Пожалуйста, Драко.

За двадцать минут до интервью Гарри сидел перед огромным зеркалом в закулисной гримёрке редакции «Пророка» — и не моргал. Не шевелился. Не дышал. Слишком белая рубашка. Слишком шелковистая ткань, не его. Как будто чужое лицо в отражении, аккуратно подсвеченное мягким слоем пудры. Кто-то всё ещё порхал у его ушей, прикасаясь кисточкой к скулам, кто-то другой возился с манжетами на рубашке — но Гарри их не замечал. Он не слышал. Мир схлопнулся до узкого кадра: он сам, его отражение, и непонятный, бьющий из груди гул. Рубашка. Гребаная рубашка. Слишком гладкая, слишком формальная. Она обтягивала руки и плечи, сидела, как униформа — точная, безупречная. В ней не было ни капли его жизни. В ней не было Хогвартса. В ней не было Сириуса. Не было Фреда. Не было него самого. — Мистер Поттер, пожалуйста, поднимите подбородок, — раздалось где-то сбоку. Он повиновался. Вдох. Гарри потянулся к вороту, расстегнул верхнюю пуговицу. Слишком душно. Слишком плотно сидит. Слишком тихо. Он должен быть в порядке. Он должен говорить красиво. Улыбаться. Рядом будет сидеть Малфой. Его лицо. Его фамилия. Гарри Поттер снова лицо надежды, теперь — для вымирающих родов. Как же иронично, правда? Он закрыл глаза. Перед глазами сразу встала сцена: спальня, свет пробивающийся сквозь шторы, кожа Драко под ладонями, лёгкое дыхание у шеи, джем на тосте, ворчание Кричера. Щека, прижатая к его плечу. Шёпот: «Можно тебя поцеловать?..» Гарри дрогнул. Я хочу туда. Я хочу туда обратно. Я не хочу сюда. Он сжал подлокотники. Сейчас его выведут. Посадят под свет, направят то придурковатое перо Риты Скитер. Его спросят, кто будет его омегой, словно это не очевидно, словно Драко там не будет. Его спросят, как он решился. Его спросят, что он чувствует. А он? Он не чувствовал ничего, кроме тишины и паники. Паника в сердце, тишина в голове. Потому что вся жизнь превратилась в политический шаг, в фамилию, в контракт. Он зажмурился сильнее. Если бы сейчас, прямо сейчас, в дверь вошёл Драко — он бы встал и ушёл с ним. Плевать на интервью. Плевать на то, что скажут. Но дверь не открывалась и Драко не входил. И оставалось только зеркало. И слишком белая рубашка. И его собственное лицо — такое бледное, такое не своё — за двадцать минут до главного эфира магической части страны. — Поттер, ради Мерлина, перестаньте трогать волосы, — раздражённо выдохнул стилист, в очередной раз отступая на шаг с расчёской в одной руке и каким-то странно пахнущим эликсиром в другой. — Вы снова всё растрепали. Гарри не ответил. Он просто смотрел. На себя. В зеркало. И видел… не себя. Он видел всё, что не должно было быть: тень под глазами, застывшую линию губ, плечи, сведённые ближе друг к другу, словно он снова ждёт удара. Он не выглядел как герой. Не выглядел как символ. Даже не выглядел как человек, который решил, что готов к семье, к будущему, к спасению вымирающего рода. Он выглядел как мальчик, которого снова выбросили в пекло. — Мерлин, — процедил стилист, с силой втирая в пряди средство, — У вас волосы как у сумасшедшего гиппогрифа. Вы что, спали головой вниз? Гарри хотел ответить. Сказать, что, возможно, да — возможно, он и правда спал вверх ногами, потому что единственное утро за последние недели, которое он вообще мог назвать утренним, которое он помнил, он провёл в чужой постели, в чужом тепле, в той тишине, где не было места отражениям. Там он не видел себя в зеркале. Там он чувствовал, как дышит рядом кто-то живой, упрямый, тёплый. Там его волосы были в руках Драко, а не у этого ворчащего мага с гребнем. Он снова опустил глаза. Сириус… Сердце сжалось. Сириус справился бы? Наверное, да. Наверное, он бы стоял сейчас перед этим же зеркалом, наклонившись вперёд, с этой своей дерзкой усмешкой. Он бы закатил глаза и отпустил колкость. Он бы поправил воротник Гарри, сказал: «Сын Джеймса и Лили не будет выглядеть, как загнанный хорёк, Гарри. Подними голову, дыши и покажи этим идиотам, кто ты есть». Но Гарри не поднимал голову. Он не знал, кто он есть. Был ли он всё ещё сын Джеймса и Лили? Или теперь он — часть политического