко. Он чуть качнул головой. Нет. И всё равно, когда она взяла его за руку — он позволил. Он позволил увести его чуть дальше, на маленькую скамейку в тени, где всё было чуть тише. Где можно было упасть, но никто бы не увидел. — Я не знаю, — выдохнул он наконец. Слова выходили неровно, будто отголоски боли. — Я не знаю, Гермиона. Я думал, я люблю Джинни. Я… я правда. Её запах, её голос… она — это дом. — Но? — спросила Гермиона, не нажимая. Никогда не нажимала. Гарри провёл рукой по лицу, будто хотел содрать с себя чужую кожу. — Но я спал спокойно только рядом с ним. Только тогда… когда он просто лежал на мне, когда дрожал — я дышал. Я… — он замолчал, глядя куда-то мимо. Гермиона ждала. — Он… он сам просил. Слушать про Сириуса. Понимаешь? Никто… никто не спрашивал про него. Даже Джинни. А он — попросил. Ему было интересно. И мне… мне было важно. Она услышала, как дрогнул его голос на слове «важно». Это был не просто Гарри, это был ребёнок, потерявшийся посреди войны, среди судеб и контрактов, среди женщин, которых он должен был любить, и мужчин, которых он не должен был даже касаться. Он сидел в кофте, в кедах, слишком холодных для этого времени года, в своей роли, но внутри него всё кричало. — Я… не понимаю, — сказал он тише. — Я не понимаю, что происходит. Я не понимаю, что чувствую. Почему мне хочется быть там, в Мэноре, с ним. Почему я всё время думаю… о том, что он просил не целовать, но целовал сам. Почему я хочу снова туда. Просто чтобы знать, что он в порядке. Мне очень важно знать, что он в порядке, Гермиона. — он закрыл глаза и выдохнул. Низко, больно. Почти бессознательно, как исповедь. — Гермиона… что мне делать? Пожалуйста…  И она… она не ответила сразу. Потому что даже она — знающая всегда — знала, что в этот раз ответа нет. Только её рука — крепко, по-человечески — обняла его за плечи, и он позволил себе, наконец, уткнуться лбом ей в плечо. В худое, теплое и очень родное плечо самой занятой в мире девочки, которая все равно пришла за ним, заведомо зная, что не сможет ответить на его вопросы. Гарри так хрупко ломался в ее руках и Гермиона очень хотела бы собрать его по кусочкам, очень сильно. Но единственный, кто мог это сделать, сейчас, скорее всего, ругался с домовым эльфом и жевал хлеб, как абсолютный простолюдин абсолютно обычной крови. Драко. — Он… убирался, Гарри, — тихо сказала Гермиона, всё ещё поглаживая его плечо, стараясь, чтобы каждое слово ложилось мягко, без шороха, — Представляешь? С тряпкой. В руках. В Мэноре. Драко. Гарри не сразу понял. Он чуть шевельнулся, оторвал лоб от её плеча и медленно, как сквозь воду, посмотрел на неё. — Что? — Убирался, — повторила она с почти виноватой улыбкой. — Я думала, что у меня галлюцинации. Весь растрёпанный, со следами от подушки на щеке… Кричер что-то визжит, а он ворчит и драит пол. Видела его впервые… не знаю. Настоящим? Уязвимым. Настоящим, да. Даже ущипнула себя. До сих пор болит. Гарри выдохнул и прикрыл глаза. И в этом выдохе было что-то другое. Не облегчение — не совсем. Но тепло. Едва уловимое, почти забытое. — Он поел, Гарри. — Гермиона уже не улыбалась. Теперь голос её был очень серьёзным, тихим. — Я видела. Он ел. Кричер готовит, гоняет его по дому… ты, наверное, не поверишь, но там стало… лучше. Там тепло. Уютно. Даже Нарцисса выглядит… счастливее, думаю. И всё это — потому что ты… пришёл. Потому что ты его не бросил. Ты очень хороший, Гарри. Гарри не сказал ни слова. Он