договора? Он не знал. Он знал только, что у него трясутся пальцы, что его тошнит от страха, и что где-то в Мэноре, среди тихих комнат и сдержанных взглядов, сидел несколько дней назад тот, о чьём имя Гарри не решается даже думать — потому что стоит подумать, и он встанет. Уйдёт. Бросит всё. И все равно думал так много. — Всё, — отрезал стилист. — Хватит. Пусть будет «естественная небрежность», это сейчас модно. Он отступил, оставив Гарри наедине с его отражением. Двадцать минут до интервью. Девятнадцать. Восемнадцать. А Гарри Поттер всё ещё сидел в белой рубашке, в окружении света, запахов, чужих голосов — и пытался вспомнить, как дышат те, кто не боится. — Привет, — тихо сказала Джинни, и только тогда Гарри понял, что он больше не один в комнате. Он не услышал, как открылась дверь. Не заметил, как она подошла. Только внезапная тяжесть и тепло на его спине, тонкие руки, обвившие его грудь, и подбородок, уткнувшийся в плечо, заставили очнуться. Джинни навалилась на него сзади, мягко, как будто обнимая, но чуть слишком близко, чуть слишком нуждаясь, чуть слишком навязчиво — как она делала всегда, когда чувствовала, что он ускользает. — Всё в порядке? — спросила Гермиона, стоя немного поодаль. Её голос был тихим. Гарри кивнул. Резко, словно по команде. Он чувствовал, как Джинни выдохнула, как её грудь прижалась к его спине. Он чувствовал, как ей важно это прикосновение. Ей нужно было быть рядом, чтобы поверить, что он всё ещё с ней. Гарри не обернулся. Не поцеловал её руку. Он просто кивнул — и снова опустил взгляд в пол. — У тебя осталось минут пятнадцать, — напомнила Гермиона мягко, подойдя ближе. — Нам нужно поговорить. Совсем недолго. — Говори, — выдохнул Гарри. Голос был глухой. Гермиона переглянулась с Роном, тот пожал плечами, сел на подлокотник кресла и молча уставился в стену. Джинни не отходила от Гарри — её руки всё ещё лежали у него на груди, будто она опасалась, что он просто исчезнет. Он был так близок к этому, если честно.  — Интервью будет важным, — продолжила Гермиона. — Ты должен быть аккуратным. Слова имеют значение, Гарри. Особенно теперь. Особенно когда фамилия Малфоя звучит рядом с твоей. Министр внимательно следит за ситуацией, а пресса только и ждёт, чтобы разорвать тебя на части. Гарри снова кивнул. Всё, что он мог. — Помни, ты не… — она запнулась, затем закончила мягко, но строго: — Ты не влюблён в него. Ни в коем случае. Ни словом, ни жестом, ни взглядом — ничего. Понимаешь? Это договор, это «честь». Это ужасно, но, Гарри. Ты пока что не принадлежишь себе. Он понимал. Он кивнул. — Ты должен выглядеть… разумно. Холодно, взвешенно. Как человек, исполняющий долг. Гарри, ты не герой романа. Ты символ, — она говорила почти извиняясь. — Мы оба знаем, что это несправедливо, но так нужно. — И следи за тем, что говорит Малфой, — хрипло вставил Рон. — Он не идиот, но… вспыльчивый. Не дай ему увести вас в болото. Если он начнёт язвить — смени тему. Или… ударь его, если нужно, пусть замолчит. Гарри усмехнулся уголком губ. Ударь его, если нужно… Только вот прикоснуться — это и было бы самым опасным. — Он умеет себя вести, — пробормотал он. — Лучше меня, наверное. — Это не важно, — сказала Гермиона. — Сегодня важно только то, чтобы ты выглядел достойно. Надёжно. Стратегически. Чтобы каждый, кто прочтёт или увидит это интервью, поверил: ты знаешь, что делаешь. И в ту же секунду Джинни прижалась к нему крепче, как будто её глаза это всё читали. Как будто она слышала только слово интервью и Малфой. Только имена. Только угрозу. Она не сказала ни слова. Только тише вдохнула, и Гарри снова кивнул, очень медленно. Он не знал, что делает. Но знал — кому это принесёт больше боли. И Гермиона хотела сказать ещё — о голосе, об интонациях, о том, как важно сохранять тепло в словах, когда речь идёт о продолжении рода. О том, как бы это ни было фальшиво — люди поверят в важность, если сказать это с дрожью в голосе. Но она не успела. — Гарри Поттер, ты серьёзно наденешь их? — вдруг сказала Джинни с тихим смешком и уже в следующую секунду легко развернула его на стуле, усевшись к нему на колени. Гарри вздрогнул, удивлённый резкостью её движения, но не сопротивлялся. Он был слишком в себе и не в себе. — Что? — глухо выдохнул он, пока Джинни протянула руку к его лицу и ловко сняла очки. — Эти штуки. Они… ну, ты знаешь. В них ты выглядишь, как школьник. Глупо, — Джинни прищурилась, вертя очки в руках, будто решала, не выбросить ли их. — Я бы не рисковала, Гарри. Ты должен показаться сильным. Уверенным. А не как какой-то… — она пожала плечами, — нелепый выпускник. Давай без них. В газете ты будешь выглядеть намного лучше. Гарри молчал. Просто смотрел на неё, с совершенно отрешённым лицом. Гермиона напряглась. — Джинни, — мягко, но с нажимом сказала она, — может, всё же стоит… — Он прекрасно выглядит и без них, — перебила та, наклоняясь ближе и поправляя ворот рубашки на его шее, при этом задевая его кожу пальцами. — Правда, Гарри? Он не ответил. Не потому что не согласен — потому что всё это ощущалось как что-то оторванное от реальности. Как будто не он сидел сейчас здесь, с женщиной на коленях, без очков, под прицелом чьих-то взглядов. Как будто всё происходящее касалось кого-то другого. Гарри Джеймса Поттера здесь как будто и не было вовсе. А Гермиона смотрела на него, и сердце её сжималось: он не сказал «да», не сказал «нет»… Он вообще ничего не сказал. И, пожалуй, это пугало её больше всего. Гарри чуть повернул голову в сторону окна. Свет в комнате был резкий, пыльный, отражался от стен и стеклянной поверхности столика, и Гарри вдруг подумал, как давно он не разговаривал с Роном один на один. По-настоящему. Без наблюдателей. Без Джинни, без Гермионы, без чужих голосов. — Девочки… — он прокашлялся, затем чуть тише, почти извиняющимся голосом добавил: — Можете нас оставить на минуту? Гермиона сразу посмотрела на него внимательно, чутко, оценивая, не случилось ли чего. Джинни же приподняла бровь. — Правда? — буркнула она, поднимаясь с его колен. — Только ты, Рон и твоя брутальная серьёзность? Он хотел бы улыбнуться, но не смог. Только выдохнул с благодарностью, когда она всё же поцеловала его в щёку — быстро, почти раздражённо — оставив на коже мягкий след помады с запахом клубники. Затем Джинни выпрямилась, забрала его очки со стола, покрутила их в пальцах. — Я оставлю их себе. На память о твоем унылом лице, — фыркнула она и, не дожидаясь ответа, направилась к двери. Гермиона задержалась чуть дольше. Взглядом — проникающим, тревожным — скользнула по Гарри, потом по Рону, но ничего не сказала. Просто кивнула и аккуратно прикрыла за собой дверь. На несколько мгновений воцарилась тишина. — Ну, — начал Рон, опершись локтями о край подоконника, — допрос окончен, подозреваемый остался наедине с адвокатом. Признавайся: кого убил на этот раз? Гарри не удержался. Улыбнулся. Настояще, впервые за весь день. Медленно потёр щёку, где Джинни оставила след, и мотнул головой. — Я скучал, — признался он тихо, с какой-то странной, упрямой честностью. — Очень скучал, Рон. Рон немного смутился. По-своему: по-мальчишески. Он почесал затылок, поднял плечо и изобразил кривую ухмылку. — Я тоже. Только ты, блин, исчезаешь как сраный авроратский призрак. Даже Гермиона не знала, где именно ты. Я уж думал, что ты в какой-нибудь ледяной норе, варишь себе чай на костях и шепчешь “смерть министерству”. Гарри хмыкнул. — Почти. Только костей не было. Чай тоже сомнительный. — А, ну тогда ладно. — Рон криво усмехнулся. — Главное, что не помешался окончательно. Они замолчали, но молчание это было неожиданно… уютным. Не глухим, не неловким. Просто пауза, в которой не требовалось срочно что-то исправлять. Рон и Гарри — временно вне войны, вне политики, вне решений. — Слушай, — Гарри снова заговорил. Медленно. — А если бы ты был на моём месте… Ну, вот это всё: роды, потомки, фамилии. Ты бы кого выбрал? Рон посмотрел на него с прищуром. — Я бы выбрал не быть на твоём месте, друг. И послал бы всех к Мерлину. Но ты… — он кивнул, — ты не в лучшем состоянии, так что… Я не осуждаю тебя. Ну… за Малфоя. Наверное, Гарри, он действительно не так плох. По крайней мере у Гермионы появился кто-то такой же занудный, чтобы обсуждать книги. А я рад, когда она рада.  