только прикрыл глаза ладонью. Словно хотел спрятаться. Или запомнить. Или… не забыть. Он не почувствовал себя лучше мгновенно, но ему вдруг стало очень легко дышать, зная, что Драко был в порядке, что поел, что не думает о крови, а думает о том, как огрызнуться Кричеру. Это было его самым лучшим решением за последние годы. — Я не знаю, что ты чувствуешь к Джинни, — продолжила она чуть тише, мягко. — И не мне решать, Гарри. Но… то, как он смотрит на тебя — и как ты смотришь, когда слышишь про него… это не просто жалость. Это не просто долг. Это… ну, ты сам знаешь. Ты ведь всегда знал. С третьего курса, да?  Молчание затянулось, но теперь оно не было тяжёлым. Оно было… другим. Задумчивым.  Третий курс Гарри помнил очень хорошо из-за двух и только двух людей — Сириус Блэк и Драко Малфой. И если с Сириусом все было понятно, то с Драко было… абсолютно, блять, непонятно. Гарри помнил, как Драко визжал, словно девчонка, как жаловался, что сломал руку, что едва не потерял ее, что было абсолютной ложью. Гарри также помнил, как тихо думал про себя, что хотел поцеловать чуть посиневшие царапины от Клювокрыла на его запястье. Как принес бы Драко сладкий чай, не будь он такой маленькой сукой по отношению к Хагриду. Как, быть может, побаловал бы Драко еще чем-то сладким вроде шоколадной лягушки. Как эти идиотские, абсолютно тупые капризы ему нравились всегда.  — Спасибо, — наконец выдохнул Гарри. — За то, что не осуждаешь. — Я бы, может, и осудила, — усмехнулась Гермиона, — если бы не видела, как ты выглядишь, когда про него говоришь. Или как он говорил, что ты — идиот, но при этом не отводил взгляд от двери, пока я там была. Гарри впервые за день улыбнулся. — Иди к нему, Гарри, — шепнула она. Гарри провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть с него всё: растерянность, усталость, дрожь. Огромное желание сорваться и действительно побежать в Мэнор. — Я не могу к нему идти, — произнёс он хрипло. — Не сейчас. Не снова. Гермиона, я чувствую себя… будто просто тем, кто приходит за его телом, за его горем, за его возможностью родить. Будто использую его — даже просто своим присутствием. А он… он не должен быть тем, кого используют. Он уже достаточно сломан. У меня не получается… починить нормально. Я все делаю неправильно.  Гермиона долго молчала. Она смотрела на него в упор, будто пыталась заглянуть за слова, под кожу, прямо в сердце. — Гарри, — тихо сказала она наконец. — Если кто-то здесь и сломан — то вы оба. Но одиночество — последнее, что сейчас нужно Драко. Поверь, я видела его в особняке. Он двигается, он ест, он даже… улыбается иногда, но это не значит, что ему правда очень хорошо. Ему просто менее плохо. Хорошо ему будет когда он увидит тебя. Она сделала паузу, чуть прикусила губу. Её взгляд стал серьёзнее. Осторожнее. — Гарри, ты ведь понимаешь, что потерять ребёнка — даже на самых ранних сроках — это боль. Даже если он не хотел, даже если он отрицал. Это всё равно… ощущается. В теле. В голове. В том, как ты просыпаешься утром. А он… один. Кроме тебя — никого. Я знаю, каково это, Гарри… мне напомнить шестой курс и… Лаванду?  