Гарри улыбнулся. Он так сильно любил их. Всех, наверное.  Наверное, Драко чуточку больше? Гарри начал осторожно, будто боялся спугнуть собственные мысли. Поговорить об этом с Роном ему было очень важно.  — Ты знаешь… с Джинни в последнее время всё как-то… странно. Мы вместе, вроде бы, но я чувствую, что… что-то треснуло. Как заклинание, у которого осталась только форма, а содержания нет. Мы стараемся, я правда стараюсь… но всё — натянуто. Как старое покрывало, которое вот-вот порвётся. Он опустил взгляд, теребя ткань рубашки у запястья. Рон собирался что-то сказать — скорее всего, выдать один из тех редких, внезапно мудрых советов, что у него иногда бывали — но дверь распахнулась. — Поттер! — голос был резкий, громкий. — Время. Они вошли сразу: двое — из команды подготовки, ещё кто-то с кучей бумажек, кто-то с расписанием. Один схватил Гарри за локоть, другой за плечо. — Уже? — голос Гарри сорвался, но никто не обратил внимания. Рон встал, нахмурился, будто хотел вмешаться, но его уже вежливо, но твёрдо оттеснили к двери. Гарри лишь успел мельком взглянуть на него, полувиновато, полупанически. Потом всё понеслось. Коридоры — яркие, зеркальные, свет бьёт в лицо. Голоса вокруг — как будто сквозь толщу воды. Кто-то что-то поправляет у него на воротнике, кто-то снова бормочет про волосы, кто-то щёлкает пальцами, чтобы он улыбнулся. Он не улыбался. Они вошли в Большой зал. И в одно мгновение Гарри стало плохо. Не просто неловко, не просто тревожно. А по-настоящему — плохо. В животе сжалось, словно подступила рвота, руки стали липкими, сердце сжалось в сухой, жёсткий ком. Всё вокруг — яркое, шумное, ослепительное. Аплодисменты. Слишком много аплодисментов. Слишком много света, слишком много лиц, слишком много магии в воздухе. Как в тот день, когда погиб Сириус. Когда всё обрушилось, а он всё ещё стоял. Тогда он стоял. Сейчас — он едва держался на ногах. Он увидел её. Риту. Скитер. Улыбающуюся. Щёлкающую пером по своему мерзкому блокноту. И — его. На мягком диване, будто на троне, сидел Драко Малфой. И он даже не смотрел на Гарри. Ни одним взглядом и ни на секунду. Это поранило. Болью новой, неуместной, неожиданной. Гарри пошатнулся. Его кто-то подтолкнул — он даже не заметил, кто. Кто-то шепнул «слева, рядом с  Малфоем», и он пошёл. На автомате. Словно сам себя вёл. Словно его снова прокляли. Он поднял руку и махнул, затем кивнул. Толпа захлопала. Кто-то вскрикнул. Кто-то выкрикнул вопрос. Свет закружился. Магия защекотала кожу. Он не может дышать. Он сел. Присел, точнее — слишком быстро, со слишком напряжённой спиной, словно неловкий школьник на экзамене. И рядом — Драко. Всё тот же. Безупречный. Холодный. Не смотрит. А Гарри… Гарри сжал колени. Закрыл глаза на мгновение, чтобы не расплакаться.  Отличный, блять, день.  — Итак, — Рита Скитер чуть склонила голову, её зелёные, как у хищной птицы, глаза мягко блестели сквозь линзы очков, — Начинаем с простого, Гарри. Позволь, так тебя называть? Мы ведь давно знакомы, — она говорила медленно, тянуще, как будто мурлыкала — или плела паутину. Её голос обволакивал, почти убаюкивал, но Гарри не обманулся ни на секунду. Он не ответил сразу, лишь кивнул, всё ещё не глядя ни на неё, ни на Драко. — Хорошо. Тогда скажи нам, пожалуйста, как ты себя чувствуешь? Мы все знаем, что последние месяцы были не самыми простыми. Ты выглядишь… — она сделала искусственную паузу, улыбнулась с намёком на заботу, — …уставшим, но собранным. Как ты справляешься, Гарри? Гарри почувствовал, как ладони сжались. Слишком общо. Слишком… безопасно. — Нормально, — выдавил он, хрипловато. — Справляюсь, как могу. Спасибо. Рита кивнула, как будто сочувствовала, как будто ей было не всё равно. — Прекрасно. Это вдохновляет многих, знаешь ли. Особенно в наше время, когда стабильность — такой хрупкий дар, — она перелистнула страницу в блокноте. — Но ведь ты сегодня не один, — Лёгкий жест в сторону. — Драко Малфой, как ты себя чувствуешь? Драко не шелохнулся. Его поза была почти царственной — рука на подлокотнике, пальцы сцеплены. Он повернулся к ней лишь наполовину, лениво, будто его только что разбудили. — Восхитительно, — сказал он. Ровно. Чётко. — Особенно с учётом того, что до недавнего времени о моём роде писали как о «исторической аристократии, медленно умирающей под гнётом собственной славы». Рад оказаться на страницах живым. Смех в зале. Несильный, вежливый. Гарри почти не моргнул. Драко снова даже не посмотрел на него. Рита улыбнулась шире. — Ах, вы оба такие остроумные! Чудесно видеть, что между вами… — пауза, — …есть контакт, — она не произнесла слова «близость». Не произнесла слова «связь». Но все вокруг него об этом уже подумали. — Расскажите, как вы познакомились ближе после войны? — невинно продолжила она, всё ещё мягко. — Ведь многие удивлены. Насколько я помню, в школе вы, скажем так… не были лучшими друзьями. Гарри почувствовал, как дыхание уходит снова. Он чуть повернул голову, смотря на край рубашки Драко. Он такой красивый. — Мы встретились… в момент, когда это было важно. Для нас обоих, — сказал он глухо. Драко медленно выдохнул. — О, да, — отозвался он. — Поттер — мастер оказаться в нужный момент в нужном месте. Особенно когда всё рушится. Рита заулыбалась, как будто дети только что признались ей в первой любви. — Какие трогательные слова. Скажи, Гарри… а когда ты понял, что хочешь, чтобы Малфой стал частью твоего… официального выбора? Вот оно. Гарри почувствовал, как время замерло. Зал словно затаил дыхание. Он услышал собственное сердцебиение. И понял — всё началось. Он моргнул. Медленно. Поднял взгляд и посмотрел в зал — туда, где сливались в одно целое лица, вспышки камер, легкий гул публики. Где-то там должны были быть Рон и Гермиона. Джинни. Где-то там — кто-то, кто скажет, что всё хорошо, что всё правильно, что он не один. Он нашёл Гермиону. Её глаза были прикованы к нему, напряжённые, строгие, настороженные. Он заметил, как её губы шевелятся, будто она шепчет что-то, как будто хочет внушить ему правильный ответ. Он почти услышал: не признавайся, не делай шаг вперёд, не сейчас, не здесь. А потом — с той стороны, где был свет, и где стояли другие журналисты — ему померещился силуэт. Высокий. В кожаной куртке. Слишком дерзкий, слишком живой. Привидение. Гарри показалось, что Сириус стоит, прислонившись к стене, и усмехается. Легко, немного горько. В его взгляде будто бы читалось: ты справляешься, как можешь. Ну и что, если снова облажаешься? Главное — по-настоящему. У Гарри закружилась голова. Он опустил взгляд. Пальцы дрогнули. Именно в этот момент Драко наклонился вперёд. Не слишком резко, почти небрежно. Он посмотрел на Риту с ленивым спокойствием, будто наслаждался вниманием, будто эта сцена — его стихия. — Гарри не должен отвечать, — произнёс он ровно. — Не на этот вопрос. Это ведь моя фамилия, правда? — пауза. Лёгкий смешок в зале. Драко продолжил: — Род Блэков… был для него важен. Пусть и не все представители этого рода были достойны, — он на секунду взглянул на Гарри, и в его взгляде не было ни высокомерия, ни фальши. — Но кто был ему ближе, чем его крёстный? Кто был… семьёй, когда её не было? — он позволил словам повиснуть в воздухе. — Этот выбор — не стратегический. Это не часть политики или контракта. Это… память. Личное. Второй шанс роду Блэков. Рита чуть приподняла брови, одобрительно склонив голову. Она была довольна. Такой ответ ей нравился: в нём было всё — и эмоции, и история, и намёк на трагедию. — Как трогательно, — протянула она. — Значит, вас связывает… нечто большее, чем обычный контракт? Драко медленно развернул плечи к Гарри, и только тогда — тихо, почти невидимо — их колени соприкоснулись. Это было мимолётное касание. Незаметное. Но Гарри словно вдохнул впервые за весь этот день. Он посмотрел на Драко. Тот всё ещё смотрел в зал, на Риту, но губы его чуть дрогнули — будто намек на улыбку. И в этой точке — в мельчайшем касании и словах, за которые Гарри не пришлось отвечать самому, — страх отступил. Совсем немного. Но этого хватило, чтобы не сбежать. — Но скажи, Гарри, — Рита наклонилась чуть вперёд, сцепив пальцы в замок и покачивая