Гарри отвёл взгляд. Он кивнул, но сдавленно, будто через сопротивление. В груди у него теснилось то самое ощущение, которое он ненавидел больше всего: беспомощность. — Джинни… — начал он, и тут же замолчал, будто это одно слово уже обожгло язык. — Она… категорически против. Даже упоминаний. Она ненавидит его. Ты же знаешь. И если я попытаюсь видеться с ним чаще, это будет война. Мне нужно знать… как мне быть с ним чаще, если… если дома всё рушится от одной его тени? Гермиона вздохнула. — Ты не можешь ждать, что кто-то одобрит то, чего сам ещё не осознал до конца, — сказала она, очень спокойно. — Джинни чувствует. Она не глупа. Она видит, куда ты смотришь, когда думаешь, что никто не видит. Она чувствует, что ты уже не с ней до конца. Поэтому и злится. Она гордая, но она не любит делиться больше всего на свете.  — Да… Знаю, — выдохнул Гарри.  Гермиона на секунду замолчала, а потом добавила: — Ты хочешь совета? Будь честен. Если не с ней, то хотя бы с собой. С ним. Не притворяйся, что нужен там, где всё время смотришь в сторону. И не оставляй того, кто из-за тебя учится просыпаться. Драко спал по шестнадцать часов в сутки, Гарри, пока шел процесс суда.  Гарри молчал долго. Потом он кивнул. Неуверенно. Едва-едва. — Я просто хочу, чтобы всё не болело, — сказал он почти неслышно. Гермиона улыбнулась грустно. Говорить это было также больно, как вонзать теплый кинжал в грудь Джинни, но молчать она не могла. Не когда дело касалось Гарри. — Для этого тебе и надо идти к тому, кто — как ни странно — стал твоим обезболивающим. — Гермиона… — голос Гарри дрогнул. Он смотрел на неё снизу вверх, будто снова был тем одиннадцатилетним мальчиком, которого придавил весь мир. — Я… не справляюсь. Я правда не справляюсь. Он провёл рукой по лицу, кутаясь в кофту, и добавил почти неслышно: — Сможешь поговорить с Джинни? Придумать… что-то? Что угодно. Хотя бы на день. Просто день. Я не могу… у меня нет сил объяснять. Я не хочу врать, но мне нужно уйти. Мне нужно… просто отдохнуть. Подышать. Я очень хочу увидеть Драко, Гермиона. Умоляю тебя.  Гермиона смотрела на него с минуту. Никакой злости. Никакой осуждающей морали. Только тишина — густая, тяжёлая, понимающая. Потом она выдохнула через нос, покачала головой и шепнула: — Я придумаю что-то. Снова. Гарри кивнул. Быстро, будто боялся, что передумает. Он шагнул ближе, почти неловко, и обнял её. Нежно, искренне, виновато. Руки дрожали теперь уже от нетерпения. — Спасибо, — прошептал он в изгиб её шеи. — Спасибо тебе за всё, Гермиона. Она погладила его по спине. — Иди. Пока я не передумала прикрывать тебя уже… в который раз. — Я люблю тебя, Гермиона!  — Я тоже тебя очень люблю. Иди.  Гарри не ответил теперь ничего. Он просто выскользнул из её объятий, бросил быстрый взгляд через плечо и исчез в темнеющем переулке.  Гарри Поттер никогда не говорил «я тебя люблю» кому-то, кроме мертвых родителей. Он даже не успел сказать это Сириусу. Гермиона была для Гарри Поттера той, что заменяла очень родную сестру, которой у него никогда не было. Но он знал — если бы была, ее обязательно бы звали Гермиона.  Он вышел в переулке сначала не торопясь, но чем дальше шёл, тем быстрее двигались ноги, будто кто-то тянул его вперёд, за грудную кость, за шею, за нервы. В голове звенело — Драко, и ничего больше. Ни Министерства, ни Джинни, ни даже Гермионы. Только он. И эта неотвязная мысль: а если он снова плакал? Он споткнулся раз, второй — тень бордюра ударила по носку ботинка, и Гарри почти упал. Ладонь зацепила влажный кирпич стены, в груди вспыхнуло. Он сжал пальцы, выпрямился и снова побежал. Далеко, почти в конце улицы, вороной фестрал нервно переступал ногами у запряжённой чёрной кареты. Гарри махнул рукой. Это было нелепо — у него была магия, у него была возможность просто исчезнуть и появиться на ступенях Мэнора. Но он не вспоминал об этом. Он хотел двигаться. Он хотел чувствовать, что идёт к нему — по-настоящему, с усилием, с кровью в пятках и дыханием на излёте. Хотел заслужить эту встречу. Заслужить внимание Драко. Карета подпрыгнула, и Гарри, весь сбившийся, влетел внутрь. Фестралы рванули с места, и он сжал колени, уставившись в чёрное стекло.  Драко. Драко с полуприкрытыми глазами. Драко, который вытирает лицо рукавом. Драко, который говорит «идиот» — шёпотом, с рывком плеча. Драко, который, может быть, сегодня не оттолкнёт. Сириус бы рассмеялся, — подумал Гарри, — сказал бы, что я влюбился как последний придурок. Сказал бы, что я точно сын Джеймса, что иначе быть не могло. В кого же ещё влюбляться, как не в Малфоя? В самого неправильного человека, в самого недоступного, капризного Принца. Гарри усмехнулся. Сердце стучало в горле. Он выскочил из кареты слишком резко — и снова споткнулся, чуть не врезавшись в массивную дверь Мэнора. Оперся ладонью, отдышался. Щёки горели. Колени дрожали. Он чувствовал только это: дыхание, под кожей — трепет, за рёбрами — имя. Одно единственное имя без фамилии. Просто Драко. Просто он так сильно соскучился, он так сильно нуждался, и всё, что хотелось, — чтобы ему открыли. Чтобы пустили. Чтобы не сказали: уходи.  Стук вышел слишком громким. Раз, два — и пауза, будто Гарри хотел отдёрнуть руку. Но пальцы снова легли на тяжёлую дверь, словно без разрешения, сами, в еще три резких щелчка: тук-тук-тук. Он сжал зубы, склонился чуть вперёд. Ждал. Плечи дрожали от нервного напряжения, и когда дверь наконец отворилась, он чуть не выдохнул в голос каким-то жалобным стоном.  Нарцисса Малфой смотрела на него снизу вверх с таким выражением, будто Гарри — не герой войны, не избранный, не альфа, а мальчишка в грязной рубашке, пробравшийся на задворки Мэнора без приглашения. Впрочем… он и был этим мальчишкой. И разрешения у него тоже не было. Его убьют, наверное. Но Драко стоит каждого риска. — Миссис Малфой, — выдохнул он. Голос предательски дрожал, поэтому он опустил взгляд и поспешно добавил: — Простите. Я… пришёл проведать. Убедиться, что всё в порядке. Ну, то есть… — он потерянно замолчал, переминаясь с ноги на ногу. — Я не должен был… но… Нарцисса изогнула бровь и, чуть качнув головой, отступила на шаг. — Непривычно видеть тебя у двери Поттер, — протянула она холодно, но, казалось, с оттенком веселья. — Обычно ты входишь через окно спальни моего сына. Гарри вздрогнул. — Вы… откуда…? — он побледнел, захлопнул рот, словно надеялся стереть вопрос обратно. Глаза метались от пола к её лицу, в поисках прощения. Ответа он так и не дождался. Потому что в коридоре, за её плечом, раздался голос — не громкий, но очень чёткий. Голос, который каждый нерв Гарри мог бы узнать даже сквозь шум войны. — Матушка не слепая, Поттер, — проворчал Драко, появляясь из-за угла. На нём была свободная рубашка и выцветшие штаны, волосы ещё влажные после душа, лицо бледное, но спокойное. Он лениво потёр висок и продолжил: — Иди наверх. Давай, прежде чем я передумаю. Гарри не стал спорить. Он не поблагодарил, не кивнул, не извинился снова. Он рванул мимо них, промчался по ступеням, едва не сбивая с полок уже не пыльные вазочки, — и только когда захлопнул за собой дверь в комнату Драко, впервые вдыхая по-настоящему. Снова пахло солью, снова пахло Драко. Ему снова было легче. Он снова мог дышать.