сверкающим пером. — Неужели тебя ни разу не посещала мысль… что всё это — не более чем… ну… маленькая личная расплата? — её глаза сверкали. Голос — мягкий, вкрадчивый. В зале на секунду повисла тишина, как перед чем-то щекотливо неприличным. — Что Малфой… простите, Драко… — Рита улыбнулась. — Сейчас, по сути, полностью зависит от твоего решения, твоей доброй воли. Тогда, в школе, он был тем, кто… как бы это сказать… обижал тебя. А теперь — ты спасаешь его род, фамилию. Разве это не месть? Красивая, чистокровная, утончённая? Гарри моргнул. Раз. Второй. Он посмотрел на неё — слишком пристально, слишком долго. Его губы сжались, будто он действительно собирался ответить жёстко. Но потом — выдох. И очень ровный голос, почти без эмоций: — После войны, Рита, мне совсем не хотелось мстить. Никому. Я был… слишком уставшим. Рита приподняла брови. Её перо застыла на полпути к бумаге. — И слишком сломанным, — добавил Гарри. — Чтобы искать кого-то для мести, — он обернулся. Посмотрел на Драко — не в глаза, а ниже, куда-то в район его руки, которая всё ещё лежала на колене. Потом снова на Риту. — Драко не виноват в моих потерях. Он потерял достаточно своих. И уж точно не заслужил того, чтобы быть козлом отпущения. Скитер выдохнула. Словно ждала совсем другого. Такой ответ ей уже не нравился. — Ну… — она немного обиженно хмыкнула. — Как по-взрослому. Как… благородно. А ты, Малфой? Прости… Драко. Что скажешь? Она резко переключила внимание, будто интуитивно понимая, что из Гарри больше сегодня не вытащит ни одного громкого заголовка. Драко лениво поднял взгляд. Он не спешил с ответом — словно давал Рите время сама утонуть в собственной провокации. — А я скажу, — тихо, почти с усмешкой начал он, — что если бы Гарри Поттер действительно хотел отомстить… он бы не приходил в мой дом, чтобы спрашивать, как я спал. Рита замерла. — Если это месть, — продолжил Драко с кривой усмешкой, — то, наверное, самый странный её способ. В зале кто-то тихо рассмеялся. Вспышки камер ожили. А Гарри впервые за всё интервью слегка улыбнулся. Не глазами — только уголками губ. Потому что это был ответ, который он никогда бы не смог произнести вслух. А Драко — смог. — Вопрос, который, я уверена, интересует всех, — мурлычет Рита, и в зале воцаряется та самая напряжённая тишина, предвкушающая сенсацию, — когда же вы планируете связать свои узы браком? Гарри подался вперёд. Он моргнул, будто не понял. А потом — понял слишком хорошо. — Что?.. — вырвалось слишком резко. — Простите, что Вы сказали? Рита, сияя, даже не притворяется, будто удивлена. Её улыбка хищная. — О, Гарри, прошу… ты же не всерьёз надеешься зачать ребёнка с представителем древнего чистокровного рода вне брака? Это было бы не только… — она на секунду подбирает слово, — непрактично, но и, смею сказать, оскорбительно. Как для традиций, так и для законов. Для всего Магического Лондона, — она отклоняется назад, театрально раскидывая руки. — К тому же… — Рита опускает взгляд к блокноту. — Ваш контракт с Министерством прямо предусматривает, что в случае успеха… союз должен быть закреплён официально. Гарри ощутимо побледнел. Он открыл рот, будто собирался что-то сказать, но не знал, с чего начать. Джинни. Дом. Всё это рушилось где-то внутри груди. — Я… — он прокашлялся. — Мы не обсуждали пока… — На самом деле, обсуждали, — небрежно перебивает его Драко, не глядя ни на кого, кроме Риты. — Мы решили, что сначала хотим быть уверены в том, что я действительно ношу ребёнка. И уже после заключим магический брак. Словно это не сводит с ума. Словно это просто административный вопрос. Гарри замер, как под ледяным душем. Он даже не сразу понял, насколько это был изящный, безупречный выпад. Потому что Драко произнёс его с такой небрежной лёгкостью, будто всё это — не спектакль. Рита ахнула с идеальной степенью изумления. — А разве беременность уже возможна? — её голос дрогнул от восторга. — О, так у вас уже была близость? Гарри вскинул голову. Его лицо пошло пятнами. Он судорожно вдохнул, собираясь что-то сказать — что-то между «это не ваше дело» и «к чёрту всё это», но Драко опять обогнал его. — Нет. Одно слово. Абсолютная, холодная, величественная ложь. Рита чуть приоткрыла рот. — Никаких вспышек страсти? Никаких горячих прикосновений? — на её лице сияет похабное ликование. — К сожалению, нет, — снова спокойно отвечает Драко, глядя куда-то за спину журналистки. — Мы… бережно относимся к планированию. Гарри моргнул. Медленно перевёл взгляд на него. На его расслабленную позу, на чуть прищуренные глаза, на тончайшую ухмылку, играющую в уголках губ. Он вспомнил ночи. Губы. Поцелуи. Живот. И то, как Драко массировал ему волосы и шептал: «Не можно, Поттер. А нужно.» Ложь была безукоризненной. Но только между ними двоими она звучала как признание. — Но, Гарри, — продолжает Рита с идеально отточенной мягкостью, и её перо уже нетерпеливо вздрагивает на краю блокнота, как собака перед командой «фас», — все же знают, что вы… встречаетесь с Джиневрой Уизли. Такая крепкая пара, насколько мы понимали. И… — она делает невинную паузу, — что же она думает обо всём этом? Драко замер. Он будто знал, что вопрос прозвучит, но даже он не был готов услышать его вслух — в этом позолоченном зале, среди цветов и журналистов, перед вспышками камер и магических камер. Гарри вжал плечи, будто всё вокруг стало слишком тесным. Он выдохнул, не поднимая глаз: — Джинни… — в горле пересохло. — Джинни не рада участвовать в этом, разумеется. Это сложно для неё. Для нас обоих. Но… — Гарри поднял голову, глядя в темно-зелёный потолок, будто там можно было найти спасение. — Она всё ещё со мной. Мы… мы всё ещё вместе. Когда всё это закончится, — он слабо усмехнулся, — всё вернётся как обычно. Мы будем счастливы. Как раньше. Молчание. Рита не перебивает. Она знает, что пауза — куда красноречивее слов. Драко медленно отворачивается, подбородок чуть приподнят, глаза куда-то в сторону. Ни одной эмоции на лице. Ни тени движения. Как статуя. И только Гарри, не дождавшись ответа, не услышав ни насмешки, ни реплики, вдруг слышит, как зашуршало перо. Оно царапает бумагу с такой скоростью, будто у него вот-вот закончатся чернила, и надо срочно — срочно — запечатлеть всё. Слова. Подтексты. Ошибки. Гарри резко втянул воздух. Он понял. Он понял в один миг, так, как бывает только на поле боя: поздно. Ошибка уже совершена. Слова уже брошены в огонь. В него вонзили кинжал и начали медленно прокручивать. «Когда всё закончится…» «Мы будем счастливы…» Он только что назвал Драко — временным. Проектом. Механизмом. И кто бы ни знал правду — сам Драко, Гермиона, даже, может быть, Рон — никто, кроме них, не знал, что это была ложь. И что она ранила. А Драко не смотрит на него. Он даже не дышит. Интервью заканчивалось с искусной, отрепетированной лёгкостью: Рита громко поблагодарила обоих за откровенность, назвала Гарри «человеком чести», а Драко — «новым лицом старой фамилии». Камеры погасли не сразу, свет всё ещё бил в глаза, аплодисменты запоздало и смущённо проскользнули по залу, словно кто-то вынул пробку из плотно закупоренной бутылки. Всё было будто в воде — тускло, приглушённо, смазанно. Гарри сидел, сжав кулаки на коленях, и не слышал, как его благодарят. Он чувствовал только, как колени дрожат, как ворот рубашки душит, как пальцы онемели от напряжения. Как его тошнит от собственного голоса. Когда все начали вставать, когда вспыхнули первые фразы про «отличное выступление» и «героический выбор», Гарри машинально поклонился, сделал шаг назад, шаг вбок, нащупал выход — как будто бежал. Почти. — Извините, — шепчет он кому-то из организаторов, из тех, кто стоял за кулисами с папками, бумагами, графиками. — Простите, пожалуйста… можно мне увидеться с Драко? На пару минут. Пожалуйста. Он не знает, кому говорит. Просто смотрит в лицо — первое попавшееся. А в ответ — только сдержанная вежливость и лёгкое сочувствие, которое, почему-то, ранит сильнее, чем отказ: — Сейчас, конечно, нет. Но через пару дней вы увидитесь. Обязательно. — Через… — Гарри осекается. — Через пару дней? Почему не сейчас? Он же… Я… я должен… Что будет через пару дней? — он запутался. Он не знает, что именно он должен, но он уверен, что должен. Должен говорить с ним. Должен извиниться. Должен объяснить. Должен попытаться все исправить, пока Драко не надумал себе чего-то страшного. Пока Драко не оттолкнул его так далеко за этот провал. Драко. Драко. Драко. Пожалуйста. Драко, пожалуйста. Но никто ничего не объясняет ему. Гарри остаётся стоять в углу. Один. В гудящей пустоте после толпы. Он ощущает, как сердце глухо и тяжело бьётся в груди, как горло сдавлено, как глаза будто пекут от внутри, но он не может позволить себе ни слёз, ни крика, ни слабости. Не здесь. Не сейчас. Но всё сжимается. Всё выворачивается изнутри. Потому что перед глазами встаёт то лицо — спокойное, холодное, отстранённое. Драко, отворачивающийся от него. Рита, мурчащая про Джинни. Сириус, мерцающий призраком в толпе, и Гарри почти протянул к нему руку. Почти. Сириус Блэк был мертв. Ты же Поттер. Ты же не должен так. Ты же… должен быть сильным. Он опускается на скамью в коридоре, пряча лицо в ладонях. Он даже не слышит, что кто-то зовёт его по имени. Он не может больше быть здесь. Ему хочется просто исчезнуть. Стать дымом. Раствориться. Или хотя бы уснуть, чтобы не чувствовать себя тем, кем он стал. Гарри Поттер. Герой войны. Абсолютный, блять, провал. Гарри не успел даже подняться со скамьи, не успел вернуть себе дыхание, не успел собрать себя обратно в одно целое, как дверь распахнулась с тем порывом, что всегда был Джинни. Она ворвалась, как летний ветер — слишком яркая, слишком быстрая, слишком настоящая, когда весь мир внутри него был разбит и шатался на треснувших осколках. — Гарри! — её голос — звонкий, радостный, почти хохочущий. — О, Гарри, ты видел, да? Видел, как они хлопали?! Ты — ты просто чудо, ты справился, ты… — она бросилась к нему, опустилась на колени, уселась к нему на бедро, обвила руками за шею, расцеловывая лицо — щёку, лоб, нос. Губы. Она пахла чем-то сладким, резким, как парфюм, которым она пользовалась на праздниках. Розы. Гарри так ненавидел розы. Ему очень нравились пионы. Голос её дрожал от счастья: — Так ты… ты ведь признался, да? Что Малфой — временно, что всё это из-за Совета, что ты всё ещё мой. Что когда всё закончится — всё вернётся обратно, как было. Мы, Гарри. Мы! У нас всё будет хорошо! А он… он не отвечал. Он не мог. Его руки остались безвольно на коленях, дыхание — в горле, как камень. Он не поцеловал её в ответ. Не улыбнулся. Не обнял. Он просто… смотрел. Смотрел прямо перед собой, пока у него на плечах не сжались горячие и восторженные ладони, пока губы Джинни не коснулись его виска, пока голос её не зазвенел ещё радостнее, ещё ближе. Он чувствовал, как под пальцами дрожит мир. Как всё трещит. Он почти застонал — не от боли, а от усталости. От невозможности быть тем, кем она хотела его видеть. Он только поднял голову. И увидел. Гермиона. У дверного косяка. Слишком бледная. Рядом с ней Рон. И — немного в стороне — Драко. Стоял. В пальто, чужом, не своём. Без шарфа, без гордости. Смотрел. Прямо на них. Несколько бесконечных секунд. — Выглядишь отвратительно глупо без очков, Поттер, — и, не сказав больше ни слова, просто ушёл. Быстро, молча, будто исчез, как тень. Только краем глаза Гарри увидел, как его пальцы дрожат, как он чуть дёрнул плечом — или, может, это показалось. — Он… — Гермиона медленно, почти не двигая губами, прошептала, подходя ближе. — Он выпросил у сопровождающего встречу. Сказал, что ему плохо. Что… очень нужно поговорить. Гарри перестал дышать. Он буквально. Перестал. Дышать. Все звуки — исчезли. Все мысли — вымерли. Сердце — застыло. Он чувствовал, как тело покачнулось под Джинни, как будто она — лишний вес, как будто всё слишком тяжело. Он не мог пошевелиться. Только смотрел на дверь, в которой исчез Драко, как будто за ней осталась его единственная, последняя возможность не потерять всё. Он терял.  То, к чему он коснулся, снова разрушалось. А еще это была абсолютно его, блять, и ничья больше вина. Он виноват настолько, что трясутся руки и он абсолютно не понимает что будет делать дальше. Что-то нужно. Обязательно нужно. Он не может оставить все так. Он не— Пожалуйста